Demon Slayer.

Во второй раз в своей недолгой жизни Готай пересекает рубежи родных степей. Но теперь всё иначе. Он больше не следует за своим ханом — теперь он сам, избранник Отца-Небо, ведёт за собой свой народ. Тяжесть этой ноши давит на него как непроходимая тьма, словно каждый шаг его — это шаг в пропасть, где за каждым движением следят тысячи глаз. Орда, вечно беспокойная, сурово судит его поступки, и Готай знает: малейшее колебание может обернуться катастрофой. Он должен действовать решительно, смело, будто в его руках не только судьба орков, но и его собственная душа. В этих действиях — нечто большее, чем месть за Курака. Это вопрос существования, вопрос того, сможет ли он, Готай, доказать свою правоту, свой долг, своё предназначение. — Отец-Небо! — молится он, глядя в небо, которое всегда казалось таким далеким, холодным, как и его мысли. — Дай мне мудрость твою, дабы я мог пронзить свой клинок в сердце врага. Отомсти за Курака, убей Аларика! — голос его дрожит, а в душе разгорается неуёмное пламя, пламя отчаяния и надежды. — Память о Куньяке даёт нам силу, — говорит он, словно убеждая не только своих воинов, но и себя самого. — А битва эта — не только за Курака, не только за меня... Это за всех орков! Его мысли тяжелеют, как железные цепи, что сковывают его разум. Месть давит на него своим грузом, но он знает: отступить он не может. Теперь он — лидер, он ведёт народ, и каждый шаг его — это шаг в бездну, где нет места ошибкам. Мы с Готаем находились у замка орков, что назывался Уалзак. Город был старый, с мрачными стенами, за которыми скрывалась армия. Рядом с ним стояла небольшая группа Тёмных эльфов — таинственных, чуждых существ, охраняющих ресурсы и артефакты. Подойдя к ним, я ощущал странную тяжесть в воздухе, словно что-то неотвратимое нависло над нами. И всё же, когда они увидели меня, они тут же склонились. — Я предлагаю вам пойти со мной, чтобы мы смогли уничтожить демонов и их фанатиков, — сказал я, понимая, что за этими словами скрывается нечто большее. Что демоны — это лишь внешняя угроза, а настоящая битва будет в душе каждого из нас. — Мы пойдём за тобой, владыка, — тихо ответил один из них, и в этом согласии было что-то пугающее, словно они видели во мне не только лидера, но и того, кто приведёт их к гибели. Ко мне присоединились двести минотавров, орда ассасинов и три владычицы теней. С их помощью армия стала ещё сильнее, но вместе с тем — и груз ответственности. Я вернулся в Уалзак, и в голове всё снова и снова крутились мысли о предстоящем сражении. — Что там? — спросил Готай, и в его глазах я увидел отражение того же страха, что гложет и меня. — Я выдвигаюсь вперёд, — сказал я, будто это было не моё решение, а нечто, навязанное мне судьбой. — Буду пополнять армию и убивать демонов. — Хорошо, — ответил он. — А я отправлюсь, чтобы уничтожить города Империи. Мы должны нанести удар первыми. — Договорились. Теперь перед Готаем стоит последняя, главная задача: уничтожить все вражеские города. Но победы, хоть и окрыляют, заставляют забывать об осторожности. Эта ошибка свойственна многим, но для некоторых она становится смертельной. Люди, эти слабые создания, до сих пор считают, что орки слабы, брошены на колени. Империя, как всегда, полна самонадеянности. Но Готай думает иначе. И он знает: придёт день, когда он докажет им всем, как глубоко они заблуждаются. Вновь взобравшись на своего ящера, я отправился на очередную схватку с демонами, не только для того, чтобы очистить землю от этой нечисти, но и для того, чтобы пополнить свою армию, что великую силу обретала, готовясь к великой битве. Что же до Готая, то он, столь же решительный, как всегда, нанял одного из своих вассалов — орка, наделённого властью и силой, — и передал ему в командование отряд гоблинов. Но и этого было недостаточно: Готай, всегда стремящийся к большему, отправился к руднику, понимая, что без крепкого ресурса ему не достичь своих целей. Тем временем его вассал, не теряя времени, направился к ближайшим гоблинам, что обитали неподалёку. Те, как будто ожидали этого, поспешили присоединиться, и вот уже целых 106 единиц пополнили его ряды. Дальше его путь лежал к лесопилке, которую он занял с той же лёгкостью, с какой