Сила ключа

      Деревня оказывается совсем небольшой, с невысокими частными домами и редкими двухэтажными коммерческими зданиями. В отличие от предыдущих изученных поселений, из-за своего небольшого размера она сгорела полностью.       Дома обуглившиеся и разбитые, дороги в колдобинах, местами виднеются следы огромных лап — несложно догадаться, каких именно тварей. Воображение само достраивает картинки ужаса, что здесь происходил, и осечь его становится довольно непросто.       У Антона на сердце неспокойно, голова кажется чугунной, а сухой ком сдавливает горло, отчего дыхание делается рваным, и на мгновение даже запах гари чудится в воздухе. Арсений утыкается лицом в согнутые колени, словно пытается спрятаться и переждать часы изучения знакомой ему местности, а Антон крепко держит его за руку, безмолвно выражая поддержку — нужные слова никак не идут.       Вокруг стоит мёртвая тишина, лишь Виталя мечется по дорогам, крутит головой, иногда непривычно срывается на бег, а затем возвращается, чтобы провести носом по сухой земле. Он словно чувствует воцарившееся напряжение и сбивается с привычных действий, однако не издаёт ни звука и не старается обратить на себя внимание.       Антон не может понять, что следует сказать, чтобы хоть немного унять тревогу в груди и отвлечь Арсения от наверняка всплывающих воспоминаний из детства, поэтому тишина в разговоре давит, заставляя чувствовать себя ещё хуже.       — Арс, может, на хуй это всё? — наконец говорит он. — Давай вернёмся в тот дом и проведём там остаток времени, пока Дима не прилетит?..       — Нет, — сдавленно отвечает Арсений, не поднимая головы. — Мы уже здесь. Скоро с этим покончим.       — Арс… — Антон разворачивается вполоборота и свободной рукой касается его головы. Та непривычно горячая и даже немного влажная, а Арсений весь дрожит и крепче сжимает Антонову ладонь.       — Я справлюсь, всё хорошо. — Он поднимает взгляд красных глаз с застывшими в них слезами, а его губы заметно подрагивают.       — Справишься, — шепчет Антон. — Обязательно справишься, Арс, и мы уедем отсюда навсегда.       — Я должен был это увидеть. Как будто, знаешь, — Арсений утыкается лбом в Антоново плечо, — я не до конца верил, что мой дом действительно уничтожен, что родителей…       — Тш-ш. — Антон тяжело сглатывает и дрожащими пальцами гладит горячую голову. Арсений дрожит сильнее прежнего, сжимает второй рукой его свитер и издаёт тихий скулёж.       — Мне говорили, — сдавленно продолжает он, — что моя деревня сгорела. Я узнавал это позже и сам, после выпуска, поднимал архивы, но не мог поверить. Хотя не знаю, на что я надеялся. Просто это… казалось слишком нереальным.       Он весь горячий от сдерживаемых слёз утраты, это чувствуется даже сквозь плотную водолазку. Антон гладит острые лопатки, подрагивающую спину и сам еле сдерживается.       Слишком тяжело.       Арсений поворачивает голову и громко шмыгает носом, а затем указывает пальцем вперёд и говорит:       — Здесь был мой детский сад. — Его голос вибрирует, и Антону сильнее прежнего хочется развернуться и уйти отсюда. Виталя же продолжает метаться по сторонам, периодически дёргая головой, и то всматривается вперёд, то опускает нос к земле. — А сюда я должен был пойти в школу…       — У тебя были друзья в саду? — тихо интересуется Антон, надеясь отвлечь Арсения разговором.       — Да, были, — грустно хмыкает тот. — И враги были. Один мальчик отнял моего плюшевого ежа и сказал, что это девчачья игрушка.       — И что ты сделал?       — Кинул в него его мальчишечий игрушечный пистолет.       — Правильно, — кивает Антон и прижимается губами к макушке Арсения. — Что ещё помнишь?       — Помню дворовых котов. — Голос становится ровнее. — Был один такой большой, классный, из смеси металлов. Я кормил его гвоздями, но только потом узнал, что нельзя. И ещё был пёс, который провожал нас каждый раз в магазин, — хмыкает Арсений. — И у него так глаза ярко светились, особенно в темноте, было не страшно по вечерам.       — Люблю собак… И кошек тоже.       — И я, — кивает Арсений. — И ещё был дед на нашей улице, его все мальчишки боялись, он всегда сидел на скамейке у своего дома и подкармливал котов. Потом оказалось, что он был очень добрым, просто выглядел не очень, знаешь, с такой большой седой бородой и глубокими морщинами…       — Как ты узнал, что он был добрым? — Антон мягко поглаживает арсеньевскую спину, задевая обтянутые поперёк всего торса декоративные цепи.       — Да папа как-то остановился с ним поболтать, когда мы шли из детского сада. Дед угостил меня сливами из своего огорода, а потом здоровался со мной каждый раз и снова чем-то угощал. Он пропал через какое-то время, и я… надеюсь, он этого всего не застал.       — И правда, хороший был дед. — Антон может только соглашаться, поскольку старается не перебить ход мыслей Арсения, ушедших в тёплые детские воспоминания. — Кем работали твои родители?       — Мама была швеёй, работала в ателье, ремонтировала людям одежду. А папа… не знаю. Он каждый раз уходил просто «на работу», мама говорила, что он занимается серьёзным делом.       — А кем ты хотел стать в детстве?       — Взрослым, — хмыкает Арсений.       — Получилось? — Антон натягивает улыбку на лицо, радуясь, что разговор стал менее напряжённым.       — Наверное. Я пока не уверен.       — Из тебя крутой взрослый.       — Я ещё учусь.       Арсений вытирает рукавом заплаканное лицо, прикрывает глаза и вновь утыкается лбом Антону в плечо. То уже местами промокло от горьких слёз, но Антон не считает это большой проблемой, ведь сейчас есть что-то куда серьёзнее.       Впервые за долгое время Виталя издаёт странный непривычный скулёж и срывается с места, заставляя дёрнуться в седле по инерции, и стремительно бежит в сторону, наступая лапами на разрушенные дома.       Маленькие лампочки по бокам его головы хаотично мигают несколько секунд, а затем резко гаснут, и Антон взволнованно смотрит то на паука, то на местность вокруг, пытаясь понять причину странного поведения. Арсений также осматривается, держится влажной ладонью за Антона, а другой крепко сжимает собственное седло, стараясь удержаться.       — Что происходит?.. — говорит Антон, но его голос тонет в шуме механизмов.       — Чёрт, — шепчет Арсений, а на его лице вновь отражается гримаса боли. — Это моя улица, и… — Он опускает лоб на согнутые колени и добавляет: — Кажется, он ведёт нас к дому.       Антон жмурится, чувствуя бешеный стук сердца в груди, а затем осматривается, замечая, как Виталя замедляет ход и вертит головой. Тот опускает нос к земле, чуть ли не зарываясь в неё, а затем резко поднимается обратно и несётся вперёд.       — Виталь, что происходит? — говорит Антон несколько громче обычного, стараясь перекричать издаваемый пауком шум.       Виталя дёргает головой, словно отмахиваясь от вопросов, и резко тормозит у почерневшего небольшого дома.       Забор обугленный и примятый к земле, крыша и стены местами развалившиеся, а земля сухая, с изредка пробивающимися жёлтыми травинками. У Антона не остаётся сомнений, что…       — Мой дом, — тускло говорит Арсений.       В следующую секунду он отстёгивает ремень, вскакивает на ноги и, не слушая возражений, начинает спускаться с медленно двигающегося по территории участка паучьего тела.       — Арс, вернись!       Арсений не отвечает и спрыгивает на землю, и Антону остаётся только спуститься за ним, а тревожность бьётся в груди, вырастая до каких-то неведомых ранее масштабов.       Когда Антон оказывается внизу, Арсений уже стоит у дома, обнимая себя обеими руками, а его плечи заметно подрагивают. Антон подходит ближе, касается его локтя и хмуро осматривает сгоревшее невысокое здание.       — Арс, — сдавленно говорит он. — Зачем ты?..       — Мне нужно осмотреться. — Арсений отходит дальше. Его трясёт, а голос вновь срывается, и он опускается на корточки, словно пытается что-то сжать, спрятать внутри себя.       Антону почти физически больно наблюдать за его состоянием, на плечах будто засела многотонная глыба, которую всей душой хочется скинуть. А ещё лучше — как можно скорее убраться отсюда и вернуться в дни, наполненные солнцем, плеском речной воды и любовью.       — Только не заходи внутрь, ладно? Всё обрушится.       — Не буду. Можно я?.. Можешь меня оставить пока?       Антон тяжело сглатывает и кивает, пусть Арсений и не видит его жест. Оглядываясь, он замечает, как Виталя копается в земле, и на негнущихся ногах отправляется к нему, периодически оборачиваясь на Арсения и стараясь следить за его местоположением. Тот продолжает сидеть, медленно вертит головой, осматриваясь, и громко шмыгает носом, а затем поднимается и неспешным шагом отходит дальше.       В голове сплошной пиздец, мысли похожи на взрыв из самых отвратительных представлений того, что случилось в этой деревне, и Антон чувствует себя как никогда паршиво. Если прежде какие-то моменты жизни ему казались худшими и занимающими последние места в рейтинге воспоминаний, то происходящее не идёт ни в какое сравнение. Пожалуй, это и правда худший его день на Пустоши.       Антон приседает неподалёку от Витали, что продолжает рыть сухую землю, и сжимает руки в кулаки. Он старается высмотреть цель его поиска и совсем скоро замечает яркий отблеск предмета, по которому со звоном проходится паучья лапа.       Виталя начинает копать активнее, отчего спустя несколько мгновений показывается большая металлическая пластина под землёй, не похожая ни на что, что Антон встречал в своей жизни. Словно какой-то огромный закопанный куб, угол которого уже выглядывает из небольшой ямы.       А затем паук резко останавливается, дёргает головой и издаёт оглушающий рокот, бьющий по барабанным перепонкам. Прежде он ещё никогда не был настолько продолжительным и звонким, и у Антона в груди что-то разрывается от накатившей паники.       Что-то не так, чёрт побери. Что-то совершенно точно не так!       То, что происходит в следующую секунду, заставляет Антона упасть назад и задохнуться от накатившего ужаса, от которого холодеет и парализует всё тело.       Свист проезжается по ушам — громкий, истошный, бьющий куда-то гораздо глубже, в самую душу. Он вызывает недавние воспоминания, словно из кошмара, а затем слышится нечеловеческий рёв, не сравнимый ни с чем, что только можно себе представить. Эти звуки никто и никогда не захотел бы услышать, они словно из ада, в секунды перемещающиеся с самого низа наверх.       Земля в нескольких десятках метров от Антона взрывается, сухие жёсткие камни летят в стороны. В мгновение, в которое и короткого вдоха сделать не удаётся, появляется огромный кратер, а из него выпрыгивает гигантское угольно-чёрное существо, словно поглотившее весь белый свет.       Антон дрожит от ужаса, ловит ртом воздух и не чувствует собственных конечностей.       Всё происходит в один момент — так быстро, что сердце не успевает совершить очередной удар. На лице Арсения застывший ужас, — он даже не успевает обернуться, — а огромное чернильное тело позади него высовывает изо рта вращающуюся со скоростью света циркулярную пилу.       Антон не замечает, как Виталя срывается с места — взгляд прикован лишь к побледневшему лицу Арсения, — он словно телепортируется, оказываясь рядом, таранит лбом Сегбуза в бок с громким оглушающим рёвом, а затем слышится сдавленный короткий вскрик, и Арсений мешком падает на землю.       Антон резко выдыхает, ощущая в горле удушающий спазм, краем глаза видит движение двух сражающихся гигантских тел и подрывается с места, не замечая, как оказывается рядом с распластавшимся по земле Арсением.       Всё как в тумане. Он не чувствует собственного тела, не видит ничего вокруг, всё чернеет, становится незначительным и теряет всякий смысл. Антон падает на колени, задыхаясь от мгновенно накативших слёз, душащих и застилающих глаза. Из горла вылетают сдавленные хрипы, а руки бессознательно шарятся по чужой груди. Декоративные цепи плотно обвивают тело Арсения — поперёк и по диагонали, — переплетаются между собой, и лишь некоторые ощущаются свободно повисшими, словно перебитыми с другой стороны.       — Арс… — скулит Антон, сжимая ткань его свитера одной рукой. — Арс, пожалуйста…       Он не сразу замечает расплывающееся под его плечом кровавое пятно. То мгновенно тянется к коленям, впитывается в ткань штанов, в сердце и душу, оставаясь там, кажется, навечно.       — Господи. — Голос срывается, и Антон, задыхаясь, падает головой на грудь Арсения.       Всё тело болит, ломит, ужас парализует, а руки дрожат от бессилия. Антон на грани обморока — вот-вот рухнет рядом и останется здесь навсегда. Вместе с Арсением, вместе с пониманием, что ничем не может ему сейчас помочь. Эта беспомощность перед смертельной угрозой сжимает все органы, заставляя почувствовать себя букашкой, пылью, не готовой сражаться.       Вдалеке слышатся громкий рёв, рокот, удары механических тел о землю и визг циркулярной пилы, а затем в звуки ожесточённой борьбы вмешивается шум мотора где-то сверху и знакомый приближающийся скрип механизмов.       Антон вскидывает голову и сквозь пелену слёз замечает пузо дирижабля, спускающуюся лестницу и огромную клешню, прежде незнакомую, из другого отсека. Верхом на ней сидит Дима.       Дима, что прежде ещё никогда не показывался Антону вне безопасных стен своего дома; Дима, что неизвестно каким образом оказался рядом так вовремя, поспешил на помощь, отбросив собственные страхи, и теперь холодным взглядом осматривает место происшествия.       Антон не может подняться с земли, оставаясь шокированным происходящим и произошедшим. Он по-прежнему сжимает неподвижного Арсения в руках, давится воздухом и рыданиями и закашливается, с немой мольбой смотря на стремительно приближающегося друга.       Дима, не говоря ни слова, спрыгивает на землю, бросает недолгий взгляд в сторону разразившейся битвы вдалеке и с силой тянет клешню за собой, подбегая к Антону.       — Поз… — скулит тот и отшатывается, когда получает толчок в плечо.       — Молчи.       Дима умелыми движениями цепляет тело Арсения за механизмы, нажимая кнопки на крохотном пульте в руке. Клешня плавно сжимается, поднимая Арсения — его голова и ноги безжизненно повисают в воздухе, а в груди Антона что-то ощутимо падает, заставляя слёзы бежать по уже проложенным дорожкам на щеках.       — Забирайся, — строго говорит Дима, прыгая на лестницу. Он крепит карабин и поднимается выше, освобождая место.       Антон прыгает следом незамедлительно, не осознавая самого себя в пространстве, цепляется крепкой хваткой за ступени и вжимается лбом в их холодную металлическую поверхность. Рыдания не прекращаются, Антон не верит в хороший исход, всё уже произошло и происходит сейчас в стороне — у деревьев, где по-прежнему сталкиваются два гигантских существа.       Виталя кричит, с остервенением нападая на Сегбуза, получает порцию смертельного огня, а циркулярная пила проходится по его телу с визгом. В свою очередь он бьёт угольное тело лапами, вжимая его в землю, Сегбуз ревёт и свистит, вырывается и нападает вновь, не позволяя себя уничтожать.       В этот раз дирижабль опускается гораздо ниже обычного, и поэтому уже спустя десяток секунд Антон оказывается в пространстве между дном и помещением, а вид на сражение внизу скрывается.       Он подтягивается руками и запрыгивает внутрь следом за Димой. Тот быстрым шагом уже направляется в сторону коридора, и Антон успевает произнести лишь:       — Поз?..       — Антон, я сделаю, что смогу. Будь тут. — Дима скрывается за дверью лаборатории, а Антон обессиленно скатывается по стене.       Его руки в крови, колени пропитаны ей же, он лихорадочно трёт ладони друг о друга, теряясь в чувствах, что разрывают грудную клетку.       Страх. Боль. Ужас. Всё смешивается между собой, тело дрожит, руки дёргаются, а ногти царапают засыхающую кровь на ладонях. Антон не отдаёт себе отчёта в действиях, всё сознание сосредоточено лишь на получившем смертельное ранение Арсении и сражающемся внизу Витале. Пожалуй, этот день и правда становится худшим, но с одним лишь уточнением — не на Пустоши.       В жизни.       Чувство вины накрывает с головой. Чёртова Пустошь, чёртово желание свободы, возникшее когда-то очень давно, чёртова ответственность за данное обещание. И теперь Арсений, результатом всех этих событий, лежит неподвижно где-то в глубине дирижабля, а его кровь всё никак не сходит с ладоней.       Антон подскакивает с места, в мгновение оказывается у пульта и смотрит трансляцию с камер наблюдения, замечая продолжающееся копошение на земле. Он жмёт на знакомую кнопку, и люк позади вновь раскрывается, а лебёдка начинает своё движение.       Антон прыгает на лестницу до того, как та опустится, хватается обеими руками за ступени и наблюдает за происходящим со стороны.       Существа, заметно потрёпанные друг другом, продолжают равный бой. Вновь слышится рёв, свист и множество других душераздирающих звуков, сменяющиеся один другим. Слёзы вновь накатывают от понимания, что одному из них так или иначе сегодня придётся проиграть. Это неизбежно, они не останавливаются и, кажется, готовы идти до конца. Ничьей не будет — только победа и поражение.       Механизмы на теле Витали местами вырваны, одна из лап безжизненно тянется за ним и неестественно изгибается при резких движениях. Сегбуз, однако, выглядит не менее повреждённым: его тело изогнуто и продырявлено в некоторых участках, из которых выглядывают провода.       Он встаёт на задние лапы и что есть мочи бьёт передними паука.       Антон задыхается воздухом, прикрывает рот ладонью и уже не чувствует слёз, что не перестают бежать из глаз, пропитывая его одежду.       Виталя взвизгивает, рывком отталкивает металлическое тело от себя, а затем возносит лапу в воздухе и в момент, когда Сегбуз открывает пасть для очередного удара смертоносным языком, вонзает её внутрь, вырывая пилу с корнями.       Сегбуз свистит и ревёт, отшатываясь назад, а затем яростно влетает в паучье тело массивной собачьей головой, вбивая его в стоящие позади деревья. Те хрустят, вырываясь с корнями, и едва ли выдерживают удар. Виталя громко скулит, останавливаясь на мгновение, и в этот момент огромные лапы бьют его в корпус. Россыпь механизмов разлетается в стороны, и Антон понимает, что эти повреждения не могут быть для друга не убийственными. Он неосознанно кричит, срываясь на хрип, и молится о том, чтобы этот ужасный, просто сумасшедший день оказался ночным кошмаром.       Виталя ревёт, криво двигается с места, переступая оставшимися неизломанными лапами по земле, получает очередную порцию огня и резким движением снова врезается клешнёй в раскрытую пламенную пасть.       Сегбуз свистит громче прежнего и дёргается, пытаясь безуспешно вырваться, буквально насаженный на лапу паука. Тот резко вырывает её из тела, шатаясь, падает и перекатывается на спину, медленно сжимаясь и подбирая лапы к себе. Сегбуз кривой походкой ступает по земле, а затем громко свистит в последний раз и одним прыжком ныряет в кратер, скрываясь внутри.       Антон знает, как умирают пауки.       Они прижимают лапки к телу, становясь крохотным клубком. Виталя превращается в этот клубок — гигантский, повреждённый и больше не подающий никаких признаков жизни.       Антон давится слезами, его руки дрожат, животный ужас накрывает с головой, и он не может отвести взгляда с неподвижного тела на земле.       С друга.       С того, что осталось от его друга.       Он спускается, перебирая ватными руками по ступеням и едва ли умудряясь по ним попадать, в считаные секунды оказывается на взрытой от битвы земле и на деревянных ногах направляется к пауку.       Виталя тускло мигает боковыми лампочками, когда Антон оказывается у его головы. Некоторые из них превратились в осколки, из основных крупных осталась лишь одна, и Антону не верится, что больше нет смысла возвращаться в магазин, покупать новые и заботливо их менять.       Он падает на колени, прижимает руку к поцарапанной морде и тихо скулит от переполняющей всё тело душевной боли.       — Прости… — сдавленно шепчет Антон. — Прости меня, пожалуйста.       Виталя снова тускло мигает лампочками, а затем медленно протягивает Антону лапу с зажатым в клешне металлическим шаром, размером с футбольный мяч. Дрожащими руками Антон забирает его, прижимает к груди и вновь срывается на тихий скулёж.       В действительности какой-то продолжительный ночной кошмар, который и не думает заканчиваться.       Антон долго сидит у тела, не в силах подняться с места, рыдания душат, перед глазами мутная пелена, и хочется одного — остаться здесь навсегда, оказаться погребённым рядом, прекратить чувствовать всё то, что чувствует сейчас. Арсений где-то наверху, неизвестно, живой ли; Виталя безжизненно лежит на спине, а в груди у Антона разрастается зияющая дыра утраты.       Наверное, проходит немало времени, пока он продолжает неподвижно сидеть у по-прежнему улыбающейся своей металлической улыбкой морды. Может быть, пять минут, полчаса или целая вечность. Антон уже не плачет, лишь невидящим взглядом смотрит перед собой, не переставая прижимать странный прощальный подарок к груди.       Он поднимается на ноги, ведомый лишь одной возникшей мыслью, которую не воплотить в жизнь было бы оскорблением, отходит к лестнице и забирается по ней внутрь, стараясь удержаться одной рукой.       Уже в помещении управления он жмёт на кнопку с изображением крюка и слышит звук второй лебёдки со стороны люка.       Сосредоточиться на знаниях управления дирижаблем становится непростой задачей, и Антон старательно припоминает все Димины действия за прошедшие несколько лет. Он неумело двигает дирижабль с места, наблюдая картинку на экране, и останавливается только в тот момент, когда крюк скользит по паучьему телу.       Ещё несколько минут уходит на поиск длинного каната, который Антон оставлял на борту ещё в первые вылазки, а затем он спускается обратно на землю.       Действия его механические, глаза сухие, на лице непроницаемое выражение, лишь боль по-прежнему давит в груди, заставляя продолжать.       Он обматывает паука канатом за лапы и различные соединения тела, крепит его к крюку, завязывая плотный узел, и возвращается к пульту.       Дирижабль набирает высоту и летит в сторону знакомого леса. Антон старается воссоздать в памяти маршрут, по которому Виталя вёл его в день, когда он впервые увидел Сегбуза. Минуты не тянутся — летят, руки крепко сжимают штурвал, а глаза смотрят вперёд, наблюдая уже знакомый путь до города свысока. Крюк несёт тяжёлое безжизненное паучье тело над землёй, минуя высокие деревья, поля и узкие речушки.       Антон подаётся вперёд, пролетая над знакомым лесом, и всматривается в пейзаж, следя за знакомой кривой дорожкой, по которой однажды бежал верхом на Витале. Вдалеке виднеется обрыв со срубленными пеньками деревьев, и Антон замедляется, высматривая поляну с крупным холмом.       Когда та наконец обнаруживается, просторная и пустая, с большой паучьей норой в стороне, Антон подлетает и располагает висящее в воздухе тело в самом центре поляны. Он жмёт кнопку для спуска крюка, а затем и для спуска лестницы, подрывается с места и прыгает на ступени, отправляясь вслед за пауком.       Тело касается земли, и Антон спешно спускается. Быстрым движением он отцепляет крюк от каната и откидывает его в сторону, оставляя висеть в воздухе. Виталя по-прежнему лежит свернувшимся безжизненным клубком посреди поля, и Антон прижимает подрагивающую ладонь к металлической голове.       — Прощай, братишка… Спасибо за всё.