Не присылай мне роз

ГЛАВА 17. Domus magna, magna cura 11 июня 1989 года Марсель, Ля Корниш, дом семьи Колонна       Аперитив был подан в саду, согласно летним традициям семейства Колонна. Под белоснежным тентом расположились два узких высоких стола, покрытые не менее белоснежной скатертью с золотистым кружевом, на них гостей поджидали подносы с канапе и профитролями, бокалы с коктейлями и запотевшие кувшины с лимонадом и оранжадом.       Донна Мария Долорес, дав последние наставления слуге, призванному разливать и разносить напитки, сменила недовольное выражение лица на любезную улыбку и пошла навстречу старшему сыну и его секретарю. Пипа, маленькая коричневая левретка, всегда и всюду сопровождавшая хозяйку дома, поскакала следом.       — Руди, здравствуй, дорогой! Как хорошо, что ты прибыл первым! Мне как раз нужно с тобой поговорить с глазу на глаз…       — Мама… — Родольфо нежно обнял свою мать, расцеловал ее в обе щеки, принял ответные поцелуи и объятие и, зажмурившись от удовольствия, вдохнул запах обожаемых духов — гиацинт, ирис, лимон и жасмин в свежем облаке тропического бриза.       — Как ты себя чувствуешь, милый? Выглядишь здоровым… и намного лучше, чем при нашей последней встрече… — Мария Долорес, уже заметившая за плечом сына фигуру молодого человека в элегантном летнем костюме, выждала несколько секунд и шепнула:       — Представь мне своего секретаря.       — Благодарение Богу, я и правда чувствую себя намного лучше… — Родольфо улыбнулся. — Не скрою, в том есть заслуга вот этого молодого человека. Анхель, подойди! Моя мать хочет с тобой познакомиться.       Анхель, очень желавший сейчас оказаться за тридевять земель от Марселя (Руди и так пришлось тащить его на семейный обед чуть ли не буксиром), медленно приблизился к женщине, прекрасной, как греческая богиня, и величественной как императрица. Щеки его пылали, но он все же сумел достаточно овладеть собой, чтобы внятно и вежливо приветствовать хозяйку дома и вдову Герцога — и не упасть в обморок, пока Родольфо представлял его:       — Анхель Корсини, мой секретарь и незаменимый помощник в том, над чем я сейчас работаю. Прошу любить и жаловать.       Мария Долорес, с первого взгляда высоко оценившая красоту, манеры, а главное — скромность молодого человека, милостиво улыбнулась и подала Анхелю руку:       — Рада познакомиться… А у нас тут только и разговоров третий день, что о новом секретаре Родольфо! Наконец-то я тебя увидела своими глазами.       Вместо ответа, Анхель склонился над ее рукой и прикоснулся губами к запястью. Холодный блеск бриллиантового кольца показался ему слепящим, как лазерный луч… и он промедлил несколько лишних мгновений, прежде чем выпрямиться.       — Да, это очень красивое кольцо… — улыбнулась Мария Долорес. — И памятное для меня. Мой покойный муж подарил мне его в день рождения первенца. Мне приятно, что ты сумел оценить изящество работы…       — Простите мою неловкость, госпожа… но мне нечего сказать о кольце. Ваша рука настолько совершенна, что не нуждается в искусственных украшениях. Она ослепила меня.       — Боже мой, я давно не слышала такого изысканного комплимента! — маска холодного величия спала с лица вдовы Герцога — оно просияло искренним удовольствием и даже слегка порозовело:       — Родольфо, вот это сюрприз… ты привел в наш дом поэта!       Руди, в сильнейшем смущении наблюдавший эту сцену, не успел ничего сказать в ответ: Пипа, до этого крутившаяся рядом с ним с тихим радостным повизгиванием, подбежала к Анхелю. Вопреки обыкновению, левретка не подняла звонкий лай при виде незнакомца, а потянулась к нему длинным носом, привстала и оперлась тонкими лапками на его ногу.       Колонна свистнул, чтобы отозвать собаку, но лицо Анхеля неожиданно озарилось мальчишеской улыбкой; он склонился к ней, позволил левретке обнюхать свою руку и ласково погладил гладкую треугольную головку.       Хвост Пипы сейчас же превратился в метроном, показывающий высокую степень собачьей приязни.       — Пипа! Ах ты… вертихвостка! — укоризненно и одновременно умиленно проговорил Руди, и собачка, словно устыдившись своего порыва, отбежала к хозяйке и спряталась в складках длинной черной юбки.       — Ты понравился Пипе с первого взгляда, — констатировала Мария Долорес. — Если так пойдет дальше, ты тут всех очаруешь, Анхель… позволь заметить, что тебе очень подходит твое имя.       — Благодарю, госпожа…       — Я не расслышала — твоя фамилия Орсини?       — Нет, госпожа… это было бы слишком злой иронией судьбы… (2) Моя фамилия звучит куда более скромно — Корсини.       Мария Долорес кивнула. Руди впервые выдохнул, поскольку третьего подряд знака одобрения его матери удостаивался далеко не каждый его знакомый, когда-либо ей представленный.       — Я запомню… о, знаешь, Анхель, а ведь я уже видела тебя…       — Вы меня видели, госпожа? — щеки Анхеля утратили алый цвет и стали белее воротника сорочки, а мать Руди хладнокровно подтвердила:       — Да, определенно видела! Правда, издалека, и совсем недолго, но — прости мою откровенность, я уже достаточно стара, чтобы позволить ее себе — твоя необыкновенная внешность врезается в память…       — Мама, наверное, ты ошибаешься! — не выдержал Руди, в этот момент малодушно пожалевший о своем решении привести Анхеля на семейный обед.       — Нет, не ошибаюсь. У меня отличная память на лица… Да-да, это было примерно год назад, в Кап д’Антиб, на нашей вилле… точнее, на вилле мужа. Я заехала неожиданно, на пять минут, и увидела мельком… как ты выходил из бассейна…       Руди, не предполагавший вероятность чего-то подобного, ощутил, как земля уходит из-под ног:       — Мама! Ты путаешь! Этого просто не могло быть, потому что… — он ринулся спасать Анхеля, в попытке отвести от края пропасти, куда тот должен был вот-вот упасть не по своей вине, но мать властно остановила благородный порыв сына:       — Подожди, Родольфо, не сбивай меня! — и все так же приятно улыбаясь, продолжила мягкий допрос секретаря:       — Помню, я потом спросила у мужа, что за молодой человек гостит у него, и он мне сказал, что это переводчик, арабист, помогающий ему разбираться с арабскими свитками, для его книги о пиратах Средиземноморья… Это так, Анхель?       — Да, госпожа. Я знаю арабский.       — И свободно говоришь на нем?       — Да, госпожа, говорю и пишу…       — А сколько диалектов ты знаешь, кроме литературного арабского?       — Все три саудовских диалекта — наджди, хиджази и халиджи. И, конечно, знаю ад-дария — магрибский диалект, на котором говорит почти вся Северная Африка.       — Какие поразительные способности, ведь арабский язык такой сложный! — восхитилась вдова Герцога и вздохнула: — Увы, мой бедный муж нас покинул, и его книга останется незаконченной… Я рада, что ты теперь работаешь на Родольфо, но хорошо знаю своего старшего сына: он не оставит тебе ни минуты свободного времени!       — Мама! Не пугай Анхеля, не делай из меня какого-то… тирана! — возмущение Руди было искренним, а облегчение, которое он испытал, поняв, что мать все-таки не знает об интимной тайне отца — поистине огромным. Просто в своей манере решила устроить Анхелю проверочный тест… и надо сказать, что Самум с блеском прошел его.       — Я как раз хотел сказать, что Анхель обязательно поможет мне закончить ту работу, которой отец занимался на вилле. Это входит в его контракт. Да, входит! — повторил он с нажимом, и выразительно посмотрел на любовника, чтобы тот подыграл ему.       Анхель его не разочаровал и подал идеальную реплику:       — Да, госпожа, синьор Родольфо с моей скромной помощью исполняет последнюю волю синьора Никколо.       — Вот! Так и есть! И я очень рад, что Анхель бросил ради меня своего прежнего работодателя…       Мария Долорес подняла четко очерченные брови:       — Это правда, Анхель?       — Правда, госпожа. Прежний работодатель был… очень скучный человек. Работать над книгой о пиратстве и… работорговле на Средиземном море гораздо интереснее, чем переводить бухгалтерские документы.       — Да-да! — горячо подтвердил Руди, очень желавший в этот момент попередушить всех бывших «работодателей» Анхеля вместе с их «бухгалтерией». — Ты ведь знаешь, мама, какое участие принимали в морском разбойничьем промысле арабы и магрибинцы…       — Ох, мои познания в этом вопросе ограничиваются сказками «Тысячи и одной ночи» и фильмами про Анжелику… — усмехнулась Мария Долорес и радостно воскликнула:       — А вот и Сонья с донной Катариной!       Руди обернулся, но тут мимо него пушечным ядром с оглушительным визгом пронеслась Пипа. Прежде чем дамы, появившиеся в саду, успели опомниться или что-нибудь сказать, левретка совершила прыжок на руки сразу к обеим и, заливаясь попеременно то лаем, то визгом, принялась облизывать их улыбающиеся лица.       «Из огня да в полымя…» — подумал Родольфо, пока спешил навстречу своей невесте и ее дуэнье, чтобы избавить их от бурной собачьей экспрессии. Если Сонья радостно смеялась и тискала Пипу, то донна Катарина определенно ждала избавителя от этой напасти в лице жениха своей подопечной.       — Ах, Пипа, проказница! — сохраняя олимпийское спокойствие, покачала головой Мария Долорес и повернула голову в сторону Анхеля, оставшегося рядом с ней по правилам галантности:       — Она не всегда так себя ведет… но просто обожает невесту Родольфо и ее тетушку.       — О... Пипа — само очарование… — Анхель с трудом нашел наиболее подходящий ответ, чувствуя себя Ганимедом, насильно вознесенным на Олимп. Он словно стоял навытяжку перед самой богиней Герой, что едва не уличила своего супруга Юпитера в похищении красивого пастушка.       Испытания только начинались…

***

      Обед в доме Колонна подходил к концу — состоялась последняя перемена блюд. Оставалось подать только десерт и шампанское, снятое со льда, а потом кофе.       Диего в который раз обратился к святой Рите, чтобы гости побыстрее справились с горячим. Тогда он сам вышел бы в зал и своими глазами убедился в том, о чем болтали лакеи. Проклятый ягодный Семифредо (3) требовал слишком много внимания перед подачей, иначе ему уже удалось бы подсмотреть, что за камарканского жеребчика (4) притащил на семейный обед этот телок Руди.             Цыганские крови Диего в очередной раз вскипели страшным возмущением от проделок наследного принца, по праву первородства получившего вожделенную корону лет на двадцать раньше срока.       «Почему тебе, чертов ты баловень, все сходит с рук? Теперь ты сам можешь открыто притащить очередного любовника в дом своей матери, в то время, как мне приходится прятаться под этим проклятым колпаком, словно я все еще шут или вор!» — гнев на несправедливость судьбы, что преследовала его уже который год подряд, отравлял горечью сладкий сливочный крем. Таков был привкус реальности, с которой он никак не желал смириться.       Еще ему страшно хотелось хотя бы ненадолго избавиться от длинного фартука и поварского колпака и прогуляться по саду, тонущему в вечерней прохладе. Посмотреть на закат и выкурить парочку сигарет в той самой дальней беседке, прежде чем все гости разъедутся — и настанет пора браться за легкий ужин для Императрицы и Бабушки.       Задумавшись, Диего пропустил момент, когда на кухню заглянул мажордом и поторопил:       — Быстрее, быстрее, господа ждут сладкое! Диего, встряхни свою команду, что они как сонные мухи!       — Слышали? Шевелитесь! Раскладывайте сыр и фрукты! Используйте вот этот десертный сервиз, а не розовый!       Следом притащились оба лакея, наконец-то собравшие последнюю партию опустевших тарелок. Один из них, ставя поднос на стол рядом с мойкой, пожаловался:       — Ох, ну и денек сегодня! Лето едва началось, а жара, как будто в июле…       — Да, жарко, вот все с ума и посходили! — поддержала бездельника тётушка Мариэтта, вдова Паоло, прежнего повара. Она много лет носила неудобоваримый титул «главной кухарки», но на деле исполняла обязанности су-шефа при Диего — довольно бестолкового су-шефа, говоря по правде.       