многие могли бы пройти по тропе, не замечая окружающих опасностей. Он собрал древесину, вернулся в Уалзак и нанял ещё солдат, превратив своих гоблинов в трапперов. Вооружившись таким образом, он вновь направился к Готаю, передав ему всю армию, оставив у себя лишь одного траппера. Готай, получив эти подкрепления, не замедлил и вскоре отправился крушить города Империи фанатиков, что, как знал он, держались лишь на страхе перед демонами. Но едва он двинулся вперёд, как перед ним внезапно появились демоны. Никто не заметил их приближения — ни я, ни мои воины. Они пришли, словно тени, как ночная буря, что надвигается без предупреждения. — Демоны?! — вскричал кто-то, — Отче-Небо, врата Шио открылись! Силы твою призываем! — Мать-Земля, помоги нам! — Готай, вздымая свой клинок к небесам, призывал силы природы: — В бой, убить их всех! — Орки здесь? — пронеслось между демонами. — В наших планах их не было! — Заткнись! — ответил один из них, — Готовься к бою! Когда они в бешенстве, это страшно. — За детей! — раздались крики. — За Готая хана! И начался бой. Армия Готая, состоящая из 194 трапперов, 67 боевых кентавров, 105 орочьих воинов и 15 шаманок, ринулась в яростную схватку. На их пути стояли 20 адских гончих, 7 суккубов, орда огненных демонов и более сотни тех, что олицетворяли саму тьму. Бой был жестокий и беспощадный, как волны, разбивающие скалы во время шторма. Готай одержал победу, но даже в этой победе был оттенок горечи — одного траппера он потерял. В Уалзаке был нанят ещё один вассал орков, имевший в своём распоряжении одного траппера и тележку с оружием. Ему же была поручена баллиста — два колёсных аппарата, которые он должен был доставить Готаю. И вот, исполнив порученное, он не только передал всё необходимое, но и посетил хижину, где ему указали местонахождение ресурсов и артефактов. Недалеко от Готая находилась шахта для добычи пороха, охраняемая обсидиановой ордой големов. Не теряя времени, он вступил в бой с ними и, сразив их без потерь, захватил шахту. Но на этом его путь не окончен. Готай наткнулся на крестьянские хижины Империи Грифона. В его душе вспыхнуло желание мести, и он принял решение: деревни должны быть уничтожены. Поджигая их, он отдавал долг своему демоническому наследию и вершил месть за убийство Курака. — Спи, Мать-Земля, — тихо проговорил он, глядя на пламя, охватившее деревни. — Должен Готай все деревни Грифона спалить. Ты снова зарастёшь, а они ответить должны за то, что делали твоих детей рабами. Пусть голод узнает их. Готай, мрачный и угрюмый, сжимал рукоять своего оружия, погружённый в тягостные размышления. Необыкновенная тяжесть легла на его сердце. Он понимал, что пришло время действовать не просто как воину, но как судьбоносной силе. Перед ним стояла не задача уничтожения одного города, нет, — он должен был выжечь страх в душах людей Империи. Какой же урок преподаст он Стальным мужам? Как внушит им такую глубину страха, чтобы у них отнялось желание владеть рабами? "Да," — тихо, почти не слышно, произнёс он самому себе, — "я сожгу всё, что встретится на пути. Пусть их страх станет таким же жгучим, как это пламя. Империя Грифона получит такой шрам, что ни одно поколение не забудет его. Будут знать, каковы орки. Пусть наши кости лежат в земле, но имя наше будет жить в их ночных кошмарах. Они увидят, что с нами нельзя обращаться, как с псами". И это было не просто желание мести, это было что-то большее. Как будто весь его род, все его предки, все те, кто страдал под игом Империи, жили теперь в его теле, в его ненависти, в его решимости. Он чувствовал их дыхание за спиной, видел их призрачные лица, и это придавало ему силу. Продвигаясь дальше, Готай наткнулся на шахту для добычи пороха. Как страж её, стоял имперский вассал. Его армия была крепкой, но это не имело значения. Готай смотрел на неё, как на досадное препятствие, и без малейшего колебания принял бой. Вскоре вассал был повержен, а его армия, состоявшая из одного грифона, 19 арбалетчиков, 12 лучников, 10 мечников и орды ополченцев, растаяла в пыли войны, как мелкий прах, унесённый ветром. Ничто не могло остановить его теперь. Вперёд, всегда вперёд. На горизонте показался ещё один вассал, стремящийся добежать до города