Безнадежный человек

      От Мафую надо было избавиться. Раньше я просто проломил бы ему голову или пристрелил, если не хуже, но теперь знал, что не получится. Нас связывало больше, чем просто долг. Его взгляд, моя зависимость от его голоса, знание о песне нашей группы, насилие от более сильного, его забавное недоумение по утрам, нелепое упрямство… Короче, мне было уже сложно уничтожить его, поэтому я велел своим людям вновь начать разыскивать Юки. Я надеялся, что с появлением последнего Сато сам захочет уйти и я снова вернусь в жизнь лишенную самокопания и воспоминаний.       Пока города прочесывались в поисках, я поставил себе за цель уничтожить в Мафую даже малейшие ростки больной зависимости от моего подчинения, чтобы не возникло сложностей при его возвращении. Да и если сказать честно, то я уже не мог как раньше получать удовольствие от его истязаний. Он слишком сильно вклинился в мои воспоминания, вызывал слишком много болезненных ассоциаций. Во мне осталась только одна жадность: слышать его голос. Клянусь, если бы я только знал лет 6-7 назад, что мальчишка, сгребающий метелкой обертки и стаканчики между столиками в клубе, обладает таким голосом, то вышвырнул нашего вокалиста. Хотя… Вряд ли я хотел бы ему участи нашего вокалиста. Тогда бы точно нет, сейчас, как выяснилось, да.       Доктор тогда что-то помудрил, стал каждый день приходить, делать какие-то упражнения с Сато. Ходить ему не запретили, но я все равно настаивал на том, чтобы он вставал как можно меньше. У меня было развлечение: я прижимал к кровати и выпрямлял ему ноги, потом отпускал и наблюдал, как они вновь собирались в коленях. Я продолжал так делать, пока он не выдерживал и тихо не вскрикивал. Тогда уже через силу я отходил.       Больше всего мне не нравился красно-синий обод на его шее, который открылся после снятия ошейника с его бледной шеи. Я заставлял его весь день носить шелковый шарф, чтобы не видеть этих натертостей и синяков. Все проходило: укусы, царапины, ссадины, даже колени понемногу начинали выглядеть лучше. Только это проклятое «ожерелье» словно и не собиралось исчезать. Да и когда оно зажило, то осталось чередой мелких и узких шрамов, обвивающих его горло.       Было непривычно и смотреть на него в одежде. Я уже так изучил его тело, что удивлялся мешковатости, которая выскочила в нем, когда он надел свитер.       Мы почти не разговаривали: он ненавидел меня, я боялся новых воспоминаний. Но один достаточно долгий разговор был. Разговор, породивший следующие, сблизивший нас даже больше, чем мое откровение ему.       Помню, я развалился в кресле и задумчиво наблюдал за Мафую, который вновь сидел на окне и смотрел вниз. Я разрешил ему и выходить, и уходить, но он не любил мой сад, потому что помнил, как я заставлял справлять его нужду там, как один раз все же принудил сделать минет на глазах у всего дома. Поэтому сейчас он смотрел на освещенную фонарями улицу, не как лишенный свободы, а как кот, который ждет хозяина. Наверное, поэтому-то я и вспомнил Юки.       — Почему ты не ненавидишь его? Даже, учитывая, что он тебя предал, — он резко обернулся, услышав мой голос. На его лице застыло печальное выражение, губы сомкнулись, он не хотел говорить. — Мне что, тоже на люстре качели устроить, чтобы ты в ответ рассказал о себе?       — Люблю, — он посмотрел исподлобья, словно предупреждая мой смех, но мне было все равно, поэтому через секунду он оглох от моего хриплого смеха.       — Ладно, давай дальше. Как вы познакомились, почему он такой особенный?       — Он пытался повеситься в подсобке школы, — через паузу тихо проговорил Мафую. — Я уговорил его не делать это. Потом переехал к нему. Однажды хотел уйти от него, мы в то время часто спорили и ругались, но Юки сказал, что покончит с собой в таком случае. Я остался, — внезапно он затараторил так, что я еле успевал разбирать слова. — Я просто представил мир без него. Как это? И мне стало плохо от этого, словно от руки отрезали большой палец, к которому привык. А потом так стыдно было из-за того, что я посмел представить себе мир, где он умер, что еще неделю потом боялся отказать ему в чем-нибудь. Юки похож на печенье: уронишь — сломается, сильнее сожмешь в руке — тоже раскрошится. Он бы без меня не выжил.       — А я думал, что это по мне дурка плачется, — я пересел к нему на окно. Мне было смешно и противно, поэтому я выбрал безразличие на лице, чтобы не быть похожим на клоуна в смеси этих эмоций. — Хочешь открою тебе секрет: он прекрасно без тебя сейчас где-нибудь живет с каким-нибудь другим идиотом. Ты не можешь не зависеть от кого-нибудь, не можешь не подчиняться, поэтому и не можешь сейчас уйти от меня — тебя придавит своей свободой.       Меня разрывало теперь между сочувствием — я успел заметить, насколько тоскливый у него был взгляд — и интересом: что он скажет на мои слова. Но он ничего не сказал, просто внезапно отвернул от меня лицо.       — Ты учишься где-нибудь? Работаешь?       — Нет, — глухо ответил он. — Юки запретил.       Да, все оказалось так, как я и сказал. Последние слова это просто подтвердили. Везет же Сато на психов. Настолько везет, что уже и сам себе диагнозы заработал. От размышлений и дальнейших вопросов меня отвлекли его дрожащие плечи. Таких слез я еще не видел у него. Подо мной он рыдал, захлебывался, ревел. Сейчас же он обхватил себя за плечи и беззвучно, изредка выдыхая, плакал.       Не знаю, что мной руководило. Я потянул руку к нему, отдернул, словно обжегся, снова потянул и рывком привлек Сато к себе. Он прижался к моему плечу, я видел только его блестящие волосы, которые уже сильно отросли за это время из-за чего из-под покрашенных волос проступили его настоящие темные.       — Скучаешь по нему? Дурачок, — я опустил ему на макушку вторую ладонь.       Давно я не успокаивал никого, давно не позволял рыдать кому-нибудь в свое плечо. Наверное, не стоило этого делать сейчас, но мне действительно стало жалко этого безвольного, лишенного навыка выбора человека.       Так мы и просидели половину ночи, не говоря больше друг другу ни слова.