Безнадежный человек

      — Если он умрет не так, как Вы планировали, то пострадаю и я? — Врач осторожно потирает руки, отходя от Сато, сжавшегося неаккуратным сплетением рук и ног на кровати.       Я кивнул. Не для того ж он был нанят, чтобы лишь мне повторять, что мое поведение с Мафую вредно для него. Его цель скрасить мое воздействие, исцелить его хоть алхимией, чтобы я мог продолжать.       — Тогда Вам стоит прекратить. Вы его кормите, но он не может набрать вес от стресса и развивающейся депрессии. Раны, которые Вы оставляете на его теле не успевают заживать, это еще сильнее разбивает его. А то, что я вижу сейчас… Лучше бы его память заблокировала то, что он пережил, потому что иначе я даже не рискну предположить, в какую сторону двинется его сознание. У него шок. В последний раз с таким состоянием я встречался, когда после взаимодействий мафии с другой организацией мне привезли парня-новичка. Тот до сих пор немногим от рыбы отличается. Если он вам интересен лишь как игрушка, то просто отпустите его, потому что, если за неделю он не оклемается, то его уже не починить будет.       Он оставил таблетки и ушел. Ловко, конечно, скинул с себя ответственность. Но я так просто сдаваться не намерен. Этот голос слишком важен для меня, подчинить его звучание — это единственная личная цель, все остальное я делаю только из долга к папе.       Я исправно заталкивал ему в рот таблетки и заливал их водой. Жрать он отказывался, поэтому через несколько дней велел подвести и капельницу. Он почти не двигался, чем бесил меня. Раздражение проявлялось в процессе выбивания долгов — я сам от начала и до конца кромсал должников, изощряясь до того, что две туши даже не смогли пустить в производство для сироток.       Усогубляло мое состояние и то, что от этого бешенства мне хотелось изнасиловать его еще сильнее, но в этом не было смысла — стул бы больше звуков издал бы, если бы с ним рискнули совокупиться. Поэтому к семье того жирдяя, из-за убийства которого Мафую и впал в шоковое состояние, я поехал лично, хотя обычно посылаю кого-нибудь из своих желающих людей. От криков жены и дочери мне было мерзко, они были словно жалкой пародией на глас божий. Мальчик не пережил, наверное, для его лет, в которые только-только достигаешь возраста согласия, это оказалось более чем травмирующим. Да какого черта они все такие хрупкие! Чем я отличаюсь от них?!       Я стал спрашивать себя, каким было прошлое Сато, если для него мой мир — это ломающая дикость. Мне представлялось что-то слишком мягкое и пушистое, облепленное розовой сладкой ватой и обставленное шоколадом. Или наоборот комната с немного грязными белыми стенами, с кроватью в углу, на которой привычно и уютно свалена груда одежды, в изголовье валяется зарядка для телефона. На столе не выключается компьютер, потому что за ним или учатся, или играют, или записывают. Над столом единственный удачный постер. Где-то в углу аккуратно прислонен чехол с гитарой.       От таких фантазий я обычно со вздрагиванием встряхивал головой и спешил занять себя делом.       Я попросил разузнать о Сато больше осведомителей. Ничего интересного они не нарыли. Студент 1 курса, тихоня. Жил с Юки в съемной квартире, они встречались — вдвойне тогда чудливо. У него была почти обычная жизнь, в кого ни тыкни, каждый ответит, что так живут все.       Спустя неделю после своих размышлений с момента погружения Сато в безреакционное состояние я возвращался из пыточной. Но в комнате меня ждала не привычная картина лежащего бессмысленного Мафую. Он нацепил на себя поводок, перекинул цепь через раскидистую люстру и, качаясь, стоял на стуле, готовясь к последнему прыжку.       У меня внутри все похолодело. Нет, рано, не так, не туда! Этот голос, это тело не могут так легко и внезапно сорваться.       — Не смей! — я сделал шаг к нему, но замер, потому что Сато тоже сделал шажок к своему краю.       — А иначе что? Изнасилуешь? Расчленишь? Искусаешь?! Изобьешь?! Пнешь! Уничтожишь семью! Заставишь молить о нужде! Придушишь!! Убьешь!!! Поставишь цену! Деньгам! Сексу!! Достоинству!!! — его тихий лепет постепенно вырос до срывающегося, задыхающегося крика.       Он дышал ртом, как собака, качался прозрачной фигурой.       — Ты сейчас и сам неплохо коньки из-за гипервентиляции откинешь, — я сделал небрежный шаг, но он вновь напрягся. — Прекращай клоунаду. Ничего критичного не произошло там в комнате с этим жирдяем.       — Да что должно произойти с человеком, чтобы для него убийство, изнасилование людей, пытки — были «ничем критичным»?!       — Если я отвечу, ты прекратишь этот идиотизм и слезешь, как нормальный живой человек? — я выгнул бровь.       Он поколебался. Я по его трясущимся рукам уже понял, что не очень-то он тверд в своем намерении умереть. Сато кивнул и пытливо посмотрел на меня.       — У меня была группа. После одного выступления нас позвали важные дяди якобы для помощи в продвижении нашего творчества. Мы радостно подорвались на встречу с ними. В небольшой комнате с глухими стенами нас всех выебали, пустили по кругу, глумясь и над нами, и над нашими инструментами. Всем нам после этого предложили работу здесь. Или жить подстилками для папиных прислужников, или умереть — вот наши варианты. Один из нас отказался сразу — его мозгами тут же запачкали меня. Мы согласились. Второй, как и ты, решил поиграться в черешню через месяц. Третьего убила пьяная рука за плохо сделанный минет. А я стлался пять лет под самые разные хуи, пока не получил крошечный шанс стать чем-то большим. И все это началось в пятнадцать лет. Со мной не произошло НИЧЕГО критичного.       Он медленно опустился на пол и отшатнулся к углу. Я засмеялся, он настолько глупый?       — Ты идиот? С тобой произошло то же самое, а ты шарахаешься от меня, как от куска дерьма! — я согнулся от смеха. — Тебя продал или предал твой же возлюбленный и смотался куда-то, оставив такому, как мне. Он знал, что я должен был тебя разорвать на куски, как того жирдяя, и все равно оставил как выкуп!       Он молчал и смотрел на меня из угла большими, но не пустыми глазами. В них стояли слезы. Неужели он только сейчас понял, что его продали, как корову для забива? Он еще и тупой! Я непрестанно смеялся, по моему лицу текли слезы.