Не присылай мне роз

ГЛАВА 10. Подарочная упаковка 31 мая 1989 года, Ницца, Мон Борон, вилла «Рыбалка»       Руди целовал его в свод груди, кружил языком вокруг соска, сводящими с ума движениями пальцев касался горячего, напряженного члена… Провал в самоконтроле был полным: Анхель стонал и выгибался навстречу ласковой руке не потому, что стремился угодить господину и получить восторженную похвалу своей пылкости, а потому, что на самом деле балансировал над бездной наслаждения. И сорваться в нее мешала только недостаточность контакта с телом желанного мужчины.       Анхель хотел почувствовать Руди целиком, от губ до щикотолок, обхватить его за спину и за бедра, двигаться с ним в одном ритме, слившись в единое существо — а не изливаться ему в ладонь. Он ведь тоже был не мальчишкой, а мужчиной. Челеби, (1) искушенным в любовной науке, и опытным проводником в оазис наслаждения через пустыню желания. Но… все прежние знания и привычки разом утратили смысл. Теперь Руди управлял его страстью, с мягкой властностью бедуинского наездника, подчиняющего коня без хлыста и железа, одним голосом, касанием руки или нажимом коленей.       Изнывая под ним, задыхаясь от острого, как дамасский клинок, неизведанного удовольствия, Анхель сдавал последние бастионы, и шептал безумные, запрещенные слова прямо в губы любовника…       Пробуждение было внезапным и ужасным.       Солнечные лучи ударили в лицо сквозь щель в неплотно затворенных ставнях, и вакханалия золотых брызг утреннего света вызвала мигрень. Ниже пояса Анхель почувствовал болезненную эрекцию и мужскую руку, грубую, холодную и сухую.       «О Боже, нет, нет… только не это…» — он поддался мгновенной слабости и крепко-накрепко зажмурил глаза, в попытке или снова заснуть и вернуться к Руди, или хотя бы прогнать мерзкого гуля (2), пробравшегося к нему в спальню из своего инферно.       — Так-так-так… И с кем ты только что развлекался, ммм? — Гульельмо отметил, как быстрая фаза сна, полная горячих бесстыдных фантазий, оборвалась на самом интересном месте. Дыхание подопытного резко замерло и сделалось едва заметным. Мышцы живота напряглись до мелкой дрожи, но член стоял так крепко, что уличал нарушителя ночной дисциплины лучше любых признаний.       — Я спал. Дотторе, пожалуйста, не надо… — Анхель попытался освободиться от захвата.       Гуль покрепче сжал пальцы, добиваясь, чтоб звереныш перестал сопротивляться и засопел от боли, и повторил вопрос:       — Что ты делал во сне и с кем? Говори, или я не дам разрешения отправлять тебя новому клиенту. Отправишься отрабатывать свои штрафы и замаливать грехи в «Священный Трибунал», к Мастеру Пуни, который тебя особенно любит. Ты ведь хорошо помнишь свое последнее свидание с ним?       При одной мысли о подобном исходе — вместо встречи с Руди Колонной попасть в руки жестокого психопата и садиста, обитающего на мрачной вилле, больше похожей на тюрьму инквизиции — Анхель покрылся холодным потом.       Воспитанный суфием в песках Сахары, он равнодушно относился к самой возможности умереть, ведь Смерть давала свободу… но у него еще были планы на земную жизнь. И ему внушала отвращение физическая боль, сопряженная с постоянным унижением, причиняемая не врачом по необходимости, а половым извращенцем, ради развлечения. Выносить такое длительное время не сумел бы ни самый сильный и здоровый человек, ни самый покорный и безропотный раб.       С Мастером Пуни у Анхеля было всего три встречи, и если после первых двух он просто отлеживался сутки в болезненном полубеспамятстве, то третья едва не стала роковой… Токсиколог, срочно привезенный из Парижа, еле откачал его после отравляющего настоя, которым Пуни, заигравшись в средневекового палача, «испытывал» узника, а Гуль потом еще долго лечил от приступов паники, связанных с незнакомой едой.       — Вам… вам это будет невыгодно, дотторе… — с трудом нашел Анхель более-менее подходящую фразу.       В этом раунде сучонок обыграл его, и Гульельмо неохотно ослабил хватку, но руку с члена убирать не спешил.       — Ну… если учесть, что за тебя уже заплатили двойную ставку, то да… Вряд ли ее сумеет перебить даже какая-нибудь Метрэсса, голодная до послушных мальчиков в кожаных ошейниках. Кстати…       — Прошу прощения, дотторе, но мне нужно встать. Позвольте мне выслушать вас десятью минутами позже.       Гуль хищно оскалился:       — Предлагаешь мне торчать под дверью уборной, пока ты себе додрочишь потихоньку? Нет уж, сделаешь это при мне, я должен убедиться, что с твоей спермой все в порядке.       — Как прикажете, дотторе… но позвольте это сделать в душевой. Так гигиеничнее.       — Скажите, какой чистюля! А в Африке-то небось подтирал задницу камнями, как заправский бедуин, и не жаловался на отсутствие гигиены!       — Так вы позволяете, дотторе? — Анхель давно научился игнорировать сопутствующие унижения, иначе было не выжить.       Гульельмо скрипнул зубами, испытав трудно контролируемый импульс перевернуть этого не в меру умного нахала на живот, поставить на колени и оттрахать как следует, намотав на кулак шелковистые золотые кудри. Так, чтобы выл от боли и слезно просил пощады…       Но беспошлинно воспользоваться «золотой задницей» удавалось крайне редко. Сегодня же, перед отправкой хитрого звереныша к такому клиенту, как Родольфо Колонна, Гуль тем более не мог себе позволить оставить на нем свои отметины.       Раздосадованный этим препятствием, он напоследок все же пребольно сдавил открытое навершие и, добыв немного вязкого предэякулята, освободил пленника.       — Иди, пока я не передумал…       Анхель не заставил себя просить дважды, спрыгнул с постели и побежал в ванную, но надежда скрыться от всевидящего Цербера хоть на пять минут была напрасной. Гуль последовал за ним и распахнул дверь ровно в тот момент, когда он стоял перед унитазом. Это унижение тоже было привычным, можно сказать — обыденным, и никак не повлияло на естественный процесс.       Гульельмо пристально наблюдал за всеми действиями подопечного, заодно не отказав себе в удовольствии понюхать его смазку, оставшуюся на пальцах. Он даже демонстративно лизнул их, точно дегустировал вкус:       — Та-ак, ну, здесь у нас все в порядке… сырой каштан и немного камамбера… норма! — но на этом «медосмотр» не закончился. Едва Анхель встал под душ, Гуль приблизился вплотную и остановил его:       — Подожди пускать воду. Дай-ка заодно проверю, не засунул ли ты себе что-нибудь в задницу на ночь, мечтая о члене Колонны-младшего. Наверняка он впечатлил тебя намного больше вялого кабачка мсье Делерю, да?       — Синьор Колонна не показывал мне свой член.       Гуль скептически хмыкнул:       — А разве обязательно было на него смотреть? Полагаю, он дал тебе его почувствовать, и не раз… Иначе с чего бы сын, едва похоронивший отца, вдруг устроил весь этот цирк со взятием своей же яхты на абордаж? Или ты думаешь, нам неизвестно, каким образом Колонна тебя заполучил?       Со стороны Гуля это был удар ниже пояса — в прямом смысле слова… Анхель мог контролировать выражение своего лица и глаз, ритм дыхания, отчасти даже кровяное давление и температуру; но уши и «младший брат» ниже пояса в мгновения сильного волнения подводили. Подвели и сейчас: ушные раковины сделались горячими, а только-только успокоившийся член стал снова наливаться силой…       Гуль удовлетворенно отметил реакцию возбуждения:       «А вот и проверочка большой личной вовлеченности мальчишки в предстоящую работу. Маркизу это порадует, но на его повиновении наверняка скажется скверно…»       — Повернись и нагнись! Ноги шире, живо! — голос Гульельмо из вкрадчивого и обманчиво-ласкового вдруг сделался сухим, тон — приказным. Стоило рабу промедлить чуть дольше положенного и неохотно повернуться, как жесткая ладонь отвесила обжигающий шлепок прямехонько по золотой заднице, подставленной для осмотра:       — И не вздумай дергаться и зажиматься, иначе получишь еще и клизму! И поедешь к клиенту с самой большой анальной пробкой и поздравительной надписью на ней!       