Не присылай мне роз

ГЛАВА 16. «Мы едем домой» Ночь с 3 на 4 июня 1989 года Париж, Курбевуа, рядом с Ла Дефанс, рю де Безон 20, Башня Рыб, апартаменты Родольфо Колонны       Ключи не слушались и, вместо того, чтобы вставляться, куда надо, дважды выскальзывали из рук и падали на пол.       — Ах ты ж!.. Якорь тебе в зад! — но брань не помогла Руди решить задачу. Пришлось сделать паузу, выровнять дыхание и, уперев лоб в дверное полотно, заново сосредоточиться на таком простом действии, как отпирание замков собственной квартиры. Руки все еще предательски дрожали, но третья попытка оказалась успешной.       Дверь распахнулась. Руди с облегчением ввалился в полутемную квартиру, остановился посреди холла, почувствовал легкий аромат пряностей и увидел полосу приглушенного света, тянущуюся по стене со стороны гостиной. К его удивлению, в ночной тиши работал телевизор, и слышалась музыка в ритме самбы.       «Хммм… Не спишь… почему? Ждешь меня… Оххх, Анхель…» — ноги понесли его прямиком на свет и звук, но он так и не решился позвать любовника. Дрожь усилилась, и Руди осознал, что испытывает совершенно непривычный и неприличный страх — не то разбудить Анхеля, не то вовсе не обнаружить его ни в гостиной перед экраном, ни в спальне… не найти нигде во всей этой бессмысленно большой пустой квартире.       Анхель был в гостиной и ждал его: сидел на диване, полускрытый широкой спинкой, вполоборота к двери, и опирался рукой на подлокотник. Золотые волосы, распущенные по плечам, едва прикрытым белоснежной рубашкой, мерцали таинственным лунным блеском…       В напряженной позе не просматривалось ни малейшего страха или смятения — то была сосредоточенная готовность хищника перед прыжком…       Руди еще не видел его таким, и, пораженный открывшейся живой картиной, замер на месте. Из горла вырвался лишь долгий полувыдох-полустон восхищения, но больше он не смел произнести ни слова. Все покаянные речи, которые он заготовил по пути сюда, вылетели из головы и сгорели в сиянии золотых волос, как мотыльки в свечном пламени.       — Руди… что с тобой?.. — не сводя с любовника потемневшего лавандового взгляда, тихо спросил Анхель и сделал движение, чтобы встать.       — Нет, нет, не вставай, прошу! — почти шепотом взмолился Руди и устремился к нему, не понимая, что собирается дальше сказать или сделать.       Тело само дало подсказку — он упал на колени перед диваном и обхватил бедра Анхеля, как тонущий хватается за спасательный круг. Руки любовника сейчас же обняли его и стали гладить так нежно, с такой необычайной, волшебной ласковостью, что грудь Родольфо стеснило и затопило горячей волной. Острая ледышка, застрявшая в горле, растаяла и растеклась морской водой из-под век.       — Прости меня… я виноват… я очень виноват перед тобой… как и мой брат… и мой отец… это моя вина… что я не могу… не могу заставить себя отказаться от тебя… от того, чего… желаю больше жизни… — бессвязно бормотал Руди, перемежая признания судорожными вздохами и жаркими, страстными поцелуями в колени и бедра любовника. Тонкая шелковая ткань, покрывающая их, жгла ему губы, явственно ощутимый запах страсти сводил с ума, а бесстыдная очевидность нерукотворного желания Анхеля обрушила последние бастионы собственного стыда и принципов.       Любое промедление было смерти подобно…       Руди разорвал на любовнике белье, лихорадочно расстегнул свои брюки, резким движением высвободил и сжал напряженный член, и… жадно накрыл губами член Анхеля, тоже полностью вставший и горячий…       «О, боже… боже… что это… что со мной… оооо…» — но все сомнения заглушил ответный страстный стон, как будто Анхель прочитал его мысли — и хриплая, гортанная фраза, сказанная по-арабски, воспламенила все существо Руди до последнего предела. Он ничего больше не понимал, ничего не слышал — только чувствовал, и растворялся душой и телом в немыслимом, непознанном доселе блаженстве…       «Мой джинн… мой Самум… я тобой околдован… повержен… похищен…» — билось у него в висках, когда все закончилось быстро и внезапно. Семя Анхеля растеклось по его языку словно густой белый мед, перемешанный с морской водой, и он сам тут же кончил в ладонь и растер свое семя по животу любовника.       — Руди… — прозвучал над головой певучий голос, успевший стать голосом его души и сердца. — Иди же ко мне… иди… — и сильные руки мягко потянули вверх, помогли подняться и прилечь на диван.       Анхель крепко обнял его, прижал к себе и зарылся губами в волосы.       — Побудь рядом… прошу… останься со мной… — шептал Руди и с замиранием сердца слушал, как Анхель шепчет в ответ:       — Я здесь… я с тобой… надолго… и навсегда, если ты захочешь… и если будет угодно Всевышнему…       — Хочу… хочу больше жизни… исполни это мое желание, джинн, и я освобожу тебя… положу к твоим ногам весь мир… — уже уплывая в сон, Руди поймал ладонь Анхеля, прижал ее к своей груди и выдохнул совсем тихо:       — И мое сердце…

***

Утро 4 июня 1989 года       «Я в Раю…» — было первой осознанной мыслью Родольфо, когда он проснулся несколько часов спустя на том же диване — полностью раздетый, с прохладной и свежей подушкой под головой, от лопаток до щиколоток бережно укрытый простыней и тонким кашемировым пледом. По карнизу стучали крупные капли дождя, но солнце прорывалось сквозь пелену облаков, и расцвечивало ручейки на оконных стеклах всеми цветами радуги. Из-за этого Руди казалось, что он попал внутрь магического кристалла…       В воздухе снова ощущался запах пряностей, но он был не таким ярким, как аромат крепкого кофе и свежего сливочного масла, расплавленного на сковороде. Приподнявшись на локте, Руди сумел разглядеть Анхеля, одетого в шорты и легкую рубашку — «мою рубашку…» — стремительно, как джинн, двигающегося по кухне и определенно занятого каким-то кулинарным волшебством…       В любое другое утро Руди немедленно выбрался бы из постели, по сложившейся с детства привычке сделал быструю разминку, прогоняющую сонливость, и направился в душ. Он не изменял этому правилу ни дома, ни в поездках, ни зимой, ни летом, ни даже когда болел гриппом или был с похмелья. Сегодня же ему впервые с детских лет захотелось задержаться под мягким пледом. Позволить себе понежиться подольше, сполна насладиться приятными ощущениями расслабленного тела, вкусными запахами, звуками, воспоминаниями… под музыку летнего дождя.       «Как же хорошо… можно никуда не торопиться… хоть целый воскресный день провести так… вместе с моим Анхелем… моим волшебным джинном…» — веки снова сомкнулись в сладкой дремоте, мысли плыли медленно, лениво, как лодки в густом тумане.       «Тебе не помешает хороший отдых… и практика… Ты очень старался, но тебе еще многому стоит научиться… если хочешь не только получать, но и дарить удовольствие…» — промурлыкал над ним соблазнительный голос.       Руди распахнул глаза, ожидая увидеть Анхеля, склонившегося к нему, но рядом с диваном никого не оказалось. Джинн по-прежнему хозяйничал у плиты, и запахи свежеприготовленной еды становились все более аппетитными и дразнящими.       Он уже набрал в легкие воздуха, чтобы окликнуть любовника, но внезапно вспомнил такое о прошедшей ночи, что едва не охнул, покраснел до жжения и поспешно спрятал голову под подушку.       «Оооо, боооже… я сделал минет мужчине!.. Я! Сам! Сделал! Минет! Мужчине! Оооо, нет… но… да… да… оххх, зачем я это вспомнил…. Ох… Самум… ты и верно околдовал меня… если я, Родольфо Колонна, будучи почти в трезвом уме, сам, без принуждения, стал твоей одалиской… и взял у тебя в рот… и… охххх… ооооо, боооже…» — ему привиделось, что все взрослые мужчины семейств Колонна выстроились полукругом возле дивана и осуждающе смотрят на него.       Только Вито стоял особняком, самодовольно скалил белоснежные зубы и покровительственно кивал:       «Я же говорил тебе, братишка, в настоящей любви нет ничего запретного или позорного… и заниматься ею можно сотней разных способов. А не только как ты, эгоист, привык делать!»       — Мой господин… пора просыпаться… — теперь голос Анхеля был реальным и прозвучал совсем рядом.       Не поднимая подушки, Руди глухо прорычал из-под нее:       — Нет… я не хочу… не могу…       — Выпей это. Тебе сразу станет лучше.       — Не могу я больше пить спиртное! Больше никогда… в рот не возьму… оооо, боооже…       — Здесь нет ни капли алкоголя. Выпей, пожалуйста… ради меня.       Руди стащил подушку, откинул с лица волосы, закрыл ладонями горящие щеки и медленно сел, не глядя на Анхеля.       — Что там у тебя… опять верблюжий коктейль?       «Вот оно, приворотное зелье джинна! Отца ты ведь тоже им угощал…»       — Нет. Это ласси с авокадо и лаймом, индийский рецепт. Лучшее средство от похмелья.       Нос Руди ощутил дразнящий запах, похожий на то, как пахла корзина зеленщика со свежесрезанными пряными травами, из сада на старой отцовской вилле… Он решился и взглянул на руку Анхеля, держащую громадный стакан, до краев наполненный густым напитком цвета авокадо.       — Давай… — Руди забрал стакан, но, прежде чем сделать глоток, жестом отправил любовника обратно в сторону кухни. — Не стой надо мной! Я сам справлюсь…       Анхель молча склонил голову и безропотно ушел куда послали.       Руди быстро опустошил стакан, стараясь не очень концентрировать внимание на солоноватом вкусе и приятной консистенции напитка — и сразу почувствовал себя лучше. Потом вскочил и сбежал в ванную комнату, пока Анхель не принес еще что-то более соблазнительное.       Там Руди принял контрастный душ и долго растирал себя жестким полотенцем, прогоняя последние остатки коварной слабости. Потом вооружился бритвой, чтобы привести в порядок усы и бороду, и гневно глядя на свое отражение в зеркале, в который раз повторил, как заклинание:       — Я должен прекратить все это сам, немедленно! Прекратить, пока не выполню обещание, которое дал ему…       «А хочешь ли ты этого на самом деле? Неужели ты готов своими руками разорвать цепь, что привязывает его к тебе самым верным способом? Освободишь его — а он возьмет и уйдет! Навсегда… Ведь ты ничем не сможешь удержать джинна, раз он больше не раб лампы… Пока же лампа в твоих руках, все за вас обоих решаешь ты, а он подчиняется… Чего же еще ты хочешь, если не этого?» — нашептывал ему незнакомый голос искушения, не принадлежащий ни Анхелю, ни отцу, ни кому-либо из тех, чьим мнением он дорожил и чьих советов слушал.       — Vade retro, Satana! (1) — испугавшись того, насколько этот голос созвучен его собственным мыслям, Руди плеснул в лицо горсть холодной воды, но уши все так же пылали стыдом, а член был налит желанием, утолить которое был способен лишь Анхель.       Несколько минут спустя, Родольфо в черном шелковом халате, крепко завязанном на поясе, появился на кухне и сел к столу, стараясь не глядеть на Анхеля, который готовился подать ему завтрак. На сковороде лежало нечто вроде золотистого конверта, и пахло так, что даже не слишком голодный человек мигом схватился бы за вилку и нож… а Колонна никогда не страдал отсутствием аппетита.       — Не забудь поставить еще один прибор, я не хочу снова вставать за ним сам! — напомнил он любовнику, и досадливо отметил, что вышло донельзя грубо.       — Да, мой господин.       — Так… ты издеваешься надо мной?       — Нет, мой господин.       — Святой Христофор! Сколько раз еще мне придется поправлять тебя, прежде чем ты уже запомнишь, как нужно ко мне обращаться? Наедине ты можешь называть меня просто по имени, на людях — синьор Родольфо или босс, ну или там патрон, но только не так, как ты привык! Понял меня?       — Да. — Анхель поставил на стол тарелку для себя и опустился на соседний стул, на сей раз без всяких невольничьих выкрутасов.       — Вот. Это уже лучше. — скупо похвалил его Руди. — Можешь же вести себя как обычный парень!       — Могу и так…       — Тренируйся ежедневно, тебе это пригодится в твоей будущей жизни. — Колонна придвинул к себе блюдо с двумя омлетами, свернутыми в конверты, щедро посыпанными зеленью, положил один из них на тарелку Анхеля и привычно скомандовал:       — Ешь!       Анхель взял нож и вилку, но сразу есть не начал, и, не поднимая глаз, спросил:       — Руди, я могу задать тебе вопрос?       Родольфо, чей рот был уже занят своей порцией, согласно кивнул.       — Что я делаю не так?       Руди опешил и, опустив вилку с подцепленным куском, посмотрел на Анхеля, как на юнгу-первохода:       — Ты спрашиваешь меня так, словно я давал тебе какую-то инструкцию, как себя вести. Но… я такого что-то не припомню.       — Ты не давал инструкции. Вероятно, именно поэтому я постоянно ошибаюсь… а ты постоянно мной недоволен.       — Я? Недоволен? — возмутился Руди, искренне не понимая, с чего бы Анхелю такое могло прийти в голову. — Откуда ты взял, что я недоволен именно тобой?       — Я это чувствую.       — Вот как? Ну, а я чувствую совсем другое. Вот твой омлет — просто превосходен! Я чуть язык не проглотил вместе с ним! И… тот коктейль, что ты мне дал, отлично сработал! Я бы, кстати, выпил еще стаканчик. Если тебя не затруднит приготовить его… потом. Но… если ты не хочешь, то не надо.       — Конечно! Сейчас сделаю… — Анхель вскочил, словно подброшенный пружиной, и рванулся опять в свое царство кулинарных инструментов, но Руди отловил его за руку и заставил сесть обратно на стул:       — Нет! Сиди и поешь нормально! Если я чем и недоволен, то вот этими твоими собачьими прыжками! Ты же не лабрадор, черт возьми! С таким рвением мои распоряжения будешь исполнять, когда мы оба будем заняты работой. Но пока мы сидим вдвоем на кухне, это делать необязательно. Просьба — не приказ, запомни.       Анхель ничего не ответил и уткнулся взглядом в тарелку. Рубленые фразы Руди, произносимые, должно быть, из привычной роли большого босса, резали его душу, как острые ножи… но ничего, совсем ничего не проясняли в странных отношениях любовников.       «Ну что, несчастный безумец, кто из нас оказался прав?» — шепнул ему голос Хамсина. — «Видишь — ты с ним всего только третий день, но твое сердце уже истекает кровью и жёлчью… что же будет с тобой дальше, Самум? Моли Аллаха, чтобы твои мучения прекратились вместе с новой луной… когда он наиграется с тобой в секретаря и отошлет обратно».       Родольфо вернулся к еде, но заметив, что Анхель по-прежнему не ест и сидит над своей тарелкой в полной растерянности, счел за лучшее пояснить ему свои планы:       — Напомню, если ты забыл, что я намерен тебя освободить. Я дал тебе слово Родольфо Колонны! Признаюсь, не думал, что это дело окажется для меня таким трудным, но ты мне приоткрыл глаза на то, что эти скоты сделали с тобой. И… я теперь вижу, что тебе нужно время, чтоб привыкнуть жить нормально! Вести себя так, как свободные люди. Не спорю — ты отлично, просто до мурашек, умеешь угождать и подчиняться… но в том, что касается всего прочего… тебе еще предстоит практика. И я хочу дать тебе эту возможность.       Руди на время замолчал, давая Анхелю осмыслить сказанное, и продолжил опустошать тарелку.       — О какой практике вы говорите, синьор Родольфо? В чем я, по-вашему мнению, не хорош? Мне важно это знать… в любом случае.       — Да при чем тут «хорош — не хорош»! — Руди с досадой хлопнул себя по колену. — Посмотри на себя: ты же весь напряжен, как струна, контролируешь каждый свой шаг и жест, выбираешь слова, думаешь, как бы не вызвать мое… неудовольствие! А я хочу, чтобы ты научился думать о себе! О том, что тебе приятно, что тебе, тебе самому доставляет настоящее, неподдельное удовольствие! И еще чтобы у тебя и сомнения не возникало послать подальше любого, кто попытается принудить тебя против твоего желания к… да к чему угодно!       — Ты говоришь, как Султан…       — Какой еще султан? При чем тут чертов султан-шайтан? — взорвался Руди, не привыкший ни к сравнениям себя с другими, ни к тому, что его терпение кто-то так опасно испытывает:       — Я ему про него самого битый час талдычу, а он думает про какого-то там султана! Эй! Скажи, что ты думаешь про сказанное мной, Родольфо Колонной!       — Ты правда хочешь знать, что я думаю? — Анхель поднял глаза, печальные, как осенний дождь.       — Да! Ес! Си! Я-я! Или… как это сказать по-арабски, чтоб до тебя уже наконец дошло!       — Аюа… это «да» по-арабски… Про сказанное тобой я думаю, что ты совсем не понимаешь меня… я для тебя все равно что инопланетянин. Но ты и себя не понимаешь… не понимаешь своих желаний… и боишься их.       