Не присылай мне роз

ГЛАВА 15. На золотых крыльях

«Лети, мысль, на золотых крыльях;

лети, отдыхая на горах и холмах,

где воздух напоен теплом и нежностью,

сладостным ароматом родной земли!»

(хор рабов из оперы Верди «Набукко»)

3 июня 1989 года Париж, Опера Гарнье — Елисейские поля       Кипенно-белая рубашка, поданная руками Анхеля, пахла свежим морским бризом… Руди медленно застегивал пуговицы, глядя в зеркало, но видел не свое отражение, а любовника, стоящего за его спиной чуть поодаль. Это отвлекало, и он уже два или три раза промахнулся мимо петли.       Времени на сборы оставалось все меньше. Колонна терпеть не мог опаздывать, но долго боролся с искушением послать Оперу к чертовой матери. Позвонить в гараж, отпустить водителя и заодно сообщить Вито, что ему придется выполнять придворные обязанности и развлекать тетушек без его участия… он же проведет вечер субботы именно так, как собирался — с Анхелем…       За плотно закрытыми дверями они будут делать все, что захотят, а если и выберутся из дома, то абсолютно точно не ради бельканто какой-нибудь оперной дивы. Летние вечера в Париже созданы для того, чтобы гулять по набережной и бульварам, смотреть на пышные закатные краски и переливы иллюминации на фасадах домов, церквей и театров, пить прохладный сидр или белое вино на открытых террасах… и целовать друг друга где-нибудь в дальней аллее садов Тюильри и Пале Рояля.       — Позвольте, я помогу вам, синьор Родольфо… — певучий голос проник в его сознание, и рука Анхеля мягко прикоснулась к плечу…       — …Родольфо? Дорогой, ты меня слушаешь?       Руди моргнул и обнаружил себя сидящим в бархатном кресле в глубине ложи посреди затихающего шума зрительного зала Оперы.       Громадная люстра под расписным потолком начала меркнуть, из оркестровой ямы долетели последние звуки настраиваемых инструментов, и по залу пробежал взволнованный гул публики перед поднятием занавеса.       На предплечье Руди покоилась морщинистая лапка тетушки Бригитты, затянутая в черную кружевную митенку. Добродушное круглое лицо пожилой родственницы, наполовину скрытое траурной вуалью, выражало обеспокоенность…       — Что ты сказала, тетя? Прости, я задумался и прослушал…       — Мальчик мой, что с тобой? — участливо спросила тетушка. — Ты не болен?       Родольфо не понадобилось отвечать — Вито, сидевший с другой стороны и опекавший тетушку Лу, был начеку и выручил брата:       — У Руди кошмарная мигрень из-за жары, вчерашней грозы и всех этих хлопот с нашими активами… не волнуйся, тетушка, он уже принял таблетку, скоро должна подействовать.       — Ах, тогда, наверное, не стоило тебе ехать на концерт! — всполошилась Бригитта. — Лучше бы полежал дома, с грелкой на ногах и холодным полотенцем на лбу!       — Ах, Гитта, хватит нести чушь! — вмешалась Лу: она считала нужным оспорить любое мнение, высказанное сестрой, даже если та говорила, что куры клюют зерно. — Негоже мужчине из семьи Колонна лежать дома и охать! Музыка — вот лучшее лекарство от мигрени! Тем более — Верди… ах, наш бедный Никколо так его любил!       Тетушка Лу извлекла из сумочки надушенный платок и демонстративно прижала к лицу, подсматривая одним глазом, выражают ли остальные положенную скорбь.       Руди послушно опустил голову и прижал пальцы к глазам, и вдруг поймал себя на странном переживании — оказывается у него, как и у Анхеля, имеются собственные назубок заученные жесты и подобающие случаю выражения лица… а лучше сказать — маски. Значит, он и сам не так уж свободен, как привык о себе думать…       Эта мысль огорчила и одновременно обрадовала, поскольку сближала его с Анхелем.       Вито не мог до него дотянуться через голову тетушки и ограничился выразительным вздохом: мол, братец, хватит уже, можешь поднять царственные очи.       Тем временем зал грохнул аплодисментами: дирижер поднялся на подиум и поклонился зрителям. Обе тетушки и брат восторженно зааплодировали вместе со всеми, Руди же растерянно смотрел на свои руки, словно позабыл, как хлопать.       Взгляд остановился на квадратных запонках из черненого золота с мелкими дымчатыми бриллиантами, и он вновь уплыл из Оперы в Башню Рыб…       …Закончив застегивать пуговицы на рубашке Руди, Анхель снова мягко отстранился и спросил:       — Какие запонки тебе принести, мой господин?       — Хочу, чтобы ты выбрал их сам, на свой вкус…       — И галстук?       — И галстук…       — И булавку.       — И булавку…       Длинные ресницы опустились в знак послушания, и Руди одновременно возжелал встряхнуть любовника за плечи и потребовать, чтобы он смотрел на него, смотрел, черт побери! — и ничего не делать, наоборот, насладиться этой непривычной, сводящей с ума покорностью… выпить ее до дна, мелкими глотками… впустить в свое сердце и перемешать со своей кровью.       Тело яростно запротестовало, когда Анхель отошел на несколько шагов, чтобы открыть ящик комода, где хранились галстуки, и другой, поменьше — предназначенный для запонок и галстучных булавок.       Руди как под действием гипноза, как будто его потянула невидимая струна, пошел за ним, встал рядом и стал смотреть, на каких аксессуарах Анхель остановит свой выбор. Он загадал свои варианты, чтобы отвлечь ум этой неожиданной игрой и назначил внутреннюю ставку.       «Если мой и твой выбор совпадут полностью, я никуда не поеду…» — едва не проговорился он вслух, и с нарастающим волнением и азартом, какого не знал даже за рулеткой в Монте-Карло, затаил дыхание.       Для начала Анхель внимательно осмотрел всю галстучную коллекцию… галстуков было много, не меньше пятидесяти, но он не усомнился в своем выборе. Черный, строгий, с одноточечным шитьем, от Кристиана Диора…       «Да! Умница!» — возликовал Руди, но тут же сообразил, что выбор галстука и для него самого был наиболее простой задачей — с учетом траурного повода. Теперь осталось два шанса из трех, что Анхель не ошибется, и Родольфо незаметно скрестил на удачу пальцы.       Запонки в его коллекции занимали столь же важное место, как серьги в женском гардеробе. Колонна любил их не столько за функциональность, сколько за изящество работы и блеск драгоценных камней…       Анхель задумался, и, размышляя о чем-то своем, строя одному ему известные алгоритмы выбора, касался кончиками пальцев то одной, то другой безделушки, и каждый раз, когда волшебные пальцы замирали, Руди как будто прошивало током.       «Нет… не эти! И не эти ради бога! Так… уже теплее, чуть правее… ну же? Ты совсем близко!» — лоб Родольфо покрылся испариной от столь непривычного способа управления. Через внушение на расстоянии, посредством напряженной мысли, он еще никогда никому не навязывал своей воли.       — Я думаю… вот эти подойдут, мой господин. Из черненого золота и с дымчатыми бриллиантами…       В этот момент Руди почти что испытал оргазм, и его ликование едва не сделалось очевидно Анхелю, не подозревавшему, что его господин и любовник заключил сам с собой очередное пари.       «Да-да-да! Ты и правда умеешь читать мои мысли, о волшебник-джинн! Давай же, не подведи меня в третий раз! И я вознагражу твои старания своими!»       Увы… может быть, слишком сильное желание и напряжение воли господина сбило джинна с толку, но в третий раз магия не сработала. Среди галстучных булавок Анхель выбрал не золотые крылья, задуманные Руди, а… голову быка.       Руди любил бычью булавку, очень любил — она была подарена ему матерью на двадцатилетие, в других обстоятельствах он бы и сам отдал ей предпочтение, но сейчас ошибка Анхеля показалась полным провалом. И может быть, преднамеренным провалом…       «А-а, значит, ты меня просто подразнил, но на самом деле не хочешь, чтобы я остался! Предпочитаешь сидеть тут в одиночестве? Ну и сиди!» — внезапный приступ обиды и чисто детского гнева обжег грудь Родольфо и вызвал в горле сильный спазм.       Он кое-как проглотил удушливый комок и сухо сказал:       — Нет, эта не подойдет… отойди, я выберу сам.       — …Ах, какой чудесный хор! Послушай, Руди, не спи! — тетушкин острый локоть воткнулся Родольфо в бок, точно гарпун в акулу.       Насильно вырванный из своих грез, он с трудом сосредоточился на происходящем на сцене, где множество голосов синхронно выводили подобие утешительной колыбельной:       — Лети, мысль, на золотых крыльях… лети, отдыхая на горах и холмах, где воздух напоен теплом и нежностью…       Музыка была такой приятной, а пение — таким печальным и чувственным, что на глазах у Руди выступили слезы… он знал эту мелодию в симфоническом исполнении, но не помнил название, и заглянул в программку.       «Хор рабов из оперы «Набукко» — было выведено золотыми завитками каллиграфического шрифта…       — Да вы издеваетесь, что ли! — пробормотал он вслух и, захлопнув злосчастный буклет, испытал внезапное и непреодолимое желание покинуть ложу. Ему было нужно хотя бы выкурить сигарету.       — Прошу прощения, мои дорогие… — Руди встал и, не взглянув на брата и тетушек, стремительно вышел.       В фойе его немедленно ослепила вспышка блица — и на акулу накинулась целая стая голодных пираний…       — Синьор Колонна! Синьор Колонна! Пожалуйста, несколько слов для нашего издания… Это правда, что принято решение о передаче миноритарных долей бизнеса американцам?       — Синьор Колонна, поясните для нашей газеты, состоится ли встреча директоров с профсоюзом?       — Синьор Колонна, пожалуйста, для «Франс Диманш»! Как вы прокомментируете слухи о вашей скорой свадьбе с мадемуазель Ламберто?       — Оставьте меня в покое! — прорычал Родольфо, потеряв остатки терпения — и особенно остро пожалел, что рядом нет его джинна, который магией Самума разметал бы всех этих надоедал к чертям собачьим…       По счастью, рядом оказался брат, выскочивший из ложи следом за Руди. Он не то чтобы принял огонь на себя, но привлек внимание охраны, прохлопавшей атаку коко… и более чем ловко отправил пишущую братию за справками «к пресс-секретарю».       — Пойдем… ну, пойдем же! — Вито уволок брата за спасительные двери мужской уборной и подступил к нему с расспросами:       — Эй, ты в порядке, Акула? Может, тетушка права, и тебе правда лучше было остаться в постели, мммм?       — Нет! Я и так повел себя как чертов эгоист, и не хочу, чтобы… «Анхель считал меня сексуальным эксплуататором!»       — … чтобы тетушки потом припоминали мне, что я с позором сбежал из Оперы… да и тебе тоже достанется. Нет, Родольфо и Витторио Колонна не могут позволить себе ничего подобного.       — Звучит очень грозно… — хмыкнул Вито. — И очень по-колонновски… в духе отца. Но меня-то ты не обманывай, братец, я тебя как облупленного знаю почти три десятка лет! Тебе хочется сейчас лежать в постели со своим Аладдином, или как ты там его называешь… а приходится сидеть в Опере с тетушками, вот тебя и разрывает на части… скажи, что я не прав!       — Ты прав… — Руди выдохнул и, в порыве минутной слабости, припал головой к плечу брата, надежному, как скала:       — Витооо… я… не знаю, что со мной творится… я никогда… никогда в жизни так не западал ни на одного парня… Он с ума меня сводит! Ничего, ровным счетом ничего не делая для этого, веришь?       — Верю, я же его видел… позволь полюбопытствовать, Акула: где, в акватории какого моря ты выловил эту редкую жемчужину?       Руди помотал головой, не отрывая ее от братского плеча, и вздохнул:       — Это долгая история.       — Так расскажи мне ее!       — Ну не в сортире же!       — Здесь нет никого, кроме нас, все Верди слушают…       — Да… и коко подслушивают под дверями! Я вообще не уверен, что вправе говорить об этом — ни с тобой, ни с кем-либо еще из близких… Могу сказать только одно — взять его к себе в… помощники мне завещал наш отец.       — Что?! Отец? Как… как это так?..       — Тсссс… На этом пока прерву дозволенные речи… Оставь свои расспросы, я и сам еще далеко не во всем разобрался…       — Эй, к чему эта дурацкая таинственность между нами?       — Ну значит, есть причина! — огрызнулся Руди и сейчас же сменил тон:       — Обещаю тебе, брат — со временем ты все узнаешь… А если мне потребуется помощь, ты будешь первым, к кому я приду за ней.       — Ладно… — уступил Вито и сейчас же выдвинул встречное условие: — Акула, только ты уж не бросай меня одного ужинать с тетушками! После Верди я этого не вынесу… Если ты решил дать своему Аладдину как следует отоспаться, то будь последователен в своем решении!       — Буду… И что ты предлагаешь?       — Давай сперва поужинаем у тетушек — это много времени не займет, ты же помнишь, как у них кормят — а потом пойдем в «Колизей»… и как следует напьемся в память об отце!       — Согласен.       Родольфо и Вито обменялись тройным братским рукопожатием, придуманным ими еще в детстве, и отправились обратно в ложу — слушать Верди, как предписывал семейный церемониал.

***

3-4 июня 1989 года Париж, Курбевуа, рядом с Ла Дефанс, рю де Безон 20, Башня Рыб, апартаменты Родольфо Колонны       Он снова сделал все не так… и последняя ошибка, с выбором булавки, переполнила чашу терпения Сёгуна. Господин не бранился, не высказал вслух ни малейшего упрека, но холодное выражение лица и голос, сухой, как песок Сахары, были ясным свидетельством для раба, что господин недоволен.       Анхель убедился в этом, когда Руди закрыл за собой дверь квартиры и оставил его в полном одиночестве на неопределенное время.       Ни объятия, ни поцелуя (на которые был так щедр покойный Герцог…), ни даже простого пожатия руки на прощание не последовало — только милостивое дозволение «делать что хочешь».       В ответ Анхелю оставалось только грустно усмехнуться в душе.       «Делать что хочу? И что бы мне такого захотеть, Уэсама? (1) В твоих роскошных и пустых апартаментах можно только ходить от стены к стене, или сидеть перед огромным телевизором, переключать до бесконечности спутниковые каналы, или спать на твоей кровати, на правах дрессированного зверя, или — смотреть в окно с тридцатого этажа, на распростертый внизу «город любви»… на деле же полный отнюдь не любовью, а похотью, жаждой власти, денег и разнузданных удовольствий…»       «Оставайся здесь и жди меня… делай что хочешь».       Это напоминало наказание и жестокую насмешку одновременно. Свобода узника в стенах темницы, птицы в золотой клетке, или каторжника, закованного в колодки.       В самой ситуации для Анхеля не было ничего нового или мучительного. Как вышколенный раб, он давно привык к любому поведению мужчин, покупавших его во временное пользование. К перепадам настроения, капризам, причудам, резкому охлаждению после утоления страсти, или наоборот, к болезненной одержимости сексом. Новым и мучительным было переживание, что Руди может вести себя подобным образом — как будто Руди изначально отличался от других и давал какие-то обещания.       «Да… он обещал тебе свободу… и даже сейчас обещает… убеждает, что ты не раб, и можешь делать все, что тебе угодно…» — шепнул голос Хамсина. — «Но ты ведь понимаешь, что это всего лишь слова, голос его голодной плоти… Желая проникнуть в тебя, он готов обещать тебе ключи от золотого дворца, мед и вино из райских рек — но стоит ему на время утолить голод, как твой господин сразу вспоминает, что заплатил за тебя цену породистого жеребца…»       Еще утром Анхель стал бы спорить с этим голосом и защищать Руди. Вспоминать, как тот обрушил громы и молнии на кураторов из «Doppia P», как заставил их снять с ноги «жеребца» следящее устройство с прослушкой… и не позволил надеть «обычный» браслет, фиксирующий перемещения. Увы, теперь ему вспоминалось совсем иное. Явное колебание Сёгуна перед уходом, когда невольник, следуя правилам, протянул ему запястье, чтобы надеть этот «обычный» знак своей принадлежности.       «Он колебался… я видел… но все-таки не сделал этого! Видишь, Хамсин — не сделал!» — и Анхель вытянул руку в прохладную пустоту, желая, чтобы все духи и призраки, смотрящие на него сейчас, убедились, что на запястье ничего нет…       «Да, не сделал… но хотел сделать. И ты остался без браслета лишь по одной причине — тебе некуда и незачем бежать. Ты бы и не смог — ведь твой господин, который тебе так доверяет и говорит, что ты свободен в своих поступках, запер тебя снаружи… а дверь и замки здесь покрепче, чем в замке Иф… и ты едва ли сможешь выбраться, как Эдмон Дантес…»       Голос Хамсина — или голос разума — звучал куда громче и убедительней, чем тихий плач раненого сердца. Сердца, шепчущего, что Руди Колонна совсем не похож на прежних клиентов Самума.       Анхель встал с дивана и подошел к окну. Открывшийся вид был поистине грандиозным, величественным… но казался мертвым, как древние развалины, хотя все здания, тонущие в сиреневом, золотом и малиновом закатном сиянии, были целы, и среди них, подобно растревоженным пчелам, сновали люди.       Он попробовал открыть окно, но рамы, запертые наглухо, имели какой-то секрет и не поддавались. Удалось распахнуть только верхнюю фрамугу, и то не до конца. Балкона или террасы в квартире не было, выше и ниже тянулась гладкая бетонная стена с вкраплениями стеклянных глазниц.       Анхелю оставалось в очередной раз возблагодарить Всевышнего за свое железное здоровье, в особенности за то, что он не страдает ни астмой, ни клаустрофобией… и все же он спросил себя — если бы каким-то чудом удалось выбраться на карниз, дал бы ему Всевышний золотые крылья, чтобы улететь, куда захочется — к изумрудным холмам и серебряным рекам?       Эфенди рассказывал, что такое иногда случается… но только с праведниками, пророками и шахидами. (2) Из этого перечня Анхель не был ни одним, ни другим, ни третьим; и он помнил еще один урок Эфенди — никогда не посягать ни на собственную, ни на чужую жизнь, и не впадать в отчаяние.       «Аллах уже написал твою судьбу, и ты в любом случае проживешь ее до конца» — так говорил его мудрый учитель, и основная сложность заключалась в непротивлении написанному.       Анхель бросил последний взгляд на равнодушный к нему город, увлекший и спрятавший Руди где-то в глубине своего ненасытного чрева, и вернулся в гостиную с диванами, телевизором и громадной стереосистемой.       Судя по абсолютной тишине в апартаментах, ни сверху, ни снизу не проникал ни один звук, стало быть, звук не выходил и наружу. При желании Анхель мог включить колонки на полную мощность, достать из холодильника мороженое, из бара — текилу и что-нибудь еще, цветное, намешать коктейли и устроить бразильскую вечеринку, вроде тех, что когда-то закатывал на своей вилле Султан. Представить, что его побратимы, Хабуб и Хамсин, по-прежнему живы, и танцуют вместе с ним… и едва ли кто-то посмел бы прийти жаловаться. А если бы и пришел, Анхель, запертый снаружи на три замка, все равно не смог бы ему открыть.       Нет, для вечеринки в режиме соло не было настроения; от еды воротило, а спать засветло он не ложился даже в детстве — если он хоть что-то правильно помнил о том периоде своей жизни, год от года казавшимся все менее реальным.       Оставался телевизор и видеомагнитофон, с более чем приличной коллекцией кассет и лазерных дисков.       Обнаружив среди кассет «Графа Монте-Кристо», «Семь самураев» и все эпизоды «Сёгуна», Анхель улыбнулся и почувствовал слабое тепло в груди — словно солнечный луч скользнул по каменной стене.       «Похоже, Руди нравится смотреть приключенческие фильмы перед сном, после утомительного дня… ну хотя бы в этом наши привычки совпадают… “

***

Ночь с 3 на 4 июня 1989 года Париж, Елисейские Поля, д. 78 апартаменты семьи Колонна       — Анхель… — сухое горло едва пропустило шипящий звук, и Руди пошарил рукой возле себя, в надежде нащупать теплое атласное плечо и шелковистые пряди. Вместо желанного любовника пальцы наткнулись на взъерошенную башку и безошибочно признали Вито.       — Ооо, нет-нет-нет…       — Ты чего орешь?.. — донеслось из-под одеяла ответное сиплое шипение.       — Обнаружил, что это все еще ты… стало быть, и я все еще тут, в нашем милом семейном склепе… — Руди кое-как разлепил глаза и убедился в правомерности своей догадки.       Вояж по злачным местечкам в окрестностях Елисейских полей стоило завершить намного раньше. И сразу поехать в Башню Рыб, невзирая на уговоры и слезные мольбы Прилипалы «побыть с ним еще немножко, ну хоть пять минуточек!»       Расчувствовавшийся после оперы, Руди пожалел братца, согласился на полчасика, потом еще на один текиловый сет, потом еще на пять минут, а потом потерял счет времени, компас и направление ветра… и теперь, поднеся к носу хронометр, ужаснулся — стрелки подбирались к трем часам пополуночи!       Итого, если подбить баланс, все эти братовы «немножко» обошлись ему в потерю двух с лишним часов чистого времени. Эти благословенные ночные часы он мог потратить совершенно иначе, а в результате провалялся полураздетым, в пьяном забытьи, на одной кровати с Вито.       — Эй, ну ты чего там возишься, как русский медведь в берлоге?.. — недовольно пробурчал брат и попытался поймать ускользающий край одеяла. — Давай спать дальше!.. Ночь на дворе!       «Скажи спасибо, Прилипала, что я не принял тебя спросонья за Анхеля… вот вышла бы неловкость…» — Руди в полной мере оценил еще и крепкий стояк, вероятно, послуживший ему своеобразным будильником.       — Нет… ты спи, а я поеду… поеду к… к себе поеду.       — Куда ты поедешь, пьяный кретин? — Вито перевернулся на спину и поймал брата за ремень. — Эй, если тебе неймется, давай разведем камин, попросим Мишеля сварить кофе, и добавим еще по рюмочке ликера или рома.       — О! Ромом я сейчас пойду отливать… а потом еще водкой, текилой и джином…       — Ооооо… не говори слово «джин»… — застонал Вито и зажал рот подушкой. Поборов приступ дурноты, он тоже сел на постели, ткнулся головой в плечо Руди и проскрипел:       — Джин точно был лишним!       — Джин… нееет, джинн никогда не лишний для меня. Мой джинн… Все, братишка. Я. Еду. Домой. — Родольфо сделал первую попытку встать, но она не увенчалась успехом. Вито повис на нем, как в детстве, когда и заработал свое прозвище Прилипала:       — В Марсель, что ли, собрался?.. Это ж пилота надо будить… погоди… какой Марсель, сегодня ж еще только воскресенье!       — И в Марсель тоже, но во вторник… — Руди отцепил от себя хваткие пальцы брата и вновь попытался встать. Голова ответила внезапным вертолетом и пульсацией в висках, а к горлу подкатил мерзкий комок. Тогда он переменил тактику и сполз с кровати на пол, чтобы опереться на нее обеими руками и таким манером утвердиться на ногах. Дальше ему море было по колено, как пьяному матросу, который всегда безошибочно найдет на корабле и гальюн, и кубрик, и трап.       — Эй, Акула, я тебя все равно никуда не пущу в таком виде!.. — наблюдая за маневрами брата, Вито икнул от возмущения, прикрыл рот и продолжил увещевания:       — Если хочешь знать… это даже невежливо… не галантно… являться пред светлые очи ангела — ик! — пьяным как шкипер! Ты проспись для начала, потом… — тут Вито сел и начал перечислять с помощью пальцев — прими душ, побрейся, почисти зубы, вылей на себя одеколон, выпей аспирин… — ик! — а потом кофе… потом, значит, не забудь заехать на Цветочный рынок…       — За чем? — Руди представил, как засыпает Анхеля, лежащего на белоснежной постели, ворохом благоухающих алых лепестков… и решил, что такое извинение, пожалуй, будет принято.       — Ну как это зачем! — ик! — можно подумать, ты никогда… никогда ни за кем не ухаживал… и не извинялся… ик!       — Ухаживания с извинениями — это по твоей части… Потому я тебя и спрашиваю, за чем заехать? За какими цветами? Как считаешь, понравятся ему розы? Или может, пионы? Или… тюльпаны?       — Нуууу… я бы выбрал самый большой букет роз… пи- ик! пионы, конечно, тоже красивые… но розы — беспроигрышный вариант! Эй, погоди… Акула… ты что, правда собираешься поплыть за цветами с утра пораньше? Я вообще-то пошутил… ты же у нас цветы даришь только маме и Сонье, да и то не каждый раз!       — Ооо… да я сам от себя в шоке! Всерьез думаю, какие цветы подарить парню! — Руди взялся за голову, потянул себя за волосы и похлопал по щекам, пытаясь избавиться от наваждения, но живая картина с обнаженным златокудрым ангелом на ложе из роз упорно цеплялась за сознание. С этого ложа Анхель улыбался ему так солнечно, что в груди сразу потеплело, а дурнота стала утихать.       — Да. На самом деле это дурацкая идея, Акула… — согласился брат. — Не надо никаких роз. Они завянут, и все. Подари ему лучше щедрый чек… с четырьмя нулями.       — С шестью… — машинально поправил брата Руди, прикусил язык, поняв, что почти проболтался о реальной стоимости Анхеля, и тут его накрыло приступом дурноты, как при девятибалльном шторме. Он с холодной ясностью осознал, что болтовня Вито ничего не значила в сравнении с его собственным отвратительным поведением.       «Мало того, что я, Родольфо Колонна, против всех своих принципов купил живого человека, так еще и стал им пользоваться, как настоящим рабом!»       — Неее, ну это перебор! Говорю тебе, четырех нулей достаточно… он еще и благодарить тебя будет.       «За что мне тебя благодарить, мой господин? За то, что сам хотел застегнуть на мне чертов браслет? За то, что затрахал до изнеможения, а потом запер, как невольника в трюме, и сбежал развлекаться?»       — Заткнись! — рыкнул Руди, сам не зная, к кому из двоих обращается — к пьяному брату, что все никак не мог унять свое красноречие, или к Анхелю у себя в голове.       Смесь джина с ликером сыграла с Вито злую шутку — вместо того, чтобы последовать совету брата, данному от души, он продолжил развивать опасную тему:       — Ну а что такого? Конечно, будет благодарить! Он же у тебя такой ангелочек… как вспомню… прямо оххх… сразу каменный стояк! Такая смазливая и обходительная «девка» (3) отлично знает, где его хлеб с маслом… но готов поспорить, что нечасто ему попадаются настолько молодые, красивые и щедрые клиенты… эммм… я хотел сказать — боссы, как ты… ну или я.       От циничных речей брата, рассуждающего об Анхеле как о проститутке, но еще больше — от осознания собственной чудовищной вины, Родольфо едва не стошнило, и только крепкий желудок яхтсмена спас его от такого позора.       — Баста, Вито! Я больше не стану обсуждать его с тобой! Еще одно слово, и я…       По лицу брата, покрасневшему, исказившемуся от гнева, Вито понял, что шутки кончились — но очередная странная реакция Руди на обычный шутливый разговор так испугала и одновременно разозлила его, что он не стал сдерживаться:       — Ой-ой-ой! Ну и что ты сделаешь? Убьешь меня?       Прямая провокация была ошибкой…       Руди схватил первое, что подвернулось под руку — старинную хрустальную пепельницу — и Вито зажмурился и закрылся руками, уверенный, что пепельница сейчас грянет об пол, и осколки вопьются прямо в его босые ступни… и хорошо еще, если не куда повыше.       Неподдельный испуг брата немедленно привел Руди в себя. Отшвырнув пепельницу на постель, он склонился к Вито, схватил его за ворот рубашки, встряхнул и свирепо прорычал:       — Прекрати болтать такое про Анхеля и даже думать так про него не смей! Я запрещаю тебе, слышишь? Он — мой секретарь! Это все должны усвоить, и в компании, и дома, затвердить, как корабельный устав! Все прочее никого не касается! А ты будешь молчать, как рыба! Клянись в этом именем нашего покойного отца!       — Клянусь, клянусь… — сдавленно пробормотал Вито и попытался выкрутиться из железных рук брата. — От-пус-ти… задушишь!       Руди не сразу, но ослабил хватку и, потрепав Прилипалу по волосам, примирительно кивнул:       — Ладно… извини, что помял рубашку.       — Да что взять с пьяного влюбленного идиота… — всхлипнул Вито и вытер глаза. — Особенно если этот идиот — мой драгоценный братец… Слушай… а ты, часом, не заколдован?       — Что? — Руди, двинувшись было к дверям, резко развернулся.       — Только не надо опять драться! Я серьезно спрашиваю… — Вито сам не знал, какой реакции ожидает на свое безумное предположение, но брат не возмутился и вроде бы даже не рассердился — только с растерянным видом пожал плечами, как будто сам не мог понять, что с ним происходит. Примечания: 1. Уэсама — в феодальной Японии обращение к очень важной персоне, обычно к сёгуну или даймё. 2. Шахидом в исламе считается любой добродетельный человек, мужественно погибший на войне или умерший за веру. 3. «Девка» — здесь в качестве жаргонного слова, обозначающего женственного гомосексуала.