Пепел, но даже страх перед грядущим сражением не мог ускорить его шаги. Готай нагнал его с той неумолимостью, что присуща лишь смерти. И в этом холодном мгновении, когда его враг уже понимал, что спасения нет, произошло неизбежное — вассал был убит. И не только он, но и ополченец, что сопровождал его. Они пали, как те, кто сражались не за жизнь, а за бессмысленную идею. Но и это не всё. Готай, не останавливаясь, направился к самому городу. Город Пепел, словно призрачное видение, возник перед ним, но уже не был тем местом, что могло противостоять его силе. Город охранялся ещё одним вассалом, чья армия насчитывала всего 10 мечников и одного ополченца. Бой был недолгим, а исход предсказуем. Как и все предыдущие, этот вассал пал перед лицом беспощадной силы Готая. И вот, когда последний враг был повержен, Готай, стоя посреди пустого и безмолвного города, вглядывался в его тёмные улочки. Он видел перед собой этот город, видел его, как раненое животное, готовое к последнему удару. "Этот город надо сжечь дотла," — сказал он, глядя куда-то вдаль, будто говорил с кем-то, кого больше нет, — "Рана должна быть глубокой и долго не заживать. Пусть люди запомнят нас. Пусть их потомки шёпотом рассказывают о том дне, когда орки показали, что с нами нельзя обращаться, как с псами. Пусть пламя очистит их сердца от лжи и гордыни. Пусть страх станет их вечным спутником." И город погрузился в огонь, и на миг всё вокруг стихло. И в этом молчании, среди яростного пламени, в сердце Готая было что-то большее, чем просто удовлетворение. Это был конец — и начало. Готай стоял среди руин разрушенного города, ощущая холодное прикосновение опустошённой земли под ногами. Вдали темнел портал, охраняемый ревнителями веры — преданными фанатиками, готовыми отдать свои жизни за свои заблуждения. Он смотрел на них без всякого сострадания, без всякой радости от предстоящего боя. Война уже давно перестала приносить ему что-либо, кроме тяжёлой и глухой усталости. Однако нужно было двигаться вперёд — ни на миг не останавливаться. Такова его судьба, такова его внутренняя тьма. "Опять они... ревнители, защитники своего мира. Что они защищают? Что они хотят сохранить?" — мысль мелькнула в его сознании, но не успела вызвать ничего, кроме ещё большего отвращения. Вражеский отряд был повержен, как и всегда, без особого сопротивления. Готай прошёл через портал и оказался у стен другого города Империи, названного Палстрингс. Но что значило для него это название? Один город сменялся другим, одна армия — другой. Всё это было частью какой-то безумной игры, в которой он был лишь пешкой, управляемой силами куда более могущественными и злыми. Имперский вассал, стоявший у стен города, собрал под своим командованием войско, казавшееся внушительным: пять грифонов, 18 лучников, три монаха, отряд ополченцев и десять мечников. Они стояли, готовые к бою, но в их глазах читалось сомнение. Может быть, они знали, что их жертва напрасна? Может, в глубине души они уже осознали, что все их усилия будут разрушены в мгновение ока, когда Готай обрушится на них со своей неумолимой яростью? Но даже это не вызывало в нём ни радости, ни торжества. Всё, что оставалось — это холодное ощущение долга и мрачной судьбы. Бой был жестоким, но кратким. Готай потерял лишь одного траппера — жизнь, столь незначительную, что она растворилась в хаосе битвы, словно капля в море. И вот, когда город был завоёван, Готай, словно по заведённой машине, вновь приказал сжечь его дотла. Но прежде он вывез все ресурсы — каждое зерно, каждую каплю золота, словно что-то в нём всё ещё цеплялось за материальные вещи в этом мире, за малую власть над теми, кого он считал своими врагами. Однако не всё было завершено. Катапульта, стоявшая у города, готовая обрушить огненный дождь на земли орков, представляла угрозу, которую нельзя было оставить. Она была охраняема мечниками и ревнителями веры. Ещё одна битва, ещё одно уничтожение. Катапульта была разрушена. Но даже в момент этой победы что-то внутри Готая не давало ему покоя. Один из его вассалов пал в бою с имперским противником. Гибель одного орка была для него тяжёлым ударом, как будто эта утрата раздирала его душу. "Опять смерть... Что за мир, где мы все лишь