Possession of your Nightmare ( Poisoning to love)

В следующий раз, когда Гарри вернулся «домой» на выходные, его никто не встретил. Ни матери, ни отца — похоже, они были заняты чем-то важным. Мальчик безразлично пожал плечами. Так даже лучше. В доме было тихо. Слишком тихо. Воздух стоял удушливый, будто боялся шелохнуться, и Гарри поймал себя на том, что сделал вдох лишь тогда, когда коснулся холодной дверной ручки в конце тёмного коридора третьего этажа. Он никогда раньше не поднимался так высоко — дядя говорил, что «там ничего нет, кроме пыли и мышей». Выше была только комната Поттера. Но Гарри чувствовал: за этой дверью — что-то важное. Замок щёлкнул неожиданно легко. За дверью оказалась комната, залитая бледным светом. Огромная, старая, с облупленными стенами и паутиной по углам. На противоположной стене стояло… зеркало. Его опирающиеся на пол львиные лапы казались живыми. Оно возвышалось над Гарри, словно наблюдало за ним. И словно ждало. Надпись на раме гласила: «Erised stra ehru oyt ube cafru oyt on wohsi» — Я знаю это… — прошептал Гарри, вспоминая строчку из книги, которую когда-то тайком прочёл: «Я показываю не лицо, а сердце». Он подошёл ближе. И застыл. В зеркале стоял он сам — но не один. Позади, слегка склонившись над его плечом, был мальчик с тёмными волосами и бледной кожей. Те же глаза. Том, — понял Поттер, хотя раньше видел лишь тень. Но Реддл не был страшным. Не был злым. Том улыбался. Его рука лежала на плече Гарри. Лицо было искренним, тёплым. В другой руке он держал куклу — ту самую, с пуговицами вместо глаз. Гарри поднял голову, не понимая, почему сердце бешено колотится, почему от этого взгляда внутри что-то тает. А потом… Картина изменилась. Теперь в зеркале была другая версия Гарри — в тёмном плаще с капюшоном, с чёрными, пуговичными глазами. Он держал Бельдам за руку. Том стоял рядом… но его глаза были пустыми, чёрными провалами, а улыбка — чужой и холодной. Гарри отшатнулся. — Нет… Это неправда. Это неправда! Зеркало вспыхнуло, и изображение вернулось к первому — доброму, мягкому. Но Гарри уже не доверял ему. Он знал: это было предупреждение. Или выбор. В воздухе раздался шёпот. Похожий на тот, что пел ему во сне: То, чего ты желаешь, — не всегда твоё. Ты станешь эхом, если забудешь себя. Весь следующий день Гарри ходил как в тумане. Учился наугад, тыкая кончиком пера в бланк ответов первого теста. В тот день он окончательно решил, что продолжит обучение в Хаффлпаффе, и сообщил об этом директору. А потом вернулся в уютную спальню факультета, не в силах делать что-либо ещё. Перед глазами всё ещё стояло то изображение — Том, касающийся его плеча. И второе — холодное, с пуговицами вместо глаз. Он не рассказал никому. Даже «кукле», хотя сначала хотел. Но ночь была безжалостно долгой. И в конце концов, когда часы пробили три, Гарри снова оказался перед дверью на третий этаж. Он сам не знал зачем. Возможно, чтобы убедиться, что всё это — лишь игра воображения. Комната ждала. Зеркало стояло на месте. С виду — спокойное, почти обычное. Но Гарри уже знал: это не просто стекло. Он шагнул ближе. И снова — Том. На этот раз он сидел на полу, держа что-то на коленях. Гарри пригляделся. Это был он сам — но совсем маленький. Том что-то шептал ему на ухо, а потом поднял взгляд — прямо на Гарри, стоящего по эту сторону. Его глаза… не были злыми. Они были полны боли. Он тоже одинок, — мелькнула мысль. И тут Гарри услышал: — Что ты ищешь здесь? Голос. Настоящий. Тихий, как дыхание. Но не сзади и не сбоку. Просто… рядом. Гарри обернулся — и там стоял Том. Не отражение. Настоящий. Живой. Стройный, бледный, молчаливый, как ночь. С тенью улыбки на губах. — Как ты… — Гарри захлебнулся словами. — Ты же… — Скажи, что ты видел. — Я… тебя. — И что ты почувствовал? Гарри закрыл глаза. Правда пульсировала где-то глубоко внутри: — Что хочу, чтобы… ты остался. Чтобы ты был другим. Не таким, как в сказках. Не тем, кем тебя делают другие. А настоящим. Том долго молчал. Потом сказал: — Зеркало Эридес показывает самое сокровенное желание. Но оно лжёт. Оно показывает отражение, а не путь. — А путь…? — Путь ты выбираешь сам. Иногда — слишком поздно. Гарри сжал кулаки. — Я не хочу, чтобы было поздно. Том смотрел на него долго. А потом… исчез. Просто растворился в воздухе, будто его никогда не существовало. Снова стал молчаливой тенью. А зеркало осталось. И на этот раз Гарри увидел в нём только себя. Уставшего. Заплаканного. С настоящими глазами. И впервые — без страха. Той ночью он заснул тяжело. После встречи с Томом и разговора у зеркала сердце билось бешено, но тело было истощено. Темнота пришла резко — как падение. Он очнулся в просторном коридоре. Его стены дышали — сжимались и расширялись, словно дом был живым и больным. На полу лежал ковёр из паутины. По обе стороны — зеркала. В каждом из них — части его самого. Вот совсем маленький Гарри, укутанный в плед, плачет в углу. Вот Поттер бежит по коридору — обожжённый, с изорванными руками. А вот он стоит рядом с Томом, держит его за руку. И у обоих — пуговицы вместо глаз. Гарри отвернулся. Но коридор уже изменился. Перед ним стояли три двери. Одна — чёрная, с золотой окантовкой. Вторая — треснувшая, с подтекающим снизу светом. Третья — детская, сине-белая, со звёздочками. Все молчали. Но что-то тянуло его ко второй. Когда он открыл её, перед ним оказалось озеро. Посреди озера — остров. А на нём — фигура. Сначала Гарри подумал, что это ведьма, но, подойдя ближе, понял… это был он сам. Только старше. С выжженным шрамом и тёмными глазами, оплетённый кружевом энергетических нитей, вырывающихся из него, как длинные паучьи лапы. — Кто ты? — спросил Гарри. — Я тот, кем ты станешь, если не простишь. — Кого? — удивился мальчик. — Его. Себя. Всех. Тишина. Озеро темнеет. — А Том? — наконец вырвалось у Гарри. — Он тоже отражение. То, что потеряли. То, что нужно либо спасти… либо уничтожить. Волдеморт. Небо над островом раскололось. Из него проросли чёрные, блестящие нити паутины, сплетаясь в купол над Гарри. И раздался голос — не его и не Тома. Другой. Старше. Женский. «Ты уже сшит с Ним. Но всё ещё можешь выбрать — кто будет иглой, а кто — тканью». Озеро взорвалось светом. Гарри падал в бездну, из которой его вывело лишь чьё-то тепло… руки.

***

Он проснулся. Не в спальне Хаффлпаффа — в своей, на чердаке. Было тихо; только кукла сидела у подушки. Но теперь… она держала в руках маленькое серебряное зеркальце. В его отражении — Том. И он звал. В следующую секунду Гарри уже сидел в кровати, прижимая куклу к груди. Во рту — привкус железа, будто после крови. Голова в тумане, пульс медленно выравнивается. Но страшнее всего — не сон. Страшнее то, что он остался. Остался с ним. Преследует его. Кукла. Маленькое зеркальце в её руках. Точно такое же, как в отражении. Гарри не помнил, чтобы клал его туда. «Это сон? Или это уже…» Он медленно вытащил зеркальце и посмотрел. Отражение было обычным: вспотевшее лицо, тёмные круги под глазами. Но… на заднем плане мелькнула тень. Узкая. Высокая. «Том?» — сердце сжалось. Он резко обернулся — пусто. Соскочив с кровати, Гарри осторожно откинул ковёр под ногами. И замер. На деревянном полу чётко проступали узоры, которые он видел на дверях во сне: паутинные спирали, вырезанные прямо в древесине. Такие же были на острове. «Это не может быть совпадением…» Пальцы сами потянулись к ящику стола. Хотя он никогда его не открывал. Замок поддался. Внутри лежала старая записка — пожелтевшая, как осенний лист. «Тот, кого ты ищешь, не погиб. Он просто спрятал себя от боли. Путь назад — через отпускание. Но остерегайся: Боль всегда хочет тело, чтобы говорить.» Подписи не было. Но почерк был… знакомый. Гарри где-то уже видел его. На могиле? В книге? Или… в том самом зеркале? Целые сутки Гарри не подходил к зеркалу. Но оно ждало. Он это чувствовал — как немой зов, как тихий шёпот, просачивающийся сквозь стены, через щели в полу, сквозь сон. Он снова проснулся ночью. Зеркальце в руках куклы треснуло — ровно посередине, и трещина почему-то напомнила шрам на его лбу. Словно намёк. «Хорошо. Покажи мне. Всё.» Он спустился в комнату с зеркалом. На этот раз изображение появилось сразу. Но не его собственное. Гарри увидел ребёнка — худую фигуру у окна приюта. За стеклом — дождь и молнии. В комнате — пустота. Ребёнок не плакал. Но держал в руках нечто очень старое — лист. Рисунок. На нём были: дом, женщина с тёмными волосами и счастливый ребёнок в её объятиях. И тогда в комнату ворвалась воспитательница. Она вырвала бумагу из рук мальчика, смяла её и швырнула в огонь. — Сказки не для тебя, Томас! — её голос резал, как лезвие. — Нет ни мамы, ни папы, ни магии. Все лгут. И ты тоже. Раздался хлопок чужой ладони по щеке. Он прижал руку к горящему месту. Взгляд мальчика застыл. Тишина. Глаза — пустые. Он подошёл к огню… и что-то в нём сломалось. Он вытащил обугленный клочок бумаги и, спрятав его в карман, прошептал: — Но я их найду. Я найду того, кто захочет меня. Даже если придётся сделать… страшное. И Гарри почувствовал это. Безумную боль. Не гнев. Не ненависть. Просто жгучую, безнадёжную боль одиночества. Изображение исчезло. Гарри опустился на колени перед зеркалом. И сам не заметил, как прошептал: — Я не отвернусь. Не оттолкну тебя. Даже если все остальные уже это сделали. Утро выдалось нестерпимо ясным. Солнце било в окна, будто пыталось стереть то, что случилось ночью, вытеснить из головы образ мальчика, чья тишина кричала громче любого звука. Но Гарри не мог забыть. Он ходил по комнате, прижимая куклу к груди, когда её рука вдруг зацепила ящик комода. Тот снова скрипнул — знакомо, словно звал. «Там ничего не было.» «Но теперь…» Гарри потянул ящик на себя. И замер. В самом углу, среди слоёв пыли и мелкого мусора, лежал обугленный клочок бумаги. Дрожащими пальцами он поднял его, развернул. Рисунок — детской рукой. В уголке — кривые буквы: «Мама» Женщина с тёмными волосами и улыбкой держала на руках мальчика с чёрными волосами. Он протягивал ей яблоко — маленькое, красное, сердцевидное. За ними — дом, обведённый ярко-жёлтой линией, будто светом. «Это он. Это рисунок Тома.» Тот же стиль. Те же линии, как в отражении. И вот — в реальности. «Зеркало показывало правду.» И вдруг на обратной стороне бумаги проступил угольный отпечаток. Тонкий, почти невидимый, но… странно знакомый: контур пуговицы. И Гарри понял. «Бельдам видела это воспоминание. Знала. И сохранила часть — как приманку.» Том был здесь. И, возможно, до сих пор где-то рядом. Комната с зеркалом была пуста. Но Гарри уже не боялся. Он держал рисунок бережно, как реликвию, и внутри что-то дрожало. Это было не просто желание узнать — это было ощущение, что его зовут. Что он нужен. Он встал перед зеркалом и прошептал: — Если ты настоящий… покажи мне. Помоги понять, кем он был. Кем он является. Пальцами коснулся зеркальной поверхности. Потом осторожно приложил к стеклу рисунок. Сначала — ничего. Зеркало оставалось тёмным и обычным. А потом… Цвета вспыхнули. Словно молния прошла по линиям рисунка — и Гарри увидел, как они оживают. Образы проступали изнутри: не как отражение, а как портал. И внезапно — он был там. Шёл дождь. Камень мок. Стены приюта. Гарри стоял среди серых коридоров — не в своём теле. Он был тенью. Наблюдателем. Рядом — та же комната. И Том. Мальчик сидел, спрятавшись в шкафу. Обнял колени. Глаза — большие, блестящие. На груди — тот самый рисунок, сложенный вчетверо. — Они говорят, что я злой, — прошептал Том, будто зная, что его слушают. — Но я же просто… хотел, чтобы кто-нибудь любил меня. И тут — резкий стук в дверь. Гарри не видел лиц — только слышал голос: — Том! Выходи! Мы нашли, что ты снова разговаривал сам с собой. Не смей пугать других детей, выродок! Шкаф дрожал. Но Том оставался внутри. И Гарри — тоже. «Это… не просто воспоминание о наказании. Это… заточение.» И тут что-то пошло не так. В воспоминание ворвалась тьма. Как чёрная жидкость она начала сочиться в щели комнаты. Зеркальное пространство треснуло. Том поднял голову — его глаза изменились. Они стали… глубокими, чёрными. Как пустота. Он увидел Гарри. — Не заходи глубже, — прошептал он. — Потому что дверь захлопнется. И уже не откроется. Гарри отшатнулся назад, задыхаясь, дрожа. Зеркало снова было обычным. Рисунок — обожжён по краям. Но внутри Гарри уже что-то изменилось. Он не просто сочувствовал. Теперь он знал: Том — не монстр. Он жертва. И часть его до сих пор там — за зеркалом, в прошлом. Гарри сидел в своей комнате, свернувшись на кровати. Рисунок лежал рядом, уже тусклый и обугленный. Зеркало больше не светилось. Но Гарри всё ещё чувствовал, что оно смотрит. И кукла… она лежала лицом к стене, но казалось, следит за ним даже сквозь ткань. «Я не могу оставить его там. Я видел. Я… знаю.» Гарри встал. Ноги дрожали, но сердце — нет. Оно билось уверенно, ровно. Он повернулся к кукле, взял её на руки и быстро зашептал: — Ты знала. И ты показала мне. Ты — проводник, правда? Ты привела меня к нему. Пуговичные глаза молчали. Гарри спрятал рисунок в карман, обмотал куклу тканью, как оберегом, и направился вниз — к знакомой комнате с зеркалом. На этот раз — не как гость, а как тот, у кого есть цель. Дверь скрипнула. Зеркало стояло неподвижно. Гарри встал перед ним и сказал: — Я хочу вернуть его. Не образ Тома, не иллюзию. А того, кто остался запертым. Того, кого предали все. Тишина. И тогда… зеркало изменилось. Оно потемнело, словно втянуло весь свет вокруг. И из глубины проступил образ: Том в тёмном пространстве — остров, озеро, тень. «Ты отдашь часть себя, чтобы вернуть меня?» — голос прозвучал прямо в сердце Поттера. «Да.» «Тогда иди. Но помни: в мире Бельдам не существует законов. Там есть лишь желания. И жертвы.» Гарри коснулся зеркала, не колеблясь. И оно втянуло его — не больно, не резко. А тихо. Как погружение в глубокую воду, где время и звук перестают существовать. Он открыл глаза. Перед ним — коридор. Кружево паутины. Приглушённый свет. И чей-то голос во тьме: — Я не думал, что ты вернёшься. Гарри повернул голову. Том стоял в тени — с теми же глазами, что он видел в воспоминаниях. Но теперь — живой. Уязвимый. И впервые — не одинокий. — И я не дам тебе остаться здесь, — прошептал Гарри. Он сделал шаг — и зрение поплыло. «Где я сейчас?» Плетение дрожало под его шагами. Мир вокруг казался застывшим, как сон на грани пробуждения: тени слишком длинные, цвета слишком бледные. Всё взывало к осторожности. Том стоял у сломанной качели, среди мёртвых роз. Его руки были в крови — или в чернилах, неизвестно. Но он не прятал их. Он смотрел на Гарри, как на призрака. — Зачем ты здесь? — голос твёрдый, почти враждебный. — Потому что я увидел тебя. И не смог… отвернуться. Том сжал кулаки. Паутина за его спиной пульсировала, словно дышала. — Ты видел только то, что зеркало дало тебе. Жалость — не повод лезть в чужие болота. — Это была не жалость. Это было узнавание, — возразил Гарри. Пауза, от которой внутри всё кипело. — Ты думаешь, мы похожи? — спросил другой мальчик скептически. — Я знаю, что мы похожи, — тихо ответил Поттер. Том шагнул ближе. Его глаза вспыхнули. В них были гнев, страх, предательство. — А ты знаешь, каково это — просыпаться в темноте, понимая, что никто тебя не вспомнит? — выплюнул он. — Что даже твои воспоминания — не твои? Что весь мир хочет лишь, чтобы ты исчез? — Да, — тихо сказал Гарри. — Я знаю. Но разница между нами не в том, что мы пережили. А в том, что ты решил не ждать. А я решил — не убегать. Тишина. Будто стены мира Бельдам слушали. — И что теперь? — спросил Том. — Вернёшь меня? Вытащишь из бездны? Заставишь быть «лучше»? — Нет, — ответил Гарри. — Я не заставлю тебя ничего. Я просто буду рядом, если ты позволишь. Потому что… я не знаю, кто ты до конца. Но я хочу узнать. Веки Тома дрогнули. На мгновение — будто что-то давно забытое шевельнулось в нём. — Тогда пошли, Поттер. Посмотри на мир, в котором я жил, — Том резко развернулся. — Но если ты увидишь то, что сломало меня… ты уже не сможешь нести это легко. Гарри кивнул. И пошёл за ним. Том шёл впереди. Его фигура была тёмной, словно вырезанной из пепла. Гарри следовал молча, чувствуя, как каждый шаг затягивает его глубже в странную реальность Бельдам. И вот — оно. Здание. Мрачное, облупленное, всё в паутине. Окна зашиты грубой нитью. Из дверей сочился светло-серый дым — не дым, а туман воспоминаний. — Это… — начал Гарри. — Мой дом, — перебил Том. — Точнее, его тень. Они вошли. Внутри было… хуже. Тишина здесь была не спокойствием — она была глухотой к чужим просьбам. Стены шептали. Они действительно переговаривались — детскими голосами, повторяющими фразы: — Не трогай Тома. — Он смотрит… — Он не такой, как мы… Гарри вздрогнул. В коридорах стояли кровати с марлевыми покрывалами. Некоторые — с куклами, похожими на своих хозяев точь-в-точь, как у Поттера. Но у каждой были вырваны пуговицы. — Меня не забрали сразу, — прошептал Том. — Сначала просто пугали. Показывали мне, как мало я стою. Потом… пытались любить. Но я уже не верил. Они вошли в комнату с пожелтевшими обоями. В углу стоял шкаф. Тот самый. Внутри что-то было. Том подошёл и… вытащил из тени обгорелый детский матрас. На нём ножом были вырезаны слова: «Я есть. Я здесь. Я буду.» — Это я написал, — сказал он. — Потому что хотел, чтобы хоть что-то… знало: я не исчез. И тогда Гарри сел на пол. Прямо перед Томом. — Ты не исчез. Я здесь. И я вижу. Молчание. Долгое. Потом — голос Бельдам, далёкий, будто сквозь толщу воды: — Двое. Двое уже в моей паутине. Как мило. Наконец мой сын привёл друга… Том сжал челюсти. — Она не позволит нам уйти. Если ты останешься… можешь потеряться, как я. Гарри поднял голову — и в его глазах была упрямость. — Тогда иди со мной. Но они так и не сдвинулись с места. Том стоял неподвижно. Его пальцы медленно разжались, когда из темноты появилась она. Высокая, грациозная, с рыжими волосами и ласковой улыбкой. Она была такой, какой Гарри помнил Бельдам при первой встрече. Её кожа светилась мягким теплом, глаза-пуговицы казались… добрыми. А голос — голос заставлял сердце дрожать: — Ох, мой мальчик… ты вернулся. Наконец-то. — Она раскрыла руки, словно ждала объятий. — Я так скучала по тебе. Том ничего не сказал. Но сделал шаг. Маленький, осторожный. Гарри затаил дыхание. «Нет. Не это. Не сейчас.» Он вдруг вспомнил свои недавние кошмары о ней. — Помнишь, Томас? — шептала Бельдам, приближаясь. — Я кормила тебя яблочным пирогом. Я пела, когда ты прятался в шкафу. Я говорила, что ты — мой маленький мир… Она коснулась его лица. Том не отстранился. Его губы дрогнули — между страхом и потребностью. — Они все бросили тебя, — продолжала она. — Но я — нет. Я всегда рядом. Я твоя мама, Том. Просто позволь мне пришить твои глаза — и мы будем вместе. Всегда. Без боли. Без предательства. Гарри шагнул вперёд: — Том! Не слушай её. Это иллюзия. Она играет тобой. Том повернулся медленно. В его глазах — смятение. Страх. И… надежда. Та опасная надежда, что всегда тянет глубже. — А если она… не врёт? — несмело прошептал он. — Если это… единственный шанс? Бельдам улыбнулась. В её пальцах уже была чёрная нить. Пуговицы лежали на бархатной подушке. — Я сделаю тебя совершенным, милый. Наконец-то цельным. И тогда Гарри прошептал: — Но эти глаза больше ничего тебе не покажут. А я хочу, чтобы ты видел. Чтобы ты сам выбирал. Даже если это больно. Том молчал. Смотрел на подушку с пуговицами. Потом — на Гарри. Долго. Медленно. И отступил от Бельдам. — Нет, — сказал он. — Я… уже не ребёнок. И ты — не моя мать. Паутина задрожала. Вся комната зашипела, словно живое тело, которое ранили. Бельдам больше не улыбалась. — Как жаль. Я почти тебя дошила, мой маленький… И мир вокруг внезапно начал ломаться.