Анхель положил руки на стену, раздвинул ноги, как было приказано — в игре «глубокий таможенный досмотр» тоже не было ничего нового — но мысленно осыпал Гуля долгими и подробными «пожеланиями счастья»:       «Гнусная, вонючая, ебливая мразь… слуга Иблиса… (3) чтоб тебя однажды разорвало пополам от твоей мерзкой похоти… и пусть в твоем персональном аду тебя тысячу лет подряд имеет во все твои смрадные дыры дохлый осёл…»       Гуль довольно небрежно провел осмотр заднего прохода, но потом его рука скользнула ниже, и он требовательно хлопнул Анхеля по бедру:       — Подними ногу и держи на весу, пока я не разрешу опустить ее!       «Не думай, сучонок, что так легко отделался… Тебя ждет небольшой сюрпризик от фирмы…»       Гульельмо вытащил из кармана белого халата широкий браслет с небольшим утолщением и горящим сбоку красным огоньком, разомкнул его с помощью новомодного электронного ключа и, поместив на щиколотку раба, замкнул снова.       — Оп-ля! Окольцован, птенчик мой! Можешь опустить.       Анхель с трудом подавил желание заехать Гулю коленом в подбородок или по яйцам, но это могло все испортить. Он сам удивился, какие метаморфозы вот уже три дня творит с ним проснувшаяся надежда на перемены в жизни… выдохнул и аккуратно поставил ногу на пол, так и не поняв, что за новое орудие пытки изобрел Гуль.       — Полюбуйся! Нравится? Не жмет? — несколько разочарованный спокойствием звереныша, Гуль не отставал и требовательно ждал ответа.       — Нет, не жмет. Это что… ножной браслет слежения?       — Умница, сам догадался! Да, это он и есть! Титановый и притом водонепроницаемый! Я лично проверял в течение суток! Работает лучше, чем швейцарский хронометр! Японское ноу-хау!       — Это все на сегодня, дотторе? — глухо спросил Анхель, но не смог до конца замаскировать ненависть и ярость, застрявшие в горле, точно сухая земля такыра (4).       — Нет! У тебя еще есть время до отъезда, так что оденься и приходи ко мне в кабинет. Я познакомлю тебя с тем, как работает эта новенькая штучка! В ней есть кое-что весьма интересное…       — Хорошо, дотторе.       Гульельмо собрался выйти из ванной комнаты, как вдруг вспомнил еще одно важное напутствие:       — Да, правила обращения с этой вещицей те же, что и с ручными браслетами, учти. Мы немедленно узнаем, если ты сам — или кто-то слишком добрый к тебе — попытаетесь ее снять. Клиент будет оштрафован на чувствительную сумму и навсегда лишен возможности пролонгировать договор.       — Понимаю, дотторе…       — А я понимаю, что тебе наверняка плевать с высокой колокольни на его убытки! Но погоди, я еще не закончил… Если ты не будешь паинькой, не будешь и-де-аль-но себя вести, не говоря уж о том, чтобы снимать браслет или канючить, чтобы клиент выкупил тебя «насовсем» — твоя любимица Эсма отправится прямиком в кастрюлю! Ты знаешь, как я люблю черепаховый суп… — Гульельмо облизнулся и причмокнул, как будто в предвкушении деликатесного блюда.       — Нет!.. — вырвалось у Анхеля, и он уставился на доктора с таким ужасом, словно тот пообещал съесть его самого, а не черепаху…       Впрочем, Эсма, проживавшая в огромном морском аквариуме в зимнем саду виллы, за пять лет знакомства стала для него кем-то вроде младшей сестры и товарища по несчастью.       Гульельмо, случайно обнаруживший странную привязанность раба к черепахе, внес этот факт в свои записи и уже пару раз удачно использовал для шантажа. На сей раз он счел недостаточной простую угрозу «превратить подружку в суп», и решил добавить визуальных эффектов:       — …А из ее изумительно красивого панциря прикажу сделать… ммм… инкрустации к набору твоих личных анальных пробок! А еще… о! пуговицы для моего халата… Или испанский гребень для Маркизы… Она порадуется такому подарку от твоего имени, как считаешь?       Анхель даже задохнулся от ужаса, представив себе Эсму, сваренную в большой кастрюле, и пошел на неслыханное нарушение правил, горячо воскликнув:       — Она… она же не для супа!.. И не для всего остального… Это очень редкий вид, исчезающий! Нет, дотторе, пожалуйста… наказывайте меня как угодно строго, но только не трогайте эту черепаху!..       — Фууу… да ты настоящий извращенец, раз влюблен в свою тортиллу настолько, что она тебе дороже всех и всего на свете! Нууу… тогда тем более! Будь послушным мальчиком, береги свою подружку! Понял меня?       — Да, дотторе.       — Покажи, как хорошо ты меня понял!       Анхель молча встал на колени, обхватил ноги Гуля, обвил их золотой сетью волос и по очереди поцеловал кожаные мокасины своего мучителя.       — Воот, теперь я вижу, что ты себе все уяснил… — Гульельмо остался доволен проведенным уроком послушания и потрепал раба по голове, как дрессированного щенка.       — А я, так и быть, позабочусь об Эсме в твое отсутствие. Куплю ей золотую китайскую рыбку в качестве подружки, чтоб не скучала по тебе так сильно.

***

2 июня 1989 года Париж, Курбевуа, вблизи квартала Ла Дефанс. Башня Рыб, офис «Компании морских перевозок Колонна»       Совет директоров (это был уже второй день заседаний, поскольку собрание накануне так и не приняло решения по ключевому вопросу) завершился только в половине четвертого. Уставшие и взмыленные члены совета, пропустившие обед, но все-таки сумевшие прийти к согласию, один за другим покидали конференц-зал в сопровождении своих секретарей и референтов, и разбредались по этажу кто куда.       Джузеппе Колонна, младший брат и заместитель усопшего владельца компании, ныне исполняющий обязанности генерального директора и почти единодушно одобренный советом на должность доверительного управляющего «на время перехода прав собственности», взял за плечо своего любимого племянника Родольфо и прошептал ему на ухо:       — Мой мочевой пузырь сейчас взорвется, как паровой котел! Все эти бесконечные собрания и совещания — то еще испытание для пожилых мужчин!       — Получение наследства и повышение в должности сразу на три ступени — это еще не приговор, и не повод к старческому брюзжанию, дядюшка! — Руди предупредительно открыл перед дядей дверь в комнату для джентльменов и хотел уже пройти дальше, к своему кабинету, но Джузеппе удержал его за локоть. Разговаривать на пороге уборной было его любимым развлечением.       — Мы, конечно, уже всюду опоздали, но я не собираюсь жевать гамбургеры в «Квике». (5) В «Золотом солнце» для нас всегда найдется и столик, и обеденное меню… Встречаемся через пять минут у лифтов?       — Ох… боюсь, что мне придется тебя огорчить, дядя Джу. — Родольфо озабоченно взглянул на хронометр и покачал головой:       — Я уже чертовски везде опаздываю с этим чертовым заседанием! Прости, пообедаем в другой раз… И да, не вздумай взрываться прямо тут, нас могут обвинить в терроризме!       Джузеппе захохотал, но, прежде чем отпустить «молодого короля» восвояси, поинтересовался:       — У тебя что, и на сегодня назначены собеседования на должность персонального ассистента? Ну еще бы! Очередь из желающих должна растянуться от новой Арки до старой — на Елисейских полях!       — Скажи спасибо, что у меня нет намерения нанять их всех и сформировать еще одно, сотое по счету, подразделение бездельников! Мне хватит и одного, и он уже мною выбран.       — Даааа? И где же он? Не терпится взглянуть на это молодое дарование!       — Еще насмотришься, дядюшка!       — Может, он и китайский знает?       — И наболтаешься, хоть на китайском, хоть на фарси! Ступай, пока мне не пришлось вызывать к тебе мастера по починке дырявых котлов!       — Иду-иду… увидимся позже! — церемонно проронил Джу и наконец-то скрылся за дверью.       Руди мысленно возблагодарил святого Христофора за скорую помощь и поспешил к своей «капитанской рубке». Сейчас, когда доверительный управляющий в лице дяди был назначен, и согласован состав комиссии для внутреннего аудита компании, его волновало только одно — доставлен ли в Париж его «новый персональный ассистент»? Эту встречу и так пришлось перенести со среды на пятницу, отодвинуть на целых двое суток, и Руди больше не желал терпеть ни одной лишней минуты.       Едва войдя в приемную, он осведомился у секретарши:       — Мне звонили из агентства «Doppia P»?       Франсин качнула головой:       — К сожалению, пока не звонили, синьор Родольфо.       Руди скрипнул зубами и покрыл про себя этих идиотов отборным итальянским матом; но в присутствии Франсин следовало оставаться галантным и держать лицо.       Девушка тем временем смотрела в органайзер и продолжала перечислять принятые звонки:       — Звонили из «Пари Матч» насчет завтрашней фотосессии, звонили из «Фигаро» — подтвердить согласие на интервью и назначить время, из «Мира кино» — но этим я сразу сказала, что вы пока не общаетесь с прессой насчет проектов по искусству… звонила мадемуазель Ламберто, спрашивала, пойдете ли вы с ней в воскресенье на благотворительный обед в больнице Амбруаза Паре… и если нет — то может ли она передать им чек от вашего имени?       — Да, конечно. Только пусть Сонья в этот раз идет без меня, и… передай, что я дам ей все, что она просит, но буду дома не раньше вторника!       — Я немедленно все исполню, синьор.       — Так… все прочее — подождет до понедельника. Свари мне кофе и можешь быть свободна на сегодня. Хороших выходных!       — Спасибо, синьор! — улыбнулась девушка… и добавила с выражением искренней заботы о боссе, явно вымотанном до предела:       — В холодильнике есть еще верблюжье молоко и мед, сделать вам коктейль, который вы любите?       — Нет! А впрочем, да, сделай-ка лучше коктейль… Кофеином я уже полон под завязку… — Руди приоткрыл дверь кабинета, на ходу распуская узел галстука и предвкушая хотя бы несколько минут в покое, тишине и полном одиночестве.       — Простите, синьор Родольфо… — полетели ему в спину смущенные слова секретарши. — К вам пришла посетительница и настаивает на встрече. Я сказала ей, что нужно записаться, но… вы же знаете мадам Штальберг…       — Оооо, нет! Только не она! — Родольфо захлопнул дверь и гневно развернулся к секретарше:       — Зачем, Франсин, зачем ты ее впустила?! Только ее мне здесь не хватало, особенно сегодня!..       Девушка виновато опустила глаза и развела руками:       — Я не смогла ее… выпроводить. Она сказала, что поселится в вашем кабинете, а если вы не примете ее в офисе, то вызовет альпинистов, и поднимется на балкон вашей квартиры.       — Ну и… где же она в таком случае?       — В вашем кабинете, синьор… внутри… простите, я не знала, как ее остановить, не вызывая охрану, а вызывать охрану вы запретили.       — Ладно… — Руди отмахнулся, поняв, что Франсин и правда ничего не смогла поделать с тайфуном по имени Розамунда Штальберг.       Дай Бог, чтоб внезапный визит этой назойливой бестии на сегодняшний день оказался последней дурной новостью и последним испытанием его терпения.