марионетки, брошенные в бой? Бой без смысла, бой без конца..." — он не мог вырваться из этого потока мыслей. И пока Готай сражался с врагами, его вассал, встретив орду стихийных горгулий, вступил в битву и победил. Но цена была высока — он потерял четырёх трапперов. Ещё одна рана на теле армии, ещё один призрак, который, казалось, преследовал Готая в каждом его шаге. Он двигался вперёд, но не было цели, которая приносила бы ему удовлетворение. В ходе последующих сражений Готай нанёс поражение заста́ве Империи, потеряв при этом часть своих сил. Но победа не приносила радости, как не приносила и смыслов. На месте заста́вы он мог бы нанять новых грифонов, но что это изменило бы? В мире, где каждый шаг ведёт к новой бойне, нет места для радости от завоёванных трофеев. И вот, наконец, продвигаясь по землям Империи Грифона, Готай наткнулся на представителей северных кланов — семи жрецов Арката, 166 мастеров копья, 107 наездников на медведях и 166 защитников гор. Сражение было ожесточённым, но неизбежно он одержал победу, хотя потерял двух трапперов и одного орочьего воина. Но что для него значила эта победа? С каждым новым сражением он всё сильнее чувствовал, что его душа увязает в безысходности и хаосе. После битвы он подошёл к одному из своих союзников и передал ему всю армию, чтобы тот захватил золотую шахту, охраняемую мумиями. Армия была возвращена Готаю, но его путь не заканчивался. И даже когда на горизонте появился ещё один вассал Империи, Готай понимал, что эта встреча станет лишь ещё одним витком в бесконечной спирали смерти и разрушения. Он шёл вперёд, но каждый его шаг, казалось, не приближал его к цели. Не было спасения, не было конца. Лишь вечная война, вечное движение к бездне, из которой уже не выбраться. Продвигаясь всё дальше по этой бесконечной тропе войны и смерти, союзник Готая, казалось, встретил свою судьбу — имперский вассал, враг, который на первый взгляд не представлял значительной угрозы, оказался тем, кто лишил его жизни. Готай узнал об этом с безразличием, которое стало его привычным состоянием. Жизнь и смерть слились для него в один бесконечный цикл, где всё казалось предопределённым, и в то же время, лишённым смысла. И всё же, даже его душа, закованная в цепи войны, вздрогнула, когда он увидел армию Империи, которая встала у него на пути. Орда грифонов, арбалетчиков, инквизиторов и 166 паладинов — они стояли на поле боя, как олицетворение величия и силы Империи. Но что значили эти символы перед лицом неумолимой силы Готая? Ему было всё равно, сколько воинов или существ выйдет против него — он был лишь инструментом в руках чего-то большего, и его воля уже давно растворилась в мраке. Потеря одного боевого кентавра? Что это значило? Война не считала такие потери — для неё это было лишь привычное течение вещей. Где-то рядом располагалась золотая шахта, охраняемая джинами и кшатриями-ракшасами. Их магия, их сила казались значительными, но лишь до тех пор, пока Готай не обрушил на них свою безжалостную ярость. Они были повержены, и шахты оказались в руках орков, но ресурсы для Готая не представляли ни малейшего интереса. Эти вопросы он оставил своему союзнику. Готай продолжал идти дальше, не останавливаясь. Как будто его гнала какая-то неумолимая сила, не позволяя ему задуматься над тем, зачем всё это. И вот, спустившись в катакомбы, он оказался лицом к лицу с демонами. Катакомбы были наполнены мраком, который казался олицетворением его собственной души. Истребление демонов стало для него не просто битвой — это был акт очищения, которого он жаждал, но которого никогда не мог достичь. С каждым ударом его сердце билось сильнее, но внутренний хаос лишь рос. Сражения казались бесконечными — армия фанатиков веры, рыцари Биары и серафимы. Даже в их глазах, этих созданий, сияла какая-то чуждая ему вера, и эта вера была его врагом. Разрушив их, он достал щит людоеда, но ощущение пустоты лишь усилилось. Фениксы, враги, в которых горел огонь возрождения, казались символом того, что Готай никогда не знал. Они пали перед ним, как падали все, кто осмеливался встать на его пути. Но даже огонь их крыльев не мог согреть его холодную душу. Перебравшись на другой берег на нанятом корабле, Готай сразился с жрецами пламени, захватил очередную шахту, и это повторение, эта цикличность жизни и смерти вновь овладели им. Один из его союзников вступил в бой с вассалом Империи. Арбалетчики, грифоны, мечники — вся их сила и могущество исчезли перед лицом циклопов. Они были полностью разбиты, как были разбиты и многие до них. Но что значила эта победа? Она не принесла ни радости, ни удовлетворения — лишь тяжёлое осознание того, что впереди их ждёт ещё больше крови, ещё больше разрушений. Готай вернулся с другого берега и поспешил в Уалзак, родной город орков. Там он нанял ещё одного союзника, который, словно слуга, должен был собирать для него ресурсы, бесполезные и незначительные в его глазах. Но армия была пополнена, и он вновь чувствовал себя готовым к продолжению этой бесконечной войны. Он оставил город позади и направился к порталу, охраняемому нежитью. Высшие вампиры, архиличи, всадники смерти и призраки — все они были частью этого мрачного мира, в котором он жил, и все они, как и прочие, пали перед его мечом. Но каждая победа приносила с собой горькую потерю — двое трапперов остались лежать на поле боя, их жизни растворились в этом вечном хаосе. Дальше последовала армия демонов — кошмары, суккубы, огненные и пещерные демоны. Их лики были отвратительны, их сущность — чужда всему живому. Но они были лишь очередными препятствиями на пути Готая. Таны, паладины, арбалетчики, инквизиторы — все они выходили против него, все они падали перед ним. Война продолжалась. И что значили эти победы, если мир оставался таким же холодным и чуждым? Готай шёл вперёд, но каждый шаг приносил с собой всё большее осознание, что конца не будет. Война была вечной. В те дни, как будто сама судьба испытывала на прочность союзников Готая. Один из них пал под мечом вассала фанатиков, чьё безумие, кажется, само по себе было оружием против разума. Смерть преследовала их с такой неумолимостью, как если бы каждый шаг по этой земле был заранее предрешён. И всё же, жизнь, несмотря на её бессмысленную жестокость, продолжалась. Другой союзник Готая оказался в очередной мясорубке, наткнувшись на войска Серебряных городов, которые, как холодные стражи древних технологий, стояли на пути. Стальные и обсидиановые големы, гремлины — весь этот неживой ужас походил на механическое воплощение безразличия, которое словно отражало саму суть войны. Три боевых кентавра погибли в этом сражении. Что это значило для Готая? Казалось, что каждый раз, когда он терял одного из своих воинов, он терял нечто большее, нечто гораздо более глубокое — частицу собственной души, изъеденной войной и постоянным ощущением бессилия перед неизбежностью смерти. И всё же, даже эта потеря была для него не более чем обыденностью, частью той жизни, которая давно утратила всякую связь с покоем и миром. Когда ему передали всю армию, Готай встретился с врагом, что казалось лишь очередным шагом на пути его внутреннего опустошения. Армия Империи, сияющая своим могуществом, в которую входили паладины, грифоны и даже архангелы, стояла перед ним, как очередное воплощение абсолютной силы. Казалось бы, эти существа должны были внушать страх и трепет, но для Готая они были всего лишь врагами, которых предстояло уничтожить. Однако за каждым убитым врагом, за каждой победой, он терял ещё немного из того, что когда-то делало его человеком. Три траппера, один боевой кентавр, отряд орков — все они пали, и Готай почти не заметил этого. Война стала для него не столько средством, сколько сутью его существования. Захватив золотую шахту после очередного сражения, где против него выступили арбалетчики, инквизиторы и мечники, Готай одержал победу, но эта победа не принесла ничего, кроме очередного воспоминания о бессмысленности происходящего. И что значил этот свиток, который открыл перед ним путь к Уалзаку? Он переместился в город, но даже это было лишь бегством от реальности, которая непрестанно напоминала о своей жестокости. Когда Готай увидел, как к городу приближается армия фанатиков, его сердце не дрогнуло. Собрав армию, он стремился к очередной битве, но фанатики, словно почувствовав его приближение, обратились в бегство. И снова этот повторяющийся узор — страх и безумие, гонящее врагов прочь. Так было