Сила ключа

      Антон скучает по дождю; скучает по детской радости от пробежек под прохладными крупными каплями после аномальной жары, по звонким лужам под резиновыми сапогами и свежести после, по завораживающему стуку о подоконник и мокрым разводам на обратной стороне окна.       В городе темно, несмотря на позднее утро, и по взгляду на небо можно лишь догадываться о погоде за Пределом.       Может, это была какая-то техническая ошибка при возведении барьера или даже определённая цель, но осадки через него не проходили, растворяясь на расстоянии от границы. На Пустоши Антон попадал под дождь, но в том случае это было скорее разочарованием, чем освежающей благодатью.       Природа приносила в город влажный туман и забрасывала утренней росой растения, а в определённые времена года дарила людям морозы, но вот уже больше двадцати лет жители не встречались ни с дождём, ни со снегом, и это не то чтобы сильно их расстраивало, ведь отпала всякая необходимость в зонтах. Тем не менее у многих, кто помнил прежнюю жизнь, случалась непрошеная тоска по той атмосфере, которую теперь остаётся лишь бережно хранить в воспоминаниях.       В небе сверкает молния, а следом за ней громким треском раздаётся и гром. Антон потирает глаза и задумчиво склоняет голову к плечу. Если сегодня на Пустоши польёт дождь, это сильно затруднит поиски, но выбора нет: придётся мокнуть и шлёпать по лужам в незнакомой местности.       Он долго курит на крыше многоэтажки у окраины, пока ждёт сигнала в наушнике, и сжимает под мышкой самодельный дождевик — нормальных уже давно нет в продаже.       Город под мрачными тучами кажется ещё более серым и унылым: где-то вдалеке виднеются угрюмые шпили высоток в центре, крупные паровые трубы заводов и редкие деревья, что кажутся чуждыми и неуместными среди остального убранства. Антону от одного вида свысока становится холодно и неуютно, а беспощадный ветер, пронизывающий до костей, добавляет ощущениям своей остроты.       — Две минуты, — звучит Димин голос в устройстве, и Антон тушит сигарету о парапет.       Сегодня он прихватил из дома карту, на которой регулярно ставит отметки о посещённых городах, а также тех местах, в которые имеет смысл вернуться, — в их число входят интересные лаборатории и старые производственные цеха. Здесь же пришлось пометить и новую область для поиска медного ключа, и теперь, оказавшись внутри дирижабля, он протягивает свёрнутое квадратом полотно карты Диме, уточняя:       — Дойдёт сюда сигнал?       Дима хмурится, изучая названия поселений внутри обведённой фигуры.       — Ты, прости за любопытство, ебанулся вконец?       — В смысле? — Антон растерянно прижимает карту к себе, но Дима тянет её обратно и вновь всматривается.       — Эти места сожжены.       — Что, все?       — Не знаю, насколько все, но часть — точно.       Антону нет смысла уточнять, откуда у Димы эта информация: он видит это по помрачневшему взгляду, которым тот смотрит на полотно, по бережным движениям пальцев, очерчивающим напечатанные названия, и подрагивающим ресницам. Несложно догадаться, что Дима не понаслышке знает, как горела та местность.       — Прости. — Антон решает всё-таки забрать у Димы карту.       — Зачем тебе туда? — тускло интересуется тот и поднимает болезненный взгляд.       — Это… по делу.       — Какому?       — Меня попросили кое-что там найти. Так что насчёт сигнала?       — Если я буду под барьером другого города, — начинает Дима, садясь за штурвал, — то не дойдёт, будет перебиваться. Если вылечу уже на Пустошь, то есть шансы.       — Тогда придётся возвращаться к лесу. — Антон опускается на диван и начинает нервно трепать края карты.       Дождь барабанит по лобовому стеклу дирижабля, предвещая непростой путь, и Антон не жалеет, что решил надеть свитер с высоким горлом, несмотря на то что сейчас в помещении в нём оказывается довольно жарко.       — Что за дело?       — Долгая история, — отмахивается он, продолжая изучать рисунок местности, мимо которой придётся пройти. Ввиду плохой погоды обращаться к карте часто не получится, и сейчас важно запомнить все малейшие детали, чтобы не заблудиться и не отправить Виталю в неверном направлении.       — Много заплатят? Путь опасный, да и по сгоревшим домам шариться не самое приятное занятие.       — Я, э-э-э… не уточнял.       Дима бросает красноречивый взгляд через плечо, и Антон чувствует себя последним дураком, поэтому добавляет:       — Договорюсь в следующий раз. Не думаю, что сегодня удастся что-то найти, учитывая, какой льёт дождь. Я только добираться часа три буду.       — Не меньше.       Антон надеется, что основные вопросы по поиску удастся решать через Серёжу, ведь ему самому, по правде говоря, не особенно хочется пересекаться с Арсением снова. Ему не нравится эта бурная реакция собственного организма, пусть и сердце требует как можно больше встреч и скрытых взглядов на чужой силуэт, но холодный разум отчаянно бьёт в колокола. Не хватало ещё влюбиться в человека, с которым мало того, что ничего общего не имеется, так и перепалок избежать не удаётся.       Антон Арсения не просто не знает как человека — он теряется в его личности, не разбирая, в какой момент тот подделывает собственные эмоции. К тому же его деятельность по-прежнему вызывает противоречивые чувства, а это, несомненно, является для Антона определяющим аспектом для оценки человека.       