Сила ключа

      Цепляясь за лестницу обеими руками уже под самым дном дирижабля, Антон наблюдает, как на поляну один за другим выбегают незнакомые ему пауки. Они громко скулят, раскусывают канат, толкают тело Витали носом и лапами и, не получая ответа, с силой падают на землю пузом, продолжая издавать душераздирающие звуки.       Наверное, единственным правильным поступком за сегодня и всё проведённое на Пустоши время было вернуть Виталю домой. Антон не хотел оставлять его там одного, брошенного и забытого, на растерзание падальщикам, а семья наверняка позаботится о его теле и похоронит по всем традициям животного мира.       Истошные крики пауков заседают в голове, слышатся отголосками, когда Антон бродит внутри дирижабля, когда садится за штурвал и бесцельно летит вперёд, когда прижимается лбом о сложенные перед собой руки и беззвучно кричит. Боль миллионами игл впивается в кожу и заставляет грудь дрожать от непрекращающейся истерики.       Лишь бы Арсений был жив.       Антон садится у стены напротив двери в лабораторию, слышит копошение на той стороне и сжимает волосы грязными руками, ладони которых стянулись от засохшей крови. Он вновь царапает их ногтями, безуспешно пытается вдохнуть носом воздух, но, содрогаясь, рвано ловит его ртом.       Сейчас бы проснуться рядом с Арсением в спальном мешке, обнимать его, уже давно пробудившегося и умытого, целовать в сморщенный нос и громко смеяться, катая его на спине по пустынной улице. Сейчас бы не чувствовать этой душераздирающей боли в груди и не теряться в догадках о том, что же происходит за чёртовой дверью.       Антон моет руки в ванной, не поднимая взгляда на зеркало, чтобы лишний раз не напоминать себе о продолжительной истерике и её причинах. А вода окрашивается в красный. Капли разлетаются по сторонам, попадая на бортик раковины, одежду и плиточные стены.       Он на ватных ногах выходит в коридор, прижимается спиной к двери лаборатории, откидываясь на неё затылком, и ловит ртом горячий воздух. Сколько уже прошло времени? Час? Два? Три? Что там происходит? Что с Арсением, чёрт возьми?       Антон стоит долго, не в силах сделать шага, и дёргается только тогда, когда дверь толкает его в спину. Он моментально отпрыгивает в сторону и мечется взглядом по уставшему Диминому лицу. У того на лбу испарина, он трёт ладони друг о друга и тускло смотрит перед собой, не говоря ни слова, лишь открывает и закрывает рот, как рыба, словно подбирая правильные слова.       — Дим?..       — Он жив. Сейчас ещё под наркозом.       Антон срывается с места, дрожащими руками заключая Диму в крепкие объятия, а слёзы вновь режут глаза — теперь уже от долгожданного успокоения.       — Спасибо. Поз, прости, что…       — Да.       — Что с ним? — Антон отстраняется, обнимает себя обеими руками и долгим взглядом смотрит в хмурое лицо. Дима молча кивает в конец коридора.       Антон ступает за ним, выходит в помещение управления и замечает удивлённый взгляд в лобовое стекло.       — Ты сам долетел так далеко?       — Да, я… — Антон тяжело сглатывает, вспоминая своё бессознательное состояние в момент полёта, и подходит ближе. — Я должен был.       Дима вопросительно изгибает брови и взволнованно осматривает опухшее от слёз лицо Антона.       — Виталя?..       Антон поджимает губы и медленно качает головой.       — Мне жаль, — тихо говорит Дима и в знак поддержки сжимает его локоть.       — Как ты оказался рядом? — интересуется Антон. Сознание после известий об Арсении понемногу начинает проясняться.       — Я получил около сотни сообщений с набором символов… Такое случалось уже однажды, когда ты повредил бедро, и тогда я не догнал, почему эти сообщения такие странные. — Дима садится на диван и кладёт голову в подставленные ладони. — И сейчас это произошло снова. Я сразу понял, что что-то не так, и сорвался к вам. Вылет у меня только завтра, но повезло, что допуск открывается за двадцать четыре часа…       — Это был Виталя? — хмурится Антон и садится рядом.       — Да, похоже. Но, кажется, он подал сигнал до того, как всё случилось.       — Он странно себя вёл, когда мы зашли в деревню… — Теперь Антон понимает, что поведение паука не было связано с рассказом Арсения о детстве и общим напряжением. Виталя, видимо, изначально чувствовал, что что-то не так. Но, скорее всего, из-за отсутствия опыта он не сразу понял, что причина была в присутствии Сегбуза где-то под землёй.       — Когда я подлетал, видел момент, как Сегбуз вырывается из земли. Я думал, что вы сейчас оба… Ну, ты понял, — тускло говорит Дима. — Не знал, что мне делать, как вас спасать, всё произошло так быстро… Я видел, как он целится в Арсения и как полоснул его по плечу.       Антон с силой сжимает зубы и прикрывает глаза. Сам он под пеленой страха этого не заметил, и теперь картинка начинает складываться. Багровая лужа под упавшим телом и разорванные цепи на свитере яркими воспоминаниями мелькают под веками.       — Что с Арсом?..       — Антон, — Дима тяжело вздыхает, — я сделал всё, что мог. Он потерял много крови, сейчас под капельницей. На восстановление уйдёт время. Будь рядом, когда он проснётся, ведь ты знаешь, каково…       — Что с ним? — Антон бледнеет в лице, а пальцы его рук леденеют, пресекая всякую возможность ими пошевелить. — Он там один?       — Там Катя, она помогала мне. Должна скоро выйти, вызвалась вымыть всё от…       — Крови?       — Да.       Дверь лаборатории хлопает, и из коридора выходит невысокая девушка. Сейчас, пожалуй, не самый лучший повод для знакомства, да и не то чтобы Антон в силах проявлять сейчас дружелюбие, поэтому он молчит и умоляюще смотрит на Катю.       — Привет, Антон. Можешь к нему зайти. — Она подходит ближе и грустно улыбается.       Антон хлопает ресницами и дёргано кивает, поднимаясь с места. Дима же хватает его за запястье, напоследок сообщая:       — Антон, всё будет хорошо.       Арсений лежит на больничной кушетке, глаза его плотно закрыты, а на лице следы от маски для наркоза. В его правой руке игла от капельницы, но левая — та, что была задета циркулярной пилой Сегбуза — теперь выглядит совсем иначе.       Она представляет из себя полноценный протез.       Антон плотно сжимает губы и чувствует, как уже привычно щиплет в носу. В глазах вновь застывают непрошеные слёзы, — сколько их там осталось? — и он на негнущихся ногах подходит ближе. Ладонь невесомо касается бледной кожи груди и скользит к механизмам новой арсеньевской руки. Под мелкими шестерёнками и декоративными трубками, оплетающими плечи, локти и предплечья, виднеются тонкие провода. На сгибах — блестящие железные шарниры, пальцы, по-прежнему тонкие, но по-новому металлические, мирно уложены на животе, а соединение импланта с плечом, заходящее на ключицы, в несколько раз обмотано пропитанным кровью бинтом.       Антон опускается лбом на вздымающуюся от слабого дыхания грудь и тихо скулит, чувствуя, как сдавливает сердце от переполняющей до краёв вины.       — Прости, — шепчет он, готовый повторять это всю оставшуюся жизнь. — Это я виноват. Не надо было соглашаться лететь сюда, не надо было искать этот ебучий ключ… Арс, прости меня. Мне так жаль.       Арсений не отвечает, продолжая спать медикаментозным сном, и Антон падает на колени, срываясь на вновь откуда-то найденные слёзы, скулит, хотя хочется кричать в голос, и в очередной раз мечтает о том, чтобы пробудиться от кошмара.       Но кошмар не заканчивается. Он бьёт в самое сердце, заставляя переживать произошедшее и помнить каждую минуту этого отвратительного дня.       — Антон? — слышится тихий Димин голос со стороны двери. Антон оборачивается. — Что это? — Дима дёргает рукой, держа в ней странный металлический шар с глубокой трещиной по центру.       — Не выбрасывай, — сипит Антон. — Это Виталя отдал перед тем, как… — Он не договаривает из-за очередного спазма в горле.       — Я отнесу в гостиную, ладно?       — Да, спасибо.       — Ты как?       — Очень хуёво, — качает головой Антон и опускает взгляд покрасневших глаз в пол.       — Он помогал её собирать, — тихо говорит Дима и кивает в сторону Арсения, когда Антон поднимает голову. — Руку. Сказал, что смесь металлов выглядит красиво.       Антон молча кивает, тут же припоминая недавний разговор.       — Помню дворовых котов. Был один такой большой, классный, из смеси металлов. Я кормил его гвоздями, но только потом узнал, что нельзя.       Он поворачивает голову к спокойно лежащей на краю кровати металлической руке и касается пальцем предплечья, обводя каждую маленькую шестерёнку и вмонтированные карманные часы.       — Арс сказал, что это должно быть удобно, — подсказывает Дима. — Всегда под рукой.       Антон хмурится и осматривает крепёж, а затем поддевает ногтем сжимающую деталь, и часы выпадают ему в ладонь. Он грустно усмехается, вытягивает из поясной сумки старые отцовские, ставшие значительной деталью его с Арсением первой встречи, снимает с них цепочку и монтирует в образовавшееся пустое пространство.       Так будет лучше.

***

      Антон долго сидит у больничной кровати, вслушиваясь в тихое размеренное дыхание Арсения. Он смотрит перед собой невидящим взглядом и принимает твёрдое решение больше никогда не возвращаться на Пустошь. Этот чертовски долгий день поставил окончательную точку и в привычной деятельности, и в вопросе о будущем, который так и не удалось обсудить.       Неужели должно было случиться что-то поистине страшное, чтобы Антон наконец понял, насколько эти вылазки были небезопасными? Прежде он холодно размышлял о собственной гибели, однако, как только столкнулся лицом к лицу со смертельной опасностью, всё перевернулось с ног на голову и заставило опомниться.       Виталя издал свой последний звук, Арсений потерял руку, Сегбуз находился всего в нескольких метрах от них, смотря своими бездонными глазницами, а весь день превратился в одну сплошную концентрацию ужаса, и только сейчас Антон понимает, насколько ценна жизнь и каким же он был идиотом.       Проходит не менее часа, ощущающегося целой вечностью, когда Арсений тихо болезненно мычит. Антон подскакивает на ноги, тут же обращая на него своё внимание, невесомо касается ладонями колючих щёк, гладит большими пальцами бледные скулы и шмыгает носом.       — Арс, всё хорошо, — шепчет Антон, наблюдая, как медленно открываются чужие глаза.       Арсений морщится, жмурится, бегает расфокусированным взглядом по пространству, будто пытается рассмотреть что-то перед собой. Он ослабленный и болезненно бледный, его губы сухие, потерявшие цвет, а взгляд до того потерянный, отчего всё больше хочется прижать Арсения к себе и больше никогда не отпускать, чтобы уберечь от жестокого мира.       — Мы где?.. — хрипит Арсений, дёргаясь, но Антон удерживает его на месте, пресекая попытки подняться.       — У Димы. Арс, всё закончилось, ты в безопасности.       — Что произошло? — Арсений хмурится и смотрит из-под полуприкрытых век. — Антон…       — Что?       Горло сдавливает от волнения.       — Что с моей рукой? Я ничего не чувствую.       — Арс. — Антон склоняется над лицом, прижимается лбом ко лбу и прикрывает глаза. — Прости меня…       — Антон, что с моей рукой?! — срывающимся голосом повторяет Арсений.       — Её… сильно повредили и…       — Нет. — Арсений дёргается, отворачиваясь, и прикрывает глаза, издавая болезненный стон. — Нет, не может быть…       — Прости, — вновь говорит Антон и жмурится. Кажется, слёз больше не осталось, и теперь глаза нещадно печёт. — Арс, ты знаешь, как это работает… Она будет функционировать, как и прежде, но…       — Я не хочу! — скулит Арсений и вертит головой, отмахиваясь от касания. Он хрипит, задыхаясь, а из глаз бегут мокрые дорожки слёз. — Не хочу, нет…       — Эй. — Антон крепче обхватывает его лицо, заставляя посмотреть на себя, и коротко целует сухие бледные губы. — Ты справишься, обязательно, я в тебя верю, Арс…       — Не справлюсь, — срывающимся голосом твердит Арсений и рвано вздыхает. — Я не хочу.       — Справишься, понял? Ты — самый прекрасный мужчина во всём этом ебучем мире, и рука этого не меняет. Она красивая, ты же сам её украшал.       Арсений наконец опускает взгляд и болезненно морщится, смаргивая слёзы. Дрожащей правой рукой он подтягивает протез, размещая всё предплечье на животе, и прикрывает глаза, словно не может поверить в происходящее и мечтает о том, чтобы всё это оказалось глупой шуткой.       — Ты можешь ей шевелить, — подсказывает Антон, наблюдая, как чужие пальцы медленно оглаживают металлические детали.       — Не могу.       — Можешь. Тебе надо ей шевелить, чтобы…       — Я знаю! — возмущается Арсений, открывая покрасневшие глаза. — Я не могу, Антон. Не хочу.       — Ладно, — шепчет Антон и кладёт ладонь на правую кисть, что сжимает предплечье протеза, начиная медленно, успокаивающе поглаживать. Пожалуй, принять действительность и правда не так просто. Антону с его бедром удалось нескоро, что уж говорить об Арсении, который потерял не часть — он потерял всю конечность.       Арсений нащупывает пальцами вмонтированные часы и опускает взгляд, меланхолично их рассматривая, а затем хмурится и неуверенно говорит:       — Здесь были другие…       — Да, я… — Антон запинается. — Я поменял на свои.       — Теперь ты готов мне их отдать? — хмыкает Арсений.       — Я готов отдать тебе весь мир, Арс, — грустно улыбается Антон и наклоняется, чтобы оставить короткий поцелуй на живой кисти.       Он подтягивает из угла помещения кресло, в котором коротал дни, пока Дима с Арсением трудились за рабочим столом, и молча усаживается рядом. Арсений сохраняет тишину, грустным взглядом изучая новую руку, к которой ещё предстоит привыкнуть, а молчание давит и выедает изнутри. Антон тонет в собственных мыслях, во всепоглощающем сочувствии, в ненависти к сегодняшнему дню, к себе и всему произошедшему. Он не знает, что там дальше, и даже представить не может, каким окажется их будущее. Долгие изнурительные поиски по итогу закончились ничем, и это понимание прожигает в сердце дыру.       Арсений кажется не менее погружённым в собственные мысли. Он хмурится, прячет взгляд, наспех выпивает стакан воды, принесённый Антоном с кухни, и даже не пытается использовать новую руку. Та так и лежит безвольно у него на животе, словно совсем чужая, не являющаяся частью его тела.       Антон помнит свои ощущения, застывшие слёзы в глазах, понимание того, что теперь он выглядит иначе, однако и представить не может, каково сейчас Арсению. Бедро — не рука, являющаяся одной из важнейших частей тела, а потому и слова поддержки, что вертятся в голове, кажутся будто неуместными, детским лепетом, когда буквально вся жизнь встаёт с ног на голову.       В дверь продолжительно стучат, а затем в проёме появляется Дима.       — Мы дома, — сообщает он. — Арс, ты как?       Он заходит внутрь помещения, моет руки в небольшом умывальнике в углу и обрабатывает их антисептиком, прежде чем натянуть одноразовые перчатки.       — Порядок, — хмуро отвечает Арсений, не решаясь взглянуть в ответ. — Спасибо, что отремонтировал меня.       — Я не мог иначе, — грустно улыбается Дима. — Сейчас закрепим руку на груди, чтобы не беспокоить плечо для лучшего заживления, но постарайся двигать хотя бы кистью, чтобы…       — …Мозг привыкал, да-да, — заканчивает за него Арсений. — Мне долго придётся лежать под капельницей?       — Посмотрим по состоянию, ладно? Можешь сесть?       Дима накладывает повязку, сам в процессе сгибает и разгибает в локте безвольно повисающую руку и лишь в конце говорит:       — Пошевели пальцами.       Арсений долго смотрит вперед невидящим взглядом, делает медленный вздох и сглатывает, не говоря ни слова и не сводя взгляда со стены.       — Арс? — зовёт Дима, когда тот так и не исполняет просьбу.       — Не могу сейчас, — мёртвым голосом отзывается Арсений.       Антон падает лицом в подставленные ладони и с силой трёт его, пытаясь собраться с мыслями. Те всё никак не собираются, словно насмехаются, заставляя почувствовать себя последним идиотом, неспособным оказать никакой поддержки.       Дима громко вздыхает и присаживается на край кушетки. Он стягивает с рук перчатки и начинает расшнуровывать ботинок.       — Я знаю, что ты чувствуешь, — говорит он. Арсений наконец переводит на него взгляд и хмуро следит за каждым движением. — Всё это непросто принять, но дело в том, что рано или поздно придётся. И чем позднее ты это сделаешь, — он закатывает штанину, под которой уже виднеется его собственный протез, стягивает носок и демонстрирует механическую ступню, — тем хуже будет тебе самому. Такова наша реальность, и слава богу, что медицина дошла до такой качественной замены конечностей.       Арсений круглыми глазами рассматривает его ногу и, кажется, даже дышать перестаёт — настолько неожиданным для него становится это открытие.       — Почему ты не рассказывал?..       — Не то чтобы я перед всеми хвастаюсь своими ногами, — хмыкает Дима и поднимается с кровати. Он делает несколько шагов по помещению, позволяя оценить безупречную работу протеза, и встаёт в самом центре, складывая руки на груди. — Это часть меня, я к ней привык, другой у меня уже не будет. Она работает, и это удивительно, и я рад, что у меня есть нога благодаря науке, иначе у меня был бы обрубок, у Антона — дыра в бедре, а у тебя не было бы руки.       — Мне ведь это было необходимо? — тихо говорит Арсений, не отнимая взгляда от его ступни.       — Если без подробностей, да, без шансов.       — А если с подробностями?       — Твоя рука держалась благодаря цепям на свитере и небольшому участку мышц… — Дима тяжело вздыхает, обуваясь.       — Пиздец, — не выдерживает Антон, подрывается с места и разворачивается спиной. В том ужасе и накрывшей с головой панике он даже не заметил, насколько всё было плохо. Впрочем, если даже сейчас, когда всё позади, его начинает заметно мутить, то в тот момент он бы определённо не избежал обморока.       — Понял, — на грани шёпота отвечает Арсений и опускается обратно на подушку. — Я попробую…       Однако за весь оставшийся день он так и не пробует шевелить рукой. Во всяком случае, Антон, практически не отходящий от него ни на шаг, этих попыток не замечает. Это давит, страх непринятия Арсением нового положения заставляет придумывать всё новые способы, каждый страннее другого, и Антон лишний раз убеждается в том, что понятия не имеет, как стоило бы действовать. Да и не то чтобы сейчас у него самого достаточно моральных сил для необходимой Арсению поддержки. Всё, что остаётся, — просто быть рядом, помогать добраться из комнаты в комнату и подавать стакан воды.       Уже ночью, когда Арсений изъявляет желание переместиться в гостиную на привычное место, Антон сидит на полу у дивана, чувствует мягкие пальцы, перебирающие его волосы, и нарушает повисшую тишину:       — Арс, мне так жаль, — говорит он, сжимая собственные плечи руками. — Я это уже говорил, когда ты спал, но должен сказать снова…       — Мне тоже, — шепчет Арсений. — Тебе немало пришлось пережить.       — Не я стал жертвой Сегбуза, так что…       — Ты потерял друга. И это тоже имеет значение.       Образ болью отдаётся в сердце, врывается в сознание, перед глазами блестит металлическая улыбка, а в ушах ещё звучит громкое стрекотание и чавканье яблоками. Антон жмурится, опуская голову, и тихо угукает.       — Не думай, что моя утрата значительнее твоей, — продолжает Арсений. — Просто они разные, но ты имеешь право на эти чувства.       Антон откидывает голову на диван, ладонь Арсения перемещается на его подбородок, а пальцы начинают успокаивающе гладить линию челюсти, шею и ключицы.       — Я тоже буду по нему скучать, — шепчет Арсений. — Мы были знакомы недолго, но… он был слишком классным, чтобы его не полюбить.       — Охуенным, — срывающимся голосом поправляет Антон и чувствует, как в носу вновь начинает щипать.       — И не поспоришь…

***

      Ночь оказывается беспокойной, Антон боится сделать лишнее движение, чтобы не потревожить прижатого к его груди Арсения, провалившегося в сон почти сразу. Он проводит в тягучей полудрёме всё оставшееся до рассвета время, пока под веками бегают яркие картинки, не позволяя ни на минуту расслабиться.       Антон возвращается из душа в гостиную ранним утром, обнаруживает сидящего на диване Арсения с капельницей в руке и располагается рядом, склоняя голову к его здоровому плечу. Второе перевязано новым бинтом, а механическая рука всё так же висит на груди, удерживаемая повязкой.       — Антон, а что это такое? — Арсений кивает на металлический шар на комоде.       — А, это, — Антон поднимается, подходит к шару и берёт его в руки, наконец имея возможность рассмотреть его поближе, — Виталя отдал напоследок. Не знаю что, но пусть будет.       — Дай посмотреть.       Антон опускает находку Арсению на колени, и тот ковыряет глубокую трещину пальцами правой руки, затем пытается поддеть шар ладонью, но тот оказывается слишком тяжёлым для того, чтобы держать его лишь одной рукой.       — Что ты хочешь сделать? — интересуется Антон, поднимая шар с чужих колен.       — Потряси его.       Антон послушно трясёт руками, а затем прислушивается к еле слышному звону изнутри.       — У меня появилась ассоциация с копилкой, — хмыкает Арсений, — из-за этой трещины. Откуда Виталя его взял?       — Кажется, он вырвал это из Сегбуза в последний момент… — Антон хмурится, продолжая звенеть шаром. — Сначала он, — воспоминания больно колят в сердце, — вырвал пилу, а потом — это. После этого Сегбузу явно стало нехорошо, и он улетел в кратер. Может быть, это что-то типа…       — …Сердца?       Антон долго смотрит в заинтересованные арсеньевские глаза и медленно кивает, соглашаясь с предположением. У него самого других нет — эта деталь после увиденного и вправду похожа на одну из жизненно важных.       — Надо распилить и посмотреть, что там, — подытоживает он и опускает шар на диван рядом с собой. — Всё равно трофей сомнительный…       — Съездим с ним к Серёже в мастерскую?       — Как только тебе станет лучше. — Антон подхватывает рукой ладонь Арсения и крепко сжимает её, начиная поглаживать бледную кожу кисти, сквозь которую можно рассмотреть голубые вены.       — Мне нормально. Да и Серёга уже закидал сообщениями, как только я вышел на связь. Хочет нас видеть.       — Ты готов ему показаться? — Антон прижимается губами к костяшкам руки Арсения и невесомо их целует, заглядывая ему в глаза.       — Мне же надо привыкать, — пожимает плечами тот.       Пожалуй, ночь пошла Арсению на пользу. Во всяком случае, его взгляд становится скорее обречённым, чем грустным, а общий внешний вид хоть и вызывает желание отогреть и откормить, но не рождает страха, что Арсений в любой момент может отключиться. Бледность кожи по-прежнему немного пугает, однако её больше не оттеняют припухшие красные глаза и сухие губы.       По гостиной разносится стук в дверь. Дима вновь предварительно сообщает о своём визите и только после заглядывает в комнату.       — Время антибиотика. — Он подходит со шприцом в руке. — Обезбол нужен? Как самочувствие?       — Терпимо, — коротко отвечает Арсений и выпрямляется. — От обезбола не откажусь.       Антон прикусывает губу, сожалея о текущем состоянии Арсения. Сам он уже успел справиться о его самочувствии с утра, но в ответ получил лишь сухое «нормально», в чём сомневался до текущего момента. Теперь же услышанные слова становятся лишь подтверждением обратного.       У Арсения ничего не нормально. У Антона ничего не нормально. Нет и ожидания этого «нормально», поскольку всё вокруг — один сплошной пиздец, сдавливающий горло в тиски и вынуждающий сдержать в себе вымученный стон.       Арсений утыкается лбом Антону в плечо, получая два неприятных укола, и продолжает так лежать, шумно вдыхая и выдыхая воздух, словно нуждаясь сейчас в этой поддержке.       — Арс? — зовёт Дима, присаживаясь на корточки у дивана. Арсений переводит на него вопросительный взгляд. — Я понимаю, что тебе тяжело двигать рукой самому, но позволишь хотя бы проверить, сошлись ли мышцы с проводами?       — Каким образом?       — Я пущу небольшой разряд тока по плечу. Будет не больно, но немного неприятно.       — Звучит как отстой, — хмуро комментирует Антон.       — Я могу ей двигать, — тихо сообщает Арсений, чем обращает на себя внимание обоих присутствующих. — Я проверил.       — Хорошо, — дёргая бровями, неуверенно соглашается Дима и поднимается на ноги, но уточняющих вопросов не задаёт. — Идём завтракать?       — Дим, тебе же вылетать сегодня? — интересуется Антон, прежде чем подняться с дивана.       — М, да, надо бы.       — Лети, мы съездим к Серёже.       — Уверены? — сомнение Димы не беспочвенно — внешний вид Арсения по-прежнему вызывает вопросы.       — Да, — отвечает уже Арсений, поднимаясь на ноги. Он держится рукой за стойку для капельницы, направляя её вслед за собой, но идёт довольно уверенно.       — Я оставлю номер Кати на случай, если что-то случится, — осматривая Арсения с головы до ног, говорит Дима и выходит за дверь.

***

      Путь до Серёжи кажется дольше обычного, поскольку напряжение, повисшее в воздухе, чувствуется каждой клеткой тела. И привычное здание мастерской, показывающееся вдали, заставляет все мышцы лишний раз напрячься. Антон то и дело нервно поправляет на себе одежду и осматривает не менее волнующегося Арсения. У того сквозь объёмный свитер проглядывается согнутая в локте рука, а кожа в свете дневного солнца кажется ещё более бледной. За прошедший час Антон поинтересовался его самочувствием уже несколько раз, и последние ответы звучали довольно нервно, отчего очередной вопрос застревает в горле.       Антон держит в руке тяжёлую сумку, прячущую в себе металлический шар, и спустя долгое время в дороге плечо начинает ныть. Сменить руку Антон себе запрещает — за локоть второй держится Арсений, согласившись на жест поддержки, и Антон не может отказывать хотя бы в небольшой помощи, которую может предоставить.       Дверь привычно скрипит, Серёжа привычно сидит за верстаком, лишь немного нервно потрясывая ногой, однако атмосфера встречи вовсе не привычная. Антон ставит сумку у входа и отпускает Арсения, неуверенно ступающего в звенящей тишине вглубь помещения.       — Пиздец, что случилось?! — без приветствия восклицает Серёжа и подскакивает с места. — Знал я, нельзя вас туда отпускать… Ты руку сломал?!       Антон резко выдыхает, прикрывая глаза, и чувствует, как пульсируют от напряжения виски.       — М-м, — уклончиво мычит Арсений, останавливаясь в паре метров от верстака.       — Чё за «м-м»?! — продолжает возмущаться Серёжа. — Антох, что произошло? — Он переводит взгляд, но Антон молчит и прячет свой, не решаясь сообщать за Арсения трагичные новости. — Вы меня в могилу сведёте оба… Ключ нашли?       — Нет, — тихо говорит Арсений и оборачивается: — Антон, помоги снять?       Антон дёргано кивает и подходит ближе, переживая приступ дрожи в животе. Встреча с Серёжей оказывается гораздо волнительней, чем ожидалась, как бы Антон ни старался себя к ней готовить в пути. Он помогает Арсению освободить здоровую руку от рукава, а затем одним движением тянет свитер наверх, снимая его с головы.       Серёжа падает обратно в кресло и таращится во все глаза на переплетённый бинтами протез. Он не говорит ни слова, лишь бегает взглядом от плеча к кисти, приоткрывая в удивлении рот, и сжимает руками подлокотники. Минута кажется вечностью, мерное тиканье часов отбивается в ушах, заставляя поморщиться, и Антон нервно мнёт в руках ткань свитера, опуская взгляд в пол.       — Пиздец, — по слогам заключает Серёжа, а затем подскакивает с кресла и с силой впечатывается головой Арсению в грудь. — Арс, господи… Я…       Арсений хлопает его здоровой рукой по спине и быстро понимающе кивает, не говоря ни слова.       — Мне так жаль, — отступая, говорит Серёжа и сводит брови, теперь смотря исключительно ему в лицо. — Вы обязаны мне всё рассказать!       Следующие полчаса наполнены тяжёлым рассказом, громкими возгласами шокированного Серёжи и иногда тихим скорбящим молчанием, в котором слышится гораздо больше тиканья стрелок на часах. Серёжа насильно кормит обоих конфетами и поит чаем, после долгого разговора плавно переводя тему на предшествующие роковому дню события.       — А ночевали где? Как провели время?       Антон смаргивает тяжёлые воспоминания и позволяет себе мысленно вернуться в дни, когда жизнь обрела новые краски в виде яркого смеха, светлых улыбающихся глаз, долгих поцелуев и запаха любви. Он невольно опускает взгляд на руки, удерживающие тёплую кружку с чаем, и закусывает губу.       — В доме у реки, — бодро отвечает Арсений. — Было отлично. Пожалуй, лучшие дни за последнее время…       Резко поднимая взгляд на светлые глаза, окутывающие теплотой и нежностью, Антон невольно растекается в улыбке. Последние два дня настолько ударили по моральному состоянию, что предаваться воспоминаниям о поистине лучших днях жизни не было никакого ресурса. Пожалуй, это большое упущение — с учётом, сколько надежды на совместное будущее они дарят.       — О-о, — тянет Серёжа. — С почином, пацаны.       Арсений тихо смеётся и прячет улыбку в кружке, а Антон удивлённо смотрит на Серёжу, подозревая, что нет никакого смысла что-либо отрицать. Их долгие тёплые взгляды сказали всё сами за себя.       — Почаще возвращайтесь в те дни, у вас сразу траур с лиц ушёл, — советует Серёжа, отъезжая на кресле к центру мастерской. — Забывать те события не стоит, но и затягивать себя в них тоже. Никому от этого лучше не станет.       Антон ставит кружку под ноги и невидящим взглядом смотрит перед собой, накрытый осознанием, а затем переводит взгляд на Арсения и встречается с таким же задумчивым, но полным осмысления услышанных слов. Без всяких сомнений, они будут помнить каждый момент случившегося в их последний день на Пустоши, будут помнить Виталю и концентрацию ужаса, окутавшего обоих, а последствия навсегда окажутся в поле их зрения в виде изменённой части тела. Однако они вместе, рядом, оба живы, а впереди — ещё тысячи волшебных совместных дней.       Арсений медленно опускает кружку с недопитым чаем на пол и подаётся вперёд. Он хватает Антона за шею и притягивает к себе, даря лёгкий, но многообещающий поцелуй. Антон упирается одной рукой в его согнутое на диване колено, а второй от неожиданности проезжается по груди и упирается пальцами в кисть протеза.       А затем чувствует, как невесомо сжимаются металлические пальцы.       Может.