и с его союзником, который столкнулся с тем же бегством, как и Готай — фанатики разбегались, поджав хвосты, лишь увидев тень орков. Продолжая свой путь, Готай пересёк портал и оказался в сердце вражеской территории. Там, на холме, возвышался город Бэйли, обитель фанатиков. Во главе их стоял Габриэль — фанатик веры, окружённый ангелами, серафимами, рыцарями и ревнителями. Казалось, что сама вера сделала их сильными, но это была вера в слепую жестокость, в разрушение и смерть. Готай сразил их всех, уничтожил их до последнего. Габриэль пал, город был сожжён до основания. Но что это значило для него? Семь боевых кентавров, которых он потерял в этой битве, были лишь ещё одной платой за войну, которая уже давно перестала быть борьбой за что-то. В этот момент Готай, возможно, понял: никакая победа не вернёт ему того, что он потерял. В глубинах мрачной подземной крепости, изуродованной годами безжалостной войны, Габриэль явился не как рядовой воин, но как мученик своей собственной судьбы. Его хрупкое тело, изможденное болезнью, явилось живым воплощением невзгод, преодоленных в раннем детстве. Это тело, ослабленное болезнью, носило в себе не только физическое страдание, но и глубокую внутреннюю боль, столь характерную для героев, стремящихся к спасению, хотя их собственное существование казалось обреченным на постоянные испытания. И все же, Габриэль, прокляв свои немощи, взялся за оружие, как будто мечта о героизме могла возвысить его над собственной участью. Её самоотверженность, столь непоколебимая и беспощадная, становилась её самым ярким качеством. Она, не обращая внимания на множественные слухи, с радостью и священной решимостью приняла на себя обязанность приручать грифонов, что добавляло ей непередаваемую ценность в битвах, как дары судьбы, которые могли бы скрасить её мучения. Каждое её действие, каждый бой были проникнуты этим глубинным смыслом, что, по её мнению, и оправдывало её жизнь. Тем временем, Готай, как жестокий вестник разрушения, перемещался по территории фанатиков веры, которые сами были опутаны своими собственными заблуждениями и фанатизмом. После того как он разрушил один из городов, он не останавливаться, а продолжил свой путь через темные земли, к которым и так тянулась его душа, полная решимости. Я, изобличая внутренние страдания и саморазрушение, очистил подземелья, как неустанный мститель, и искоренил всех демонов и темных эльфов, которые оказались моими врагами, но находились под моим контролем и защитой. Постигая горечь этой борьбы, я направился в Уалзак, в город, наполненный ощущением тщетности и борьбы, после чего продолжил свой путь в ту же самую мрачную долю фанатиков веры. Когда Готай добрался до четвертого города фанатиков, Клык, его армия столкнулась с жестоким противником, изъявляющим в себе отчаянное стремление к защите. В городе Клык Готай встретил вторую линию сопротивления, организованную под командованием вассала, чей гарнизон был полон святых воинов и боевых грифонов, созданных для защиты от подобных угроз. Эта битва, неслучайно столь изнурительная, привела к потерям с обеих сторон и оставила Готая, как его предшественников, разрушителем. Готай, несмотря на свои потери, продолжил свой путь. Я, сражаясь с армией рыцарей смерти, не останавливаясь на полпути, преследовал Готая, стараясь не быть отставшим. В конце концов, наши пути пересеклись, и наш разговор о том, что было сделано, и о том, что ещё нужно сделать, выглядел как тень разума, усталости и надежды. – Привет, Готай, как твои дела? – спросил я, пытаясь вырваться из собственного плена страха и ужаса. – Я разрушил четыре города Империи, и, похоже, осталось только два. Также я нанял своих вассалов, чтобы они продолжали разрушать деревни фанатиков. – ответил Готай, не скрывая своей решимости. – Отлично, Готай, мы близки к завершению твоей миссии. – отметил я, и в этом слове прозвучала как надежда, так и мрак. – Да, во имя Отца-Небо и Матери-Земли, мы покончим с ними. А что насчет тебя? Чего ты достиг? – спросил Готай, его голос был как эхо, потерявшееся в преддверии конца. – Я спустился в катакомбы и полностью их очистил. Убил всех демонов, что там обитали, и освободил пленников. – ответил я, ощущая, как каждое слово становится тяжёлым бременем на душе. – Отличная новость. Что ж, давай двигаться дальше. – сказал Готай, его голос был наполнен теми же нотами усталости и решимости, что и у меня. И вот, мы, скованные в своих судьбах и терзаниях, продолжали свой путь, сталкиваясь с новым хаосом и горечью, оставляя за собой следы отчаяния и разрушения. Следуя нашим планам, мы приступили к очищению земель Империи от врагов наших. Я отправился против армии Серебряных Городов, что состоят из 27 титанов, 45 джинов, 27 принцесс-Ракшас и 31 Ракшас-Раджа. Сражение было немалое, исполненное тяжёлых и мрачных моментов, но когда пыль улеглась, я снова увидел их тела, напоминание о бессмысленности насилия и непредсказуемости человеческого пути. Пока я погружался в бездну этого противостояния, Готай исследовал территорию имперцев, его союзники продолжали разорять деревни, оставляя лишь пепел и тишину в следах своего гнева. Вскоре все деревни Империи были стерты с лица земли, и союзники начали собирать ресурсы и артефакты, что могли найти. Готай, между тем, столкнулся с ещё одной армией Серебряных Городов. Она была не менее грозной: 84 магов, громовержцев, 33 Ракшас-Раджа, 15 принцесс-Ракшас и 42 джина. Готай, как будто бы не замечая всей этой массы и угрозы, наткнулся на орду эльфийских лучников и отряд древних Энтов. Я же столкнулся с ордой боевых грифонов и сотнями ревнителей веры. Не сдержав их натиска, я продолжил свой путь. Готай, однако, всё дальше углублялся в земли врага. Неподалёку он заметил катапульту, охраняемую значительной армией: 30 рыцарей Биары, 504 стрелками и 505 ревнителями веры. После тяжёлой борьбы, Готай овладел катапультой и принялся обстреливать пятый город Империи, Грейстоун. После этого я настиг Готая, и мы, продвигаясь на территорию Империи фанатиков, обнаружили ещё один вход в катакомбы и спустились в них. В тени подземелий обнаружился портал, но чтобы открыть его, Готаю пришлось столкнуться с группой драконов Арката. Только после их уничтожения мы смогли пройти дальше. Мы нашли боевую академию гномов, в которой воцарилась серьёзная армия. Мне пришлось сразиться с 89 воинами Арката, 7 жрецами пламени, 119 гарпунёрами и 97 северными наездниками. Завершив наше исследование катакомб гномов, мы вернулись в Уалзак. Там, используя катапульту, Готай разрушил последний город Империи. Один из гоблинов, что был на разведке, сумел подслушать Аларика. Явившийся перед нами, он донёс слова, которые прозвучали как крик отчаяния и бессилия. — Недостаток сна не может служить оправданием! Мы должны двигаться быстро! Орков нужно остановить — именем Королевы Изабэль! Это пятно на нашей святой земле… Передайте солдатам, что в противном случае я лично отправлю их души в ад! В этих словах звучал не просто приказ, но и глубокое отчаяние, свидетельствующее о тяжести войны и её бесконечной жертве. Пока разведчик, обогнув все преграды и невзгоды, спешил обратно к Готаю, тот стоял, обратившись к своему народу с чувством тревожного решимости и великой тяжести, почти обречённой на незримую борьбу. — Отче-Небо! Мы отдаем тебе победу! Слава тебе, стены людей дрожат и рушатся под натиском нашего стремления! - Разведчик, достигший цели своего бегства, врывается в центр внимания, и Готай, не скрывая своей нетерпеливой тревоги, обращается к нему: — Говори. Хенги, искусный в обмане. Нашёл ли ты след убийцы моего отца? — Да, Готай-хан. Но красный стальной шаман не убегает от нас. Аларик, он стремится за тобой. Следуй за орками. — Какой же глупец! Где же он теперь? — Ты должен перейти реку. Вода будет преградой. Много дней пути. — Значит, охотник станет дичью, а дичь станет охотником. Отец-Небо внял моему пожеланию. Я иду за своим сердцем, а Аларик выходит навстречу мне. Я почту могилу Куньяка, а затем отомщу за Курака! К этим словам, наполненным неистовой решимостью, вступает другой голос, полный личной боли и горя. — Я помогу тебе, Готай. Я отомщу за своего друга Годрика. - С этими словами, наступает краткое, но осознание: — Значит, будем биться вместе. В этом мгновении сложились вместе судьбы и стремления, размывая границы между личной местью и общей целью. Между ними возникла неразрывная связь, словно неизменная и неотъемлемая часть их судеб.