Из своего ресторана Вито давно бы ее уволил, но прогнать с родительской кухни, разумеется, не мог… вот Диего и приходилось с ней цацкаться, на нее и прикрикнуть лишний раз было нельзя.       — Во всех будто бес вселился, что у нас, что за границами… — продолжала развивать тему Мариэтта, вместо того, чтобы украшать ягодами торт. — Мало того, что наш бедный патрон Богу душу отдал внезапно… Так еще и в Китае людей танками подавили, у русских газопровод взорвался вместе с поездом, а теперь еще этого… иранского… (5)       — Хомейни? — хмуро уточнил шеф-повар. Он почти не интересовался внешней политикой, но пропустить постоянную болтовню по телевизору и радио о трагических событиях на площади Тянь-ань-Мынь или смерти и похоронах аятоллы, не прекращавшуюся всю неделю, было попросту невозможно.       — Да, да, его! — мимо могилы уронили! Ох, не к добру это все! Помяните мое слово: не к добру…       Диего мрачно кивнул, глядя не на кухарку, а на поднос с грязной посудой. Целых три тарелки были опустошены едва ли наполовину — словно гости нарочно, издеваясь над поваром, оставили нетронутой большую часть горячего.       — Да, это верно, не к добру… Эй, ты, как там тебя… Жан-Пьер? Жан-Поль? Ты, который слева! Чьи это тарелки? Ты же их забирал?       — Да, шеф.       — Ну и кто же у нас сегодня страдает плохим аппетитом? Бабуля? Дядя Джузи? И этот глянцевый красавчик так фигуру бережет?       — Ээээ… нет, донна Антония как раз съела все до крошечки, и синьор Джузеппе тоже ничего не оставил. А вашу поркетту не оценили синьора Сонья и сам синьор Родольфо… ну и да… этот красавчик, наверное, и правда фигуру бережет. Этот вообще почти ничего не ел и не пил…       — Травоядный, наверное… — усмехнулся Диего и раздраженно добавил:       — Раз такое дело, я сам вынесу десерт, а вы оба тащите шампанское! Посмотрим, у кого там плохой аппетит!       Глянцевого красавчика Диего увидел сразу — на неожиданном месте между Соньей и пустующим креслом усопшего патрона в дальнем торце стола. Правда, рассмотреть его хорошенько не удалось: этот камарканский жеребчик все время держал низко опущенной голову с гладко зачесанной белокурой гривой.       «Что он там разглядывает под столом? Собственными ногами любуется или… вот наглец! Заигрывает под столом с Тино, как будто ему Родольфо мало!»       Младший принц, Константин Колонна, на чьем осунувшемся лице все еще читалась глубокая скорбь, сидел точно напротив незнакомца. Крутил в пальцах ленточку, украшавшую траурный букет перед опустевшим креслом отца, и как будто не замечал ничего вокруг… но кто знает, кто знает…       Раздражающим препятствием для наблюдения был дядя Джу, жестикулирующий как жонглер, и трещащий громче сороки.       Предметом обсуждения как всегда служила политика, но в дискуссии о перспективах грандиозных перемен, сулящих освоение огромного рынка Восточной Европы, живо участвовали только старшие сыновья — Руди и Вито, и тетушка Соньи.       Милая троица на дальнем конце стола — сама Сонья, глянцевый красавчик и Тино — как будто жила в своем, отдельном, мире… или строила заговор… или во что-то играла. Диего знал, что с помощью ног под столом можно вести весьма оживленный разговор, оставаясь полностью невозмутимыми. Уж ему-то это искусство было прекрасно знакомо…       Появление тележки с большим нарядным тортом прервало застольную беседу.       Дядя Джу громко зааплодировал и, смахнув скупую слезу, не преминул напомнить, как любил Семифредо его покойный брат… Вито поинтересовался, есть ли в составе ягодного ассорти земляника, как будто это было самым важным вопросом на свете, и одобрительно кивнул, узнав, что земляники нет — только малина и голубика.       Дамы заахали и засыпали шеф-повара любезностями и комплиментами его кондитерскому таланту.       Ловко разделив Семифредо на порции, Диего лично подал первый кусочек донне Марии Долорес и удостоился персональной похвалы хозяйки. Точно таким же манером он нагрузил десертную тарелку для Родольфо. Зайдя с правой стороны и подавая угощение, Диего склонился очень близко к новому патрону и шепнул:       — Это нечