Безнадежный человек

      Глаза открываются на смех. Я помню его столь же прекрасно, как список должников, которых приведут ко мне в ближайшие полгода. Скрипящий и истерящий, задыхающийся каждые три секунды, басовитый, пьяный, выталкиваемый из груди силой, словно этот смех слишком ленив. Я слышал его столько раз, и во сне и наяву, что могу подобрать еще много эпитетов и хороших и плохих, которые для меня все равно будут звучать одинаково мерзко.       Я уже знаю все, что произойдет. Я осознаю этот сон, но все равно не могу его изменить. Мне остается только наблюдать и ждать, когда этот избитый сюжет подойдет к концу, чтобы проснуться.       Моя голова свешивается с края кровати. Я не вижу человека, подбирающегося к моему телу, но зато наблюдаю за обладателем смеха. Широкий, как шкаф, в дорогом костюме и с сигарой в руке. Он никогда не входил в меня, только наблюдал и дрочил. Наблюдал, дрочил и смеялся, как псих, когда все начиналось. У него были колючие, почти рыбьи глаза, у меня того, пятнадцатилетнего всегда пробегал холодок по ключицам, когда я ловил на себе его взгляд. Сейчас мне все равно. Просто мерзко.       Две развратные руки раздвигают ноги и чей-то пенис тут же пристраивается. Ко всему привыкаешь со временем. Так и я перестал замечать насколько горят у меня щеки, насколько жарко мне от этих жадных рук, насколько сильно в груди камень тянет меня вниз, куда-нибудь с крыши.       Меня долбит один, потом другой, потом на лицо летит сперма от дорогого дрочуна из кресла. Помню, в реальности я стонал, может, всхлипывал и кричал от боли и гнева, но здесь я лежу и со вздохами досады размышляю, ожидая конца.       Зачем я существую? Какая польза от меня? Почему не скинулся, не влез в петлю или не перерезал горло? Мог бы просто последовать за своей группой. Но нет. Во мне жила и живет такая жгучая и сводящая с ума жажда мести, что я не могу умереть. Мне кажется, я даже вернусь на землю в виде призрака после смерти, если понадобится, чтобы отомстить. А тем ли я мщу? Конечно нет. До тех людей я никогда не смогу добраться. Они сейчас, наверное, трахают какого-нибудь такого же дурака, как и я. Мне приносит краткое блаженство, когда я приношу боль, подчиняю, унижаю кого-нибудь другого. Это напоминает мне, что я не слаб, такого со мной больше не произойдет.       Мы хотели быть известными, хотели кричать со сцены фанатам, орать наши песни, объездить весь мир. Для этого мы работали по ночам, чтобы накопить на хорошие инструменты и снимать студию, мы цеплялись за самые убогие сцены. А потом нам протянул визитку очень солидный человек. Никогда еще не были мы так счастливы. Лучше бы я просто после школы пошел учить на повара. Приносил бы пользу, как говорила мама. Как давно я уже ничего не слышал о родителях. Зато объявления о своей пропаже до сих пор иногда вижу в интернете. А ведь я раньше и не сказал бы, что они меня любили, мы дома-то не разговаривали, потому что сразу начинали грызться.       Внутри противно, хотя и ощущаю только давление и краткое ощущение пустоты через каждую секунду. Я знаю, что скоро все закончится. Как только этот импотент кончит, я проснусь. Поясница болит даже во сне, про анальное отверстие вообще молчу. Раздражает, нет, бесит.       Я открываю глаза уже по-настоящему. Я не слаб, со мной это больше не произойдет. Рядом лежит Сато. Как удобно, что теперь не нужно вызывать себе жертву, что она спит, прикованная цепью к кровати, рядом.       Я стягиваю его с подушки, чтобы мне было удобнее. Он быстро вздрагивает и делает неуверенные попытки вырваться, но он, как и я, уже знает, что это не поможет. Я сдавливаю ему шею, потому что руки немного дрожат, они помнят свою бесполезность. Резко, почти судорожно вхожу и ловлю темп. Он тихо постанывает и неотрывно смотрит на меня. Сначала я пытался не замечать, потом сменил позу, чтобы не видеть его, но устал, поэтому пришлось вновь увидеть его лицо. Я всмотрелся в его выражение, в глаза и со всей злости засадил, это дало мне услышать его голос.       — Какого хуя ты так смотришь на меня! — я занес руку, но отвел тут же. — Ты жалеешь меня? Ты кретин, или я тебя настолько уже извел, что ты мозгом поехал?       Он молча смотрел на меня сощуренными янтарными глазами, его губы дрожали. Из него лилось сопереживание, он словно чувствовал мою боль. Да нет, он-то как раз и чувствует, с ним происходит сейчас то же самое, что и со мной несколько лет назад.       Тварь, от мысли об этом у меня пропало ощущение мести. Не на того она направлена. Стоит об этом вспомнить и наши роли в постели меняются. Из безжалостного мучителя-садиста я превращаюсь в грешника, который готов разрыдаться у ног спасителя.       Я вытащил, настроение пропало. Сев на край кровати, закурил, хотя обычно не делаю этого в комнате. Пепел сыпался на ковер, который я велел купить после получение доли от выбитого долга с женщины, которой пришлось также, как и Мафую, расплачиваться за долг сбежавшего мужа. Тогда я лишь посмеялся: вот и вся любовь, вот и все громкое слово. Но теперь мне хотелось сжечь его вместе с домом.       Мальчик, который пытался отомстить. Отомстил? Узнали ли они об этом? А если и знали, то поняли ли, что каждый раз, когда я трахал, пытал, расчленял, убивал, я представлял их? Я прослыл «безжалостным псом», опять же псом — псом даже для них, потому что они выше по иерархии. Даже так я для них развлечение, байка. Я идиот.       — Проваливай, — я кинул Мафую ключи от ошейника. — Никому не верь и больше здесь никогда не появляйся.       Он не шелохнулся. Это начало злить меня.       — У тебя что? Комплекс спасателя? Стокгольмский Синдром? Зачем я тебе только рассказал о себе.       Ну и сиди, думал я. Сам сбежишь, когда очнешься от своей никому ненужной жалости.