Руди шумно выдохнул и, опустив голову, невольно признал правоту Анхеля — по части собственных желаний уж точно… Жар, с каким он убеждал упрямца «принять его веру», лишь подогрел желание сделать с ним нечто совсем противоположное. Раздеть донага, распустить стянутые в узел прекрасные волосы, уложить спиной на стол, закинуть на свои плечи его стройные ноги и…       «Нет, нет, немедленно прекрати представлять все это!»       «Почему же? Разве это не совпадает с тем, чего ты хочешь на самом деле и прямо сейчас?»       Руди скрипнул зубами, свирепо заталкивая голос соблазна поглубже в омут с его личными демонами. Сделал несколько выравнивающих вдохов-выдохов и объявил Анхелю то решение, которое продолжал считать единственно правильным для них обоих:       — Во вторник мы вернемся домой, в Марсель, и там я всем представлю тебя, как моего персонального помощника. Это не обсуждается. Если тебе так будет понятнее, я хочу, чтобы ты хорошо сыграл эту роль, пока я буду разбираться с твоими работор… прежними работодателями. Твое знание арабского очень пригодится нам, а вот твои… специфические привычки будут слишком заметны, если ты не научишься вести себя более… свободно в моем присутствии. Да, я буду твоим боссом, но мои служащие не смотрят на меня, как на султана, который рубит им головы за неповиновение. А ты — смотришь. И это все заметят. Теперь ты понял, что я от тебя хочу?       — Да. Ты позволишь мне высказать свое мнение?       — Выскажи.       — Ты очень ошибаешься насчет твоих служащих… возможно, ты для них и не султан, но принц, наследник престола… а теперь становишься королем. И… ты даже сам не замечаешь, какой ты властный и требовательный… временами даже жестокий.       Руди сделал над собой громадное усилие и одобрительно кивнул:       — Я рад, что ты достаточно умен и проницателен, чтобы признать это. Да, со мной непросто бывает тем, кто называет меня принцем и будет звать королем. Но у любого из пятидесяти тысяч сотрудников есть право уйти из компании в любой момент, пожаловаться в профсоюз и даже… подать в суд, если кто-то сочтет себя обиженным мной или моими заместителями. Такие случаи бывали, поверь.       — И в этом ты тоже ошибаешься… Да, некоторые люди — бунтари по природе, или одиночки, которые ни за кого не отвечают и ни о ком не заботятся. Для большинства же все не так просто. Безработица во Франции растет каждый год, а твоим служащим нужно кормить свои семьи. Таков уж ваш западный мир. Здесь все думают только о себе. И богатые, и бедные.       — Таков весь мир… но тот, где тебе внушили нелюбовь к Западу, еще более жесток. — Родольфо подозрительно взглянул на Анхеля, представив его в черном бурнусе, верхом на горячем арабском жеребце, в окружении других всадников — бородатых воинов Аллаха. Зрелище было грандиозным… и возбуждающим, так что пришлось поспешно добавить:       — Такое впечатление, что ты побывал в Иране, или у саудитов, или в Ливии, и попал под влияние их религиозных лидеров… Учти, вся наша семья считает терроризм абсолютным злом!       Анхель прижал руки к груди и покаянно опустил голову:       — Прости, я говорю это вовсе не затем, чтобы тебя обидеть, пожалуйста, выслушай до конца!       Руди кивнул и взялся за кофейную чашку, делая вид, что кофе ему куда интереснее объяснений Анхеля.       — Я всего лишь хотел предложить… Понимаешь, мне трудно будет избавиться от моих… привычек. Более того, от большей их части я сам не хочу избавляться. И… может быть, ты скажешь своим служащим, что твой… секретарь много лет прожил на Востоке, где и выучил так прекрасно арабский язык, но еще и перенял некоторые восточные привычки… кстати, это чистая правда. Мне кажется, эта версия будет им понятна, и они легче примут мои… странности. Я буду чем-то вроде редкого попугая в твоем шикарном офисе. Наверное, мне даже будут приносить сахар.       Руди, за время этой краткой беседы узнавший и понявший об Анхеле больше, чем за полмесяца, прошедшие с их первой встречи, и позабавленный ироническим сравнением с попугаем, сменил гнев на милость:       — Попугай там уже имеется, даже два, и оба страшные болтуны. Но учти, твоя работа никак не будет связана с болтовней и сидением на жердочке с важным видом! Должность персонального помощника предполагает, что ты практически постоянно будешь находиться рядом со мной, и… уж постарайся хотя бы не падать на колени, если я буду повышать голос в твоем присутствии. Это тебе ведь по силам, надеюсь?       — Постараюсь избежать искушения, мой господин… хотя оно и будет велико…       Руди изобразил вздох облегчения и смахнул со лба капли отнюдь не воображаемого пота:       — Уфф, ну хоть чего-то я от тебя добился!.. Кстати, ты снова сварил потрясающий кофе!       — Ты снял камень с моей печени. Я думал, тебе не нравится, как я готовлю.       — Нравится, Анхель. Мне все в тебе нравится. — Руди положил свою ладонь на руку любовника, погладил и нежно сжал ее… и не мог не заметить, что тело Анхеля мгновенно отозвалось дрожью на его прикосновение… Голос Колонны немедленно охрип и сел, но он все-таки сумел закончить фразу:       — Иногда я буду увозить тебя на мою виллу… в Валлорисе… и вот там ты сможешь готовить что-нибудь для меня… что-нибудь особенное. Если тебе захочется.       — Почему только там?..       Руди терпеливо разъяснил:       — Потому что и в нашей семье, и в моем городском доме слуги работают поколениями. Работают добровольно, заметь, и честно. И они с трудом принимают новичков и выживут любого, посягнувшего на священные обязанности повара или камердинера. Поэтому… я буду использовать другие твои ценные навыки куда чаще, чем умение варить кофе и жарить омлет. И честно оплачивать твой труд персонального помощника. Цифра тебя приятно удивит.       — Что? — Анхель вздрогнул и впился в Руди таким странным взглядом, словно тот предложил ему невесть что, позорное или опасное для жизни…       — Что — «что»? Раз я даю тебе настоящую работу, то буду спрашивать с тебя за нее. Раз буду спрашивать — то буду платить тебе зарплату, ведь свободному человеку необходимы средства на жизнь. Может, ты не знаешь, но во Франции имеется трудовое законодательство, а рабство официально запрещено. Или не согласен с тем, что деньги дают свободу? Или… не веришь мне?       — Дело не в том, что я тебе не верю…       — Тогда в чем же? Ты не хочешь этой работы? Может, ты ждал, что я поступлю, как мой отец, запру тебя на вилле и буду изредка навещать втайне от всех? Если ты рассчитывал именно на это, я тебя огорчу, но такого со мной не будет! Я плотно включу тебя в свою жизнь, а я живу в высоком темпе, как современный бизнесмен.       — Ты прекрасен… и твои намерения тоже прекрасны, мой господин… — выдохнул Анхель и стиснул руку Руди в ответном пожатии. — Но ты не знаешь… не понимаешь, что значит быть рабом по-настоящему…       — Я знаю одно: что эти ублюдки без стеснения нарушают закон! И держат тебя, живого человека, в положении… дорогой игрушки, дрессированного зверя, только на внушенном тебе животном страхе. Потому ты и боишься своих дрессировщиков, но я — нет, я не боюсь! И беру тебя под свою защиту! — при одном лишь воспоминании об унизительном для него торге с проклятым агентством, Руди закипел, как паровой котел.       — Руди… ну выслушай же меня до конца хоть раз! — взмолился Анхель и еще крепче сжал руку любовника, что рвался его защищать с отвагой и глупостью корридного быка — бегущего за ярким обманным пятном мулеты, но не видящего смертоносного эстока матадора:       — Эти люди — вовсе не какие-то глупцы или мелкие мошенники. Они не заурядные работорговцы, возящие «белое мясо» и в страны Магриба, и в самый центр Европы… Они умны и могущественны, им удалось построить огромную империю, сравнимую по богатству и прибыльности не только с твоей, но даже с нефтяными королевствами… и ты можешь представить теперь, насколько велики их возможности для защиты или нападения… Но они нападут только в том случае, если ты их серьезно побеспокоишь или причинишь ущерб… А я не хочу, я не буду причиной такого ущерба, который заставит их напасть на тебя, доставить тебе неприятности!.. Так что или не плати мне ничего — или смирись с тем, что все эти деньги сразу станут собственностью агентства «Doppia P»… Само по себе оно лишь мелкая сошка в структуре сети, но в случае проблем, вся сеть встанет на защиту. У них есть алгоритм действий на любую нештатную ситуацию.       На сей раз Руди внимательно выслушал все, что рассказал Анхель, и к радости своей окончательно убедился, что парень не просто ангельски красив, но еще и умен. Причем очень умен, раз он, зная такие подробности о владельцах этого насквозь грязного теневого бизнеса, все еще жив — и даже пользуется определенным доверием своих хозяев…       Родольфо тут же завладел азарт схватки с сильным противником, которого он поначалу недооценил, приняв за шайку удачливых мошенников, опасных не более, чем какие-нибудь сутенеры или цыгане. Он испытал жгучее желание выведать как можно больше подробностей, и задал вопрос, который его мучил с самого начала поисков Анхеля:       — Раз ты так хорошо осведомлен о них, может, скажешь, что означает это чертово название «Doppia P»? Это ведь не бессмыслица, а какой-то шифр, так? Монограмма владельцев?       — «Двойное Пи» — не так уж сложно расшифровать… ты ведь знаешь немного латынь?       — Конечно, я закончил католический колледж!       — Тогда тебе не составит труда перевести, что означает Proprietas Privata… (2)       Руди прошиб холодный пот, едва смысл шифрованного названия стал ему ясен, как божий день…       — Дьяволы…       — Да, слуги Иблиса… (3) — согласился Анхель, и по его губам скользнула странная и очень печальная улыбка. — Понимаешь теперь, почему я называю себя джинном? У меня действительно нет ничего, ни имени, ни страны, ни паспорта… Да, синьор Родольфо, я не гражданин Франции, и значит, все права и свободы, о которых ты говорил не раз, на меня не распространяются… для ваших властей я не существую. И даже лампа, которой я подчиняюсь, не принадлежит мне, но она не принадлежит и тебе — ты получил ее по договору аренды, на время.       — Но ты же помнишь, как попал к ним? — Руди придвинулся ближе к Анхелю, завладел обеими его кистями, сжал своими пальцами и потряс, как если бы хотел разбудить его память:       — Помнишь что-то о своем прошлом? Кто ты и откуда? При всем уважении к твоим познаниям в арабском языке и культуре, на уроженца Магриба ты никак не похож… Или ты принял ислам там, где тебя готовили к твоему… предназначению?       — Нет, ислам я не принял, это я могу сказать совершенно точно… хотя Эфенди перед своей смертью сожалел, что я так и не произнес шахаду. (4) А вот с моим прошлым дело обстоит похуже… я помню себя ясно с шестнадцати лет. Сейчас мне почти двадцать семь.       — Сколько? — глаза Руди распахнулись еще шире. Он заново присмотрелся к Анхелю, пытаясь понять, как мог настолько ошибиться в своем впечатлении о нем:       — Я думал, тебе от силы двадцать… ну… двадцать два, двадцать три максимум! Ты владеешь секретом вечной юности? Тебя там купали в волшебном источнике? У тебя даже… даже волосы на лице и теле почти не растут, как у юноши…       — Волосы на лице и теле меня специально учили сводить. Видишь ли, чтобы сношение мужчины с другим мужчиной не считалось смертным грехом, один из любовников не должен иметь на лице ни усов, ни бороды… желательно вообще никакой растительности. (5). По крайней мере, так на это смотрят на Востоке. Ну а здесь… — Анхель пренебрежительно повел плечом. — Здесь, в общем, никого не волнуют такие тонкости… просто я сам уже привык ухаживать за лицом и телом определенным образом.       — Хорошо, что ты рассказал мне об этом, теперь многое прояснилось… Ну а что было с тобой до твоих шестнадцати, ты совсем не помнишь? — Руди вновь окатило холодом, едва он представил, что сам не может вспомнить ничего из своего детства, ни дорогие лица, ни родные имена, включая собственное…       — Неужели такое возможно, чтобы человек вообще все позабыл?       — Как видишь, возможно… иногда в моих снах или в памяти мелькают образы, которые кажутся мне очень знакомыми — пейзажи, обрывки событий, люди… но лица всегда полустерты, так что черты не различишь, и я никогда не слышу ничьих имен.       — А как же Анхель? Разве это не твое имя?       Анхель опустил ресницы, раздумывая, сказать ли Руди всю правду — что он помнит себя как Анхеля, помнит смутные образ и голос женщины, зовущей его этим именем… И еще не помнит, а знает другое свое имя, более сильное и звучное, данное при крещении, открытое ему Эфенди перед самой смертью.       Искушение довериться полностью было громадным. Любовное чувство невероятной силы, разрастающееся в сердце, как розовый куст, кричало, молило — доверься, доверься! — но голоса Хабуба и Хамсина, звучащие в унисон, отговаривали, убеждали, что сейчас не время и не место для таких признаний. И что он не может рисковать сохранностью главной тайны, если хочет достичь цели — и при этом не подвергнуть Руди опасности.       К счастью, Анхелю не пришлось ни доверяться, ни лгать, ни отмалчиваться — Руди на свой манер истолковал его колебания, и сам себе все объяснил — просто и логично:       — Ах, ну да. Тебя же должны были как-то назвать… и Анхель — первое, что просится на язык при взгляде на тебя…       Руди ясно припомнил, как и сам принял прекрасного нагого юношу за ангела, и скрипнул зубами в новом приступе гнева на тех, кто использовал эту ангельскую внешность и кроткую душу, как товар на рынке рабов…       — А про память… ты не помнишь, как потерял ее? У тебя были серьезные травмы? Тебя били… по голове?       — Нет… серьезных побоев мне удавалось избегать до приезда в Европу… хотя бы в этом мне повезло. Я ничего не помню о своем происхождении, о своей семье, о детстве и отрочестве, потому что меня все это заставили забыть. Отчасти гипнозом, отчасти с помощью разных… препаратов или приборов, если ты о таком слышал…       — Да… слышал, но не знал, что ими можно настолько разрушить память… — Руди огорченно замолк, но тут же вскинулся в новой надежде:       — Погоди… но если гипноз и вся эта хрень заставили тебя забыть, то они же помогут и вспомнить! Разве не так? Ты хочешь, чтобы тебе помогли вспомнить, кто ты и откуда? У тебя ведь наверняка где-то есть семья, родители, братья! Ты… хочешь вернуться к ним?       — Нет.       — Почему?!       — Мне сказали, что они меня и продали на Восток. Но причина такого поступка, и так ли это на самом деле, мне неизвестны. Не уверен, что хочу узнавать… — Анхель поднял глаза, и его взгляд проник в самое сердце Руди.       «Иосиф… прекрасный Иосиф, проданный братьями в египетское рабство…» — всплыла в памяти Родольфо библейская история, в детстве страшно пугавшая его. Даже сейчас, став взрослым, он и помыслить без содрогания не мог о таком вероломстве в отношении собственного брата или сына. И решил пока не затрагивать больше тему семьи Анхеля, отложив этот вопрос на потом.       — Тогда что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал? Я все сделаю, только скажи! — горячо воскликнул Руди… и вдруг вместо прекрасного лица увидел белокурый затылок, и ощутил, как губы любовника прижимаются поцелуем к его руке…       Море в груди вновь пришло в штормовое движение, соленая волна затопила веки. Руди моргнул, положил ладонь на склоненную голову, потянулся к ней губами… и услышал отчаянный быстрый шепот:       — Больше всего на свете я хочу… чтобы ты не возвращал меня агентству. Только, чтобы это стало возможным, тебе лучше не действовать в горячке… и согласиться с их условиями. Они бизнесмены, ты тоже бизнесмен — вы сможете договориться. Если же ты поведешь себя неправильно, то можешь пострадать… или… ты просто никогда меня больше не увидишь на этом свете. И… может быть, так будет лучше для тебя…       Родольфо замотал головой, так что его волосы, еще влажные после душа, разметались по плечам, порывисто поднялся, потянул Анхеля к себе и заключил в крепкие объятия:       — Нет! Нет, так не будет! Я… я понял тебя… и сделаю все правильно, все, как ты мне посоветуешь… И для тебя я тоже сделаю все, обещаю! Мы с тобой теперь вместе… и мы едем домой. А где мой дом, там моя крепость, и ты скоро сам это поймешь…