И если за пару месяцев, в которые Антон с Арсением не пересекался, не удалось выкорчевать из себя это необъяснимое чувство в его присутствии, то теперь он хотел бы дать сознанию немного больше времени и встретиться лишь однажды для передачи всей коллекции ключей, что найдётся в обозначенной области. И как же некстати встаёт вопрос оплаты…       — Антон?       — М?       — Долетели, — тихо говорит Дима, разворачиваясь в кресле. За окном виднеется привычный вид на лес и всё те же крупные капли дождя. — Будь осторожен, ладно?       — Как всегда, — грустно улыбается Антон, поднимаясь с дивана. Он бросает последний короткий взгляд на карту, которую уже, кажется, сможет по памяти начертить на бумаге, убирает её в поясную сумку и облачается в дождевик.       Дима, должно быть, хочет что-то добавить, поскольку резко вздыхает, приоткрывая рот, но в итоге качает головой, нажимает кнопку на панели, и люк в полу с привычным визгом открывается.       Антон приучился дуть в рог ещё при спуске — на тот случай, если придётся возвращаться. Дима же до последнего ждал сигнала и только после улетал по делам. Ситуация с обнаружением Сегбуза несколько месяцев назад изменила план действий, но не то чтобы вынужденная осторожность была лишней.       Так и сейчас. Антон замечает Виталю издалека, всматриваясь сквозь стену дождя, и тот выглядит привычно радостным, бежит со всех ног, впечатываясь боками в деревья на своём пути.       Антон спускается на землю, убирает рог в сумку, путаясь в ткани дождевика, и слышит знакомый грохот металлического пуза о землю.       — Всё хорошо, Поз, можешь лететь, — зажав кнопку на наушнике, говорит он, после чего раздаётся звук лебёдки сверху. — Привет, братишка, — смеётся Антон, смахивая с лица капли, оседающие на бровях и ресницах и назойливо лезущие в глаза. — Всё нормально?       Виталя мигает основными лампочками и открывает пасть для получения привычного лакомства.       Когда с основной подготовкой к поездке покончено, Антон возвращается к вечно улыбающейся морде паука, хлопает того по носу, что оказывается буквально под рукой, и уточняет:       — Пробежим километров сто тридцать? Мне надо по делам.       Виталя неуверенно мигает мелкими лампочками и машет головой наверх, намекая на испортившуюся погоду. Антон обречённо вздыхает.       — Вроде ключ где-то там. Я получил более точное расположение, и чем раньше я с этим закончу, тем будет лучше.       Паук недовольно фыркает, машет своей огромной головой и только после утвердительно мигает.       — Спасибо, — улыбается Антон и, наклонившись к морде, прижимается губами к пространству между большими лампочками.       Прежде он так не делал, да и не был уверен, что Виталя поймёт этот жест, но сейчас, как никогда прежде, Антон ощущает эту бесконечную дружескую поддержку, от которой хочется стиснуть в объятиях. Огромного паука не стиснешь, поэтому проявлять свои эмоции приходится иначе.       Антон Виталю любит — по-дружески, конечно, даже как-то по-семейному. За прошедшие годы они накопили много общих воспоминаний, о которых хоть книгу пиши, хоть фильм снимай. Такие друзья даются свыше в самый нужный момент, и, пусть Виталя и не был похож на друга в привычном понимании остальных людей, он был чем-то бо́льшим, словно продолжением души самого Антона. И, безусловно, появился рядом в самый необходимый момент его жизни.       Дождь слепит, раздражает и заставляет кутаться в дождевик по самые щиколотки, прижимая колени к груди. Дорога в сторону нужных поселений оказывается долгой и выматывающей, несмотря на то что это не Антон бежит по разбитым шоссе и заросшим холмам. На неудачных подъемах и спусках он морщится и тихо матерится себе под нос, особенно когда подпрыгивает в седле и с силой врезается в него обратно.       Они выбегают из-под тучи только спустя час. Антон промок до нитки в тех местах, где дождевик его не закрывал, и теперь сушится под ярким солнцем, уже представляя, в какое гнездо превратятся кудри. Воды в высоких ботинках хватит напоить наскольких человек: она ручейком стекает по металлической спине, когда Антон переворачивает снятую обувь.       — Отвратительно, скажи, — смеётся он и в ответ получает громкий фырк, сопровождаемый качанием большой головы. — Прости.       Местность вокруг не даёт сомневаться, что они двигаются в правильном направлении, но Антон на всякий случай достаёт карту и сверяется, убеждаясь в этом лишний раз.       Времени на дорогу уходит и впрямь немало, и в запасе дай бог полчаса, чтобы изучить первый на очереди посёлок. Антон видит его издалека, и по коже бежит неприятный холодок.       Сгоревшие поселения встречать уже приходилось, но прежде Антон старался их избегать как минимум потому, что копаться в истлевших обломках домов не представлялось чем-то увлекательным. Сейчас же цель другая, и он твёрдо решает не заниматься розыском привычного хлама, а нацелиться только на поиск ключей.       Виталя замедляется при подходе к опустевшим домам, осторожно ступая лапами по сухой земле. Антон рассматривает здания вокруг, но не спешит спускаться с чужой спины, впервые за долгое время чувствуя себя в седле безопаснее. Он знает, что рядом нет ни одной живой души, по быстрому взгляду через рентген в гогглах, однако дискомфорт и лёгкий страх его не покидают.       — Давай просто осмотримся, — говорит он, хлопая по металлической спине ладонью. — Пройдёмся мимо домов, поищем ключ, ладно?       Две большие лампочки на паучьей голове ярко мигают ему в ответ.       Закопчёные стены зданий не поросли растениями и даже мхом, как это бывает в несгоревших бывших поселениях, а вся атмосфера вокруг кричит только о том, что никого и ничего здесь нет: ни людей, ни жизни, ни воспоминаний, которых попросту не у кого взять. Мёртвая земля и тяжёлый воздух — всё, что осталось от этого места. Антон ёжится, переживая строй мурашек по коже, и сглатывает тугой ком в горле.       — Это ужасно, — глухо говорит он скорее для себя и не получает ответа.       Рентген в очках неподробно показывает окружающую область, и она не кажется такой уж пугающей, когда не видишь обломков и различных деталей, навевающих грустные мысли о том, что когда-то давно здесь была жизнь.       Антон видит различные погребённые под обломками металлические изделия сквозь стены домов, но издалека разобрать всякую мелочь вроде ключей сложно, поэтому он надеется на помощь Витали. Однако рентген решает не выключать, боясь вернуться в навевающую ужас реальность.       Где-то в небе рвано кричит большая птица, замечая посторонних, но ближе не подлетает, лишь кружит неподалёку, размахивая своими металлическими крыльями. Антон наблюдает за ней, обнимая себя обеими руками за плечи, и поджимает губы, борясь с желанием спрятаться. Виталя же издаёт громкий рокочущий звук в ответ чужому, и птица покидает поле зрения.       — Есть что-то? — интересуется Антон, чувствуя острую необходимость услышать хоть что-то в повисшей мёртвой тишине, и снимает очки. Паук отрицательно клацает зубами в ответ и машет головой. — Ладно.       Поселение кажется небольшим, здания совсем низкие — в большинстве своём частные дома. Виднеются двухэтажные постройки, которые прежде были школой и детским садом; это видно по окружающим их заброшенным игровым площадкам. На одном из соседних зданий осталась покосившаяся ржавая табличка с надписью «Продукты», а возле другой двери вкопан в землю большой почтовый ящик — наверняка здесь была почта.       Теперь здесь нет ничего. Ни «Продуктов», ни почты, ни людей, ни даже какой-либо растительности, лишь сухая сожжённая земля под развалинами чужой жизни.       Виталя цепляет лапой старый автомобиль с выбитыми стёклами, вырывает из него дверь со стороны водителя, затем — водительское кресло, и несколько раз хватает клешнёй мусор под ним.       — Что-то есть?       Антон увлечённо смотрит на его попытки загрести хлам и, несмотря на внутренний дискомфорт, почти решает спуститься с чужой спины и справиться самостоятельно, но наконец мусор поддаётся, и большая металлическая лапа, изгибаясь, протягивает Антону горсть, в которой действительно обнаруживается небольшой ключ.       — Спасибо.       Ключ оказывается не медным, а железным, заржавелым и грязным, но Антон всё равно кидает его в сумку, решая выбросить позже. Он вытягивает из переднего кармана сумки часы и определяет, что времени на изучение осталось совсем немного — максимум минут десять.       Но и их не хватает, чтобы найти хотя бы ещё один, пусть даже не тот самый, ключ, и приходится разворачиваться с мыслью, что посёлок изучен не до конца. Возвращаться в него до дрожи в груди не хочется, сердце упрямо сопротивляется мысли, что это необходимость, и подсказывает Антону просто забыть об этой задаче, отказаться от обещания, данного Серёже, и продолжить жить прежней жизнью. Но кем будет Антон, если струсит, и каким взглядом будет смотреть на него Арсений, если он откажется после первого же дня поисков?       Почему он вообще беспокоится о том, что о нём подумает Арсений?       Обратно Антон едет молча, погрузившись в невесёлые мысли об увиденном. Интерес прожигает в нём дыру, и Антон всё больше задаётся вопросом об истинной цели этого поиска. Почему Арсений указал именно те места? Где-то там прошло его детство? Может быть, там жили его родители, родственники или друзья? Что это, чёрт возьми, за ключ и от какого он замка? И почему всё-таки так важно его найти, что Арсений, прежде не бывавший на Пустоши, даже изъявил желание составить Антону компанию?       Антон решает, что Арсений, вероятно, просто сумасшедший, помешанный на определённой задаче и готовый сделать для её выполнения всё, что потребуется. У него нет абсолютно никакой информации о том, как выжить на Пустоши и даже как сюда попасть, и его решимость не может не удивлять.       Впрочем, Антон вспоминает самого себя двухлетней давности и грустно усмехается. Тот Антон ухватился за первую же возможность выбраться за Предел, основательно подготовился, раздобыв различный инвентарь для походов, и даже зачем-то купил спальный мешок, который впоследствии ещё ни разу не пригодился; тот Антон не знал, что его ждёт, не видел монстров и всей этой ужасающей атмосферы, но отчего-то рвался разузнать всё до мелочей, готовый попрощаться с жизнью в любой момент. И даже то неприятное столкновение с медведем не умерило его пыл.       Кажется, у него с Арсением всё-таки есть что-то общее.

***

      — Ну как прошло? — интересуется Дима, как только за Антоном закрывается люк.       — Безуспешно, но на большее я и не надеялся, — угрюмо отвечает Антон, растягиваясь на диване. Внутри как-то тревожно, липко и неприятно, хочется смыть с себя весь сегодняшний день и никогда больше не вспоминать вид на полностью сгоревший мёртвый город. — Можно я приму у тебя душ?       — Конечно. Но сначала расскажи, что ты видел.       — Мы не успели изучить много, были только в одном посёлке — и то не полностью его обошли, — говорит Антон, поднимаясь с места. — Как ты и сказал, места сожжённые.       — И как ты? — Дима кажется обеспокоенным. Он складывает руки на груди и хмурится, внимательно всматриваясь в глаза.       — Дерьмово.       — Стоило ожидать… Ладно, иди. — Дима кивает в сторону двери, ведущей в смежные помещения, а затем усаживается за штурвал.       Антону давно не приходилось бывать в остальных комнатах дирижабля после решения не надоедать Диме своим присутствием в свободные от полётов дни. Длинный коридор выглядит вполне по-домашнему, как и классические межкомнатные двери по обеим сторонам. Ремонт не новый, но вполне приемлемый, кажется сделанный ещё до трагедии, когда за штурвалом сидел Димин отец.       Обои в коридоре в привычном викторианском стиле — тёмные, с каким-то абстрактным узором и редкими изображениями цветов. Деревянный пол тихо поскрипывает под ногами, и этот звук Антона почему-то успокаивает, давая понять, что сегодняшняя поездка позади, а следующая случится не ранее чем через неделю.       Антон готовит себе ванну и даже находит среди бутыльков на полке пену, поэтому не лишает себя удовольствия поотмокать вместе с ней.       Одеваться обратно в пропитанную дождём и по́том одежду не хочется, но приходится. Натягивая штаны, Антон хмурится, чувствуя дискомфорт на повреждённом бедре, и проводит пальцем по потресканной воспалённой коже вокруг импланта. Зажимая хаотично свёрнутые штаны локтем, он выходит в помещение управления и, садясь на диван, вытягивает беспокоящую его ногу.       — Поз?       — Чё?       — Меня это немного смущает, — хмурится Антон, продолжая рассматривать бедро.       Дима оборачивается, бросая на Антона короткий взгляд, а затем останавливает дирижабль и подходит ближе.       — Что там?       — Вот, смотри. — Антон касается воспалённой кожи и морщится.       — Ты попал под дождь, а потом наверняка штанами натёр, — уверенно отвечает Дима, садясь на корточки, и взглядом профессионала осматривает имплант. — Каким-нибудь увлажняющим кремом мажешь хоть иногда?       — Э, нет, — дёргает бровями Антон. — А надо? Ты не говорил.       — М-да, мой косяк. — Дима поджимает губы. — Слушай, а давно здесь шестерёнки встали? — Он стучит пальцами по прозрачной пластине, под которой несколько декоративных шестерёнок остановили движение.       — Не знаю.       Антон ловит на себе укоризненный взгляд и виновато пожимает плечами.       — Падал, может, в последнее время?       — Падал, бегал, прыгал, — фыркает Антон. — Но внимания не обращал.       — Да я уж понял. Пошли, поправим.       — Будет больно? — Антон по-детски изгибает брови, но послушно поднимается и идёт следом за Димой в лабораторию.       — Нет, это ж декоративные. Может быть неприятно, но постараюсь ничего не задеть.       В лаборатории их встречает привычный запах чистоты, тёмные стены, множество различных механизмов, разложенные по всем имеющимся полкам и даже подвешенные на стенах. А также большой стол с инструментами, воздушный стерилизатор, УФ-шкаф (Дима довольно педантичен в вопросах безопасности) и стандартная больничная кушетка — кажется, единственное, что может показаться здесь привычным.       Механизмы вокруг странные, собранные вручную, некоторые недоделанные, похожие на заготовки для чего-то большего, а в неприметном шкафу за стеклянными дверцами виднеются механические части человеческого тела, вызывающие у Антона непомерный восторг.       — Это чё, нога? — Он почти касается носом стекла, всматриваясь в детали готового протеза. — Для кого?       — Просто нога, — пожимает плечами Дима, подходя ближе. — Скучно было, вот и собрал. Надеюсь, не пригодится, — грустно усмехается он и тычет пальцем в стекло. — Там ещё рука есть.       — Охуеть! Ты чё, целого человека собрать хочешь? — смеётся Антон. — А мозг сделать можешь? Типа искусственный интеллект.       — Нет, мозг сделать не могу, — подхватывает смешинку Дима и толкает Антона к кушетке. — Садись. Мозг же сложнее. Я даже нервы восстановить тебе не могу…       — Ну, мышцы же можешь. Антон садится, свешивая ноги, а Дима тем временем готовит инструменты у стола.       — Мышцы — да, можно проводами соединить. С нервами так не работает.       — Получается, эти руки и ноги, — Антон кивает в сторону припрятанных протезов, — будут двигаться, как обычные, но ничего не чувствовать?       — Да, именно так.       — А ты уже проверял на ком-нибудь?       Дима подходит со свёртком инструментов, раскладывает его рядом на кушетке и хмурится, задумчиво глядя перед собой.       — Да. — Он переводит взгляд на лицо Антона. — На себе.       — Чё? — Антон удивлённо осматривает его с головы до ног, но если руки ещё видно, то ноги закрыты полностью. — Поз?..       Дима грустно вздыхает и стягивает с правой ноги ботинок, а затем, нагнувшись, закатывает штанину.       Его ступня до косточки оказывается полностью механической. Лицо Антона вытягивается настолько, что того и гляди треснет прямо сейчас, и протез нижней челюсти окажется очень кстати. Дима двигает металлическими пальцами, и шестерёнки на ступне начинают завораживающе двигаться. Та не покрыта прозрачной пластиной, как бедро Антона, поэтому все механизмы видно лучше. Они местами потёртые, но выглядят довольно новыми.       — Как это случилось? — не в силах оторвать взгляда от чужой ноги, спрашивает Антон. Дима обувается обратно, пряча протез в ботинок, и прикрывает его штаниной.       — Неприятная история, — морщится он и возвращается к инструментам. — Уронил на ногу шкаф, думал, просто перелом, но всё оказалось хуже, — рассказывает он, вскрывая пластину на Антоновом бедре. — Начался некроз тканей, ступню ампутировали, но я перед этим попросил отца вживить провода, когда я был под наркозом — он же тоже занимается, — а протез я сделал уже сам.       Манипуляции с бедром оказываются и правда безболезненными, поэтому Антон, не отвлекаясь, слушает Диму, только и успевая прикрывать рот.       — Времени было мало, пока мозг не адаптировался под ситуацию, и я наскоро собрал новую ступню, дальше уже сам её ставил. У тебя тут ровно почти, — Дима в воздухе обводит ладонью раскрытый Антонов имплант, — а для ступни такую пластину не найти, поэтому механизмы открыты. Но я привык.       — Когда это случилось? — глухо интересуется Антон. Он прокашливается от сухости в горле и неотрывно смотрит Диме в лицо.       — Почти год назад.       Тот заканчивает с ремонтом шестерёнок, и те возобновляют своё движение. Антон бросает короткий взгляд на них, убеждаясь в окончании процедуры, но затем вновь смотрит на Диму, что с холодным безразличием к рассказанной истории начинает собирать инструменты.       — Мы уже были знакомы! И ты не рассказал?       — Да я как-то, — запинается Дима, возвращая свёрток на стол, — тяжело это всё воспринял, на самом деле. Без восторга, знаешь, чтобы делиться этим с кем-либо. Сейчас уже отпустило вроде. Потерять конечность… не самое приятное событие. На, держи крем. — Он кидает в сторону Антона небольшой тюбик.       — Мне жаль, — грустно отзывается Антон, размазывая крем по коже тонким слоем. — Я загонялся по поводу бедра первое время, но потерять ногу — конечно, не одно и то же.       — Ступню.       — Сути не меняет.       — Да, ты прав, — хмыкает Дима и садится рядом. — Так что за дело, расскажешь?       Антон склоняет голову к плечу и задумчиво водит пальцем по уже размазанному по коже крему.       — Я ищу ключ.       — Мгм. — Дима понимающе кивает. — Зачем?       — Не знаю, меня же попросили.       — Кто попросил?       Антон долго молчит, продолжая гладить пальцами кожу и решая, стоит ли рассказывать Диме правду. Это не то чтобы какой-то большой секрет, однако некоторые сомнения всё равно одолевают. Дима — хороший человек и друг и многое знает о жизни Антона внутри города.       Обычно ему хочется рассказывать всё, несмотря на частые подколы — они по-своему забавные и даже добрые. В сложных ситуациях Дима никогда не осуждает и всегда находит правильные слова, изредка влепляя подзатыльники за глупые поступки и решения.       Антон даже ловит себя на мысли, что Дима отлично справляется с негласной ролью старшего брата.       — Арсений.       — Арсений? Какой Арсений? Подожди, тот самый Арсений? — Дима наклоняется, чтобы заглянуть в лицо, и широко улыбается.       — Тот самый Арсений.       — Тот самый Арсений, на которого ты запал?       — Чего?! Не запал я на него, с чего ты взял?       Кажется, лицо вытягивается слишком сильно, отчего Дима громко смеётся и откидывается спиной к стене.       — С того, что ты зациклен на каждой вашей с ним встрече, а ещё у тебя бегает взгляд, когда ты о нём говоришь.       — Ничего не бегает, — бубнит Антон, бегая взглядом по окружающим поверхностям. — Блядь! — Он подскакивает с места и спешно натягивает на себя штаны. — Не запал я на него, я его даже не знаю.       — Симпатичный?       — Да, но какое это имеет… Блядь, Поз! — Антон почти скулит от отчаяния, бросая умоляющий взгляд на Диму, а тот только весело хмыкает и поднимается следом.       — Да ладно, угомонись. — Дима по-дружески хлопает по плечу. — Это всё равно не моё дело. Полетели дальше?       — Угу, — хмуро отвечает Антон и провожает его взглядом, оставаясь в лаборатории наедине с мыслями, что в панике бегают в голове, как если бы внутри сидели маленькие человечки и управляли его эмоциями, а сейчас от внезапного разоблачения носились по черепной коробке, сшибая всё на своём пути.       Антон выходит спустя пару минут, осторожно ступая по полу, и мнётся, смотря Диме в спину. Тот уже увлечённо направляет дирижабль в сторону приближающегося города.       — Поз? А это ничего, что я… — Он нервно заламывает пальцы.       — М?       — Что я запал на мужика?       — А какое мне дело? — на мгновение оборачиваясь, совсем без презрения отвечает Дима.       — Не знаю, вдруг тебе неприятно станет общаться.       — Не неси херни, — отмахивается он и коротко смеётся: — Так запал всё-таки?       — Да я не знаю, — вздыхает Антон, падая на диван и вытягивая ноги. — Мозг сопротивляется, а хуй стоит.       — Избавь меня от подробностей.       — Сердечко ёкает, — поправляет себя Антон с улыбкой на губах. — Да глупо это всё. Мы же цапаемся с ним постоянно, а всё равно что-то… не знаю, цепляет в нём. Хочется узнать получше — то ли чтобы убедиться, что это не мой человек, то ли наоборот… И одновременно видеть его не хочется.       — А кто инициатор?       — Чего? — Антон сверлит взглядом чужую спину в ожидании ответа, но Дима не оборачивается, внимательно всматриваясь в окно перед собой.       — Конфликтов.       — А, ну… — Антон задумывается, вспоминая последние встречи, а в груди что-то неприятно царапается от осознания. — Наверное, больше я.       — И зачем ты это делаешь?       — Знать бы самому, — грустно вздыхает Антон. — Я теряюсь почему-то, когда с ним разговариваю. Ничего не могу с собой поделать, чувствую себя ребёнком и злюсь на это, наверное поэтому и срываюсь.       — Это потому что ты втюрился, — смеётся Дима, всё же бросая короткий взгляд. — Просто прими это, и, может, станет легче.       — Да как я мог так быстро втюриться, ну? — возмущается Антон, выпрямляясь. — Я видел его всего пару раз. Ну, красивый, и чё дальше?       — А дальше — собирательный образ из того, что ты видел помимо внешности.       — Ну, может быть, и втюрился…

***

      Это осознание не прошибает моментально, как хотелось бы на самом деле. Оно подступает медленно, украдкой, день за днём, в которые Антон всё решается договориться о встрече через Серёжу. И он совсем не думает об озвученном признании, пока проживает одно утро за другим; не думает, пока пьёт привычный чай по утрам, пока лежит в ванне или читает книгу. А ещё Антон, конечно же, совсем себя не обманывает.       На четвёртый день эти мысли уже кажутся абсурдными. Антон возвращается к тому, что ему до Арсения никакого дела нет. Это чувство кажется уже знакомым, и он с лёгкостью пишет Серёже о необходимости встретиться с Арсением в ближайшее время.       С той же лёгкостью он едет в мастерскую, не чувствуя себя обманутым. Антон решает твёрдо — Арсений такой же обычный человек, как и все остальные в этом городе, и нет никакого основания теряться при встрече с ним и судорожно подбирать правильные слова, чтобы не казаться идиотом.       Арсений уже на месте, сидит рядом с Серёжей у верстака, когда Антон заходит в помещение. Он звонко смеётся то ли над какой-то шуткой, то ли над ситуацией, обнажая ровный ряд зубов и откидывая голову назад. Смех у него заливистый, искренний, образовавшиеся на щеках ямочки глубокие — по ним хочется провести большим пальцем, — а вокруг глаз виднеются мелкие мимические морщины, похожие на лучи солнца.       Антон всё-таки кажется себе идиотом.       Арсений встречается с ним взглядом, когда открывает глаза, и поднимается, хлопая Серёжу по плечу. Тот оборачивается с ещё не ушедшей с губ улыбкой и приветственно машет рукой.       — Привет!       — Привет, — растерянно отзывается Антон, приподнимая руку в ответ на жест, и снимает верхнюю одежду.       Арсений подходит ближе и тянет руку для рукопожатия. Отвечая, Антон в очередной раз подмечает Арсеньевы тонкую кисть и сухую ладонь, совсем не как у него самого — его ладони потеют, и это неловко.       — Ты что-то нашёл? — не без интереса во взгляде интересуется тот.       — Нет, просто хотел кое-что обсудить.       — А, жаль, — сникает Арсений, и от лёгкой улыбки на губах не остаётся и следа. Антону неиронично хочется находить повод для её появления. — То есть жаль, что ничего не нашёл. Что ты хотел обсудить?       Арсений разворачивается спиной, отходит к дивану и садится. Звон уже знакомых цепей на его одежде проезжается по ушам.       — Давай не здесь, — хмурится Антон и стреляет взглядом в Серёжу, что теперь увлечённо мастерит что-то на верстаке.       — Пойдём на кухню?       — Да.       — Эй, у вас какие-то секреты от меня? — находится Серёжа и оборачивается, чтобы проводить их взглядом.       — Просто формальности, — бросает в ответ Антон и выходит за дверь.       Кухня в соседнем помещении совсем небольшая. Её и кухней-то назвать сложно — не больше пяти квадратных метров с широкой столешницей вдоль стены, заставленной различным инвентарём, и деревянным столом с двумя стульями в противоположной стороне. На столешнице — чайник, под ней — небольшой холодильник, а вокруг так много всего, что порядком и не пахнет, хотя Антон знает, что Серёжа старается. Небольшое помещение обустроить непросто, да и домашний уют здесь не то чтобы необходим, чтобы заморачиваться, зато всегда есть набор разномастных конфет, печений и других сладостей.       Арсений садится на стул, но Антон не спешит к нему присоединяться: он ставит чайник, подготавливая две кружки. Сейчас, стоя к Арсению спиной, сосредоточиться и подобрать правильные слова видится отличной возможностью.       — Чай? — предлагает Антон не оборачиваясь. Взглядом он зависает на коробке с набором самых разных пакетиков.       — Да, спасибо, — вежливо отзывается Арсений. — Чёрный, без сахара.       Антон кивает скорее для себя и готовит в полной тишине. В одну из кружек он насыпает две ложки сахара: немного глюкозы в организме не помешает. Арсений не нарушает тишину и терпеливо ждёт, не издавая ни звука — Антону это кажется удивительным. В текущей ситуации он бы сам наверняка барабанил пальцами по столу или мурлыкал под нос какую-нибудь мелодию, чтобы отвлечься.       Оставаться с Арсением наедине оказывается более волнительным, чем Антон себе представлял. Не то чтобы он в принципе испытывал какое-то волнение, когда договаривался о встрече, ведь уже решил, что рядом с Арсением больше не станет чувствовать себя неловко. Все эти решения, конечно, никакой силы больше не имеют — сердце, что громко стучит в груди и отдаётся в горле, решило всё за него.       — Держи, — глухо говорит Антон и ставит перед Арсением кружку, а сам садится напротив, держа свою в руках.       Несмотря на несколько минут удобного молчания, придумать, что сказать, Антон так и не смог. Все его мысли были сосредоточены только на том, чтобы взять себя в руки. Взял он в руки, конечно же, только кружку с чаем, к которой теперь прислоняется губами, чтобы отпить.       — Ты уже посетил те места? — начинает Арсений, и Антон ему мысленно благодарен за начало разговора.       — Да, был в одном поселении.       — И как оно?       Арсений задумчиво хмурится, не отнимая взгляда от его лица, и делает глоток.       — Как обычно, — пожимает плечами Антон. — Тихо, пусто, грустно.       Он хочет перейти к делу, чтобы закрыть неудобную тему, и вдыхает побольше воздуха, но Арсений вновь подаёт голос:       — Как ты с этим справляешься?       — С чем?       — С Пустошью, — обобщает Арсений, не прекращая хмуриться. Как и на многих других, жизнь — а точнее, её отсутствие — вне барьера навевает на него тоску. Антон замечает, что его взгляд похож на Димин, когда речь заходит о заброшенных городах. Но мало кто может удержать собственное любопытство и не узнать подробности.       Тусклый свет со стороны ложится на лицо Арсения так, что тень от длинных ресниц завораживающе падает на кожу. Антон делает усилие над собой, чтобы отвести взгляд в кружку, и только потом замечает, как сильно он стискивает её в руках.       — Мы уже об этом говорили, — хмуро отвечает он. — У меня есть свои методы, и распространяться о них я не хочу.       — Я понял — не дурак, — хмыкает Арсений. — Но морально? Это непросто, наверное, ходить по руинам старого мира.       — Непросто, — кивает Антон и вновь отпивает чай. — Первое время было сложнее, сейчас переключаюсь.       Говоря об этом, он думает только о городах, что не застал огонь. Смотреть на них по-прежнему довольно печально, но человек — такая скотина, которая привыкает к любой обстановке. Антон кажется себе той ещё скотиной — с учетом его деятельности. Мыслей о сгоревшем посёлке он старательно избегает: такое даже опытного мародёра, как он, пугает до дрожи, и он не уверен, что со временем привыкнет, но очень на это надеется.       — Так о чём ты хотел поговорить?       — Да. — Антон вздыхает, возвращаясь в реальность, и быстро моргает, не прекращая смотреть в кружку, а затем всё-таки поднимает взгляд и встречается им с арсеньевским. Глаза у него в тусклом свете тёмные, но всё такие же пронзительные, смотрящие куда-то глубоко в душу, и это не может не смущать. — Я хотел поговорить об оплате.       — О. — Арсений дёргает бровями. — Своевременно, — хмыкает он и откидывается на спинку стула, тут же меняя выражение лица с сочувственного на по-деловому серьёзное. Резкие изменения эмоций продолжают удивлять. — Почему ты говоришь об этом только сейчас?       — Потому что эта задача оказалась сложнее, чем я думал, — Антон тоже старается быть серьёзным и не теряться от смены настроения разговора. — Одно дело — искать ключ параллельно с собственными целями. И другое — ехать бог знает куда, тратить кучу времени на дорогу и не иметь возможности заниматься своими делами.       — Ты имеешь в виду воровство? — ухмыляется Арсений.       — Я не вор! То, что я нахожу, никому больше не понадобится, — зачем-то начинает оправдываться Антон. — Я даю вторую жизнь тем вещам.       — И зарабатываешь на этом.       — Я рискую.       — Резонно. Что ж. — Арсений отводит взгляд. — И что бы ты хотел?       — То, что открывает ключ, имеет материальную ценность?       — Я не знаю, — грустно усмехается Арсений. — Я же не могу это открыть.       — Даже отмычками? — интересуется Антон, склоняя голову к плечу, а затем ловит на себе выразительный взгляд.       — Если бы я мог открыть это отмычками, Антон, стал бы я так заморачиваться с поиском?       Антон чувствует себя глупо и прячет зардевшееся лицо за кружкой, из которой допивает уже остывший чай.       — Не думаю, что содержание того, что открывает этот ключ, будет для тебя интересным, — продолжает Арсений.       — Почему ты так думаешь?       — Есть основания.       — И всё же тебе это интересно.       — Не всё, к чему я испытываю интерес, имеет материальную ценность. — Арсений кажется неожиданно возмущённым.       — Да ну? — Антон ухмыляется. — Странно слышать это от вора.       — И что же, если я вор, то мне чуждо человеческое? — Арсений ухмыляется в ответ, и Антон вновь чувствует себя неловко.       И вовсе не от того, что Арсений продолжает кусаться словами, а от непрошеных размышлений о том, какой жизнью он живет вне своей деятельности. Наверняка у него, как и у многих других, есть хобби. Может быть, он увлекается чтением, и у него дома ряд заполненных книжных шкафов. Или, к примеру, Арсений любит смотреть фильмы и может похвастаться знанием их сюжетов и глубинных смыслов. И конечно же, не стоит забывать, что в груди у Арсения бьётся сердце, которое наверняка умеет любить или даже уже любит — неизвестно, кто ждёт его дома.       Антон нервно сглатывает.       — И всё же?       — Давай так, — вздыхает Арсений. — Если это будет иметь материальную ценность, в чём я сильно сомневаюсь, то ты получишь свою долю. Если нет, отдам деньгами.       — Хочешь сказать, это не сокровища? — Антон с подозрением щурится.       — Определённо не сокровища, но, раз уж ты так зацепился за содержание… того, что за замком, я позволю тебе помечтать. Десять процентов.       — Чего?! — Антон подбирается, округляя глаза. Озвученная доля его оскорбляет — по сути, Арсению остаётся только ждать, пока Антон рискует своей жизнью и ментальным здоровьем на Пустоши. — Пятьдесят.       Арсений выглядит не менее возмущенным и выразительно поднимает брови, однако его голос продолжает быть тихим и уверенным:       — Двадцать, так уж и быть.       — Так уж и быть, пятьдесят, — стоит на своём Антон.       — Тридцать. — Арсений щурится, и напряжение в воздухе чувствуется почти физически. Антон в ответ только качает головой и поджимает губы. — Тридцать пять, Антон.       — Ты сказал, что это не сокровища, но всё равно торгуешься, — дёргает уголками губ Антон.       — Потому что ты охуел просить пятьдесят!       — Сорок, — говорит Антон, откидываясь на спинку стула.       — Чёрт с тобой, сорок так сорок, — сдаётся Арсений. — Всё равно мы вернёмся к оплате деньгами.       — Посмотрим.       — Посмотрим, — передразнивает Арсений и хмыкает.       Антон довольно улыбается.