Ты спасешь меня?

      Акутагава почти тащил за собой безвольного Ацуши. Весть о том, что их учитель больше не очнется, вновь приподнес им Куникида. Теперь этот мужчина навсегда привязан в мыслях мальчишек с образом смерти. Накаджима снова разнылся, и Рюноске это злило, потому что сам он не мог выказать ту бурю, что разносила его душу на щепки — родители часто ему говорили раньше: заплачешь — сестренка тоже расстроится. И сестры рядом нет, а плакать не выходит: какой-то образ человека, готового расплакаться при первой возможности, всегда висит над плечом.       Акутагава хотел увидеть своего учителя в последний раз. И Ацуши должен быть там, потому что Дадзай любил его больше. Потом, если их позовут на кремацию, это будет уже не их прощание, а формальность целого общества, которое так устанавливает факт — человек был.       — Соберись! — рыкнул на рыдающего Ацуши мальчик. — Я открываю дверь. Что сказал бы учитель Дадзай, если бы увидел тебя опять в слезах?!       Больно и завидно, когда сам хочешь плакать, но не можешь. Акутагава сделал глубокий вдох и распахнул дверь в лазарет. Одна койка была занята мальчиком, которого принес Дадзай. Малыш крепко спал, обхватив забинтованную руку. Другая койка была огорожена ширмами. Мальчики зашли туда. Многочисленные машины, толкающие кровь по венам парня и наполняющие его грудь кислородом, тянули свои холодные провода и трубки, окутывая тело. Его отключат через несколько часов, Куникида сказал, что в нем уже нет души, мозг не работает.       — Учитель Дадзай, — тихо и робко, но со слабой надеждой, что его все-таки услышат, прошептал Акутагава, — мы пришли. Я продолжу ваши тренировки, чтобы однажды отомстить мафии.       Рюноске грубо подтолкнул Ацуши, который при виде умиротворенного наставника стал плакать еще сильнее. Нельзя допустить, чтобы Накаджима потом сожалел о том, что не сказал последних слов учителю, который всегда в него верил и подбадривал.       — Учитель, я — мальчик упал на колени рядом с койкой, — не буду больше плакать, я тоже буду тренироваться.       Акутагава похлопал его по плечу. Теперь он опять старший, и Ацуши, и Гин, и, возможно, дети, спасенные Дадзаем, будут снова смотреть на него, он отвечает за них. Заболеют они, расстроятся или станет им скучно — поможет Рюноске. Единственный взрослый, которому он мог доверить их жизни, умер, а остальные старшие снова лишь принесли ему весть об этом.       — Акутагава? — слабо позвали, — ты тоже умер?       Мальчик резко вскинул голову, подумав, что он принял желаемое за действительность. Но нет! Дадзай приоткрыл глаза и приподнял в удивлении брови.       — Тебя-то как угораздило. И вообще я же шел в тренажерный зал… — он говорил самый настоящий бред, но какое счастье было слышать его.       — Ацуши! — сдавленно, крикнул Рюноске. — Он жив! Беги к Йосано!       Накаджима растеряно встал. Глаза его были такими большими от удивления и неосознанной радости, что красивый переход цвета на его радужке можно было увидеть полностью. Хватаясь за все поверхности, мальчишка заковылял к двери доктора.       Дадзай медленно поднял руку, посмотрел на то, как от дрожащей кисти идут капельницы. Нашарил на плече бинты, а потом прикрыл глаза, силясь что-то осознать.       — Похоже, меня спасла трезвость. Пить больше не буду.       Открыв глаза, Осаму увидел, что Акутагава изо всех сил трет глаза.       — Плачешь? — Дадзай ухмыльнулся.       — Нет, — хотя по голосу было понятно, что еще мгновение и мальчишка заплачет, не скрываясь, — у меня аллергия на химию.       — А я все ждал, когда ты хоть какую-нибудь эмоцию покажешь, сухарь. Значит буду умирать почаще, — Дадзай хотел засмеяться, но замолк — сил не хватило.       В лазарет вбежала Йосано. Увидев Осаму в сознании, она оглянулась на Ацуши с удивлением, видимо, думала, что тот лгал. Дадзай чуть приподнял руку, но тут же опустил, тело было тяжелым, хотелось спать. Женщина засуетилась вокруг ожившего пациента.       Ацуши убежал куда-то, а через пять минут в лазарет ввалилось чуть ли не все Агентство. Акутагава все это время стоял рядом, боясь отвести глаза от учителя, имеющего склонность исчезать.       — Акутагава, где Кью и Кёка? — Дадзай снова открыл глаза и с тревогой посмотрел на ученика.       — Кью здесь, в лазарете. А Кёка дома с Гин, она присмотрит за ней.       — До моего восстановления ты отвечаешь за них.       Дадзай уснул. То ли дорога к лазарету была слишком тяжелой и длинной, то ли счастье отбирает слишком много сил, но хотелось спать. Глаза закрывать было страшно, но почему-то теперь он верил, что встретиться с Одой и Чуей он так не сможет. По крайней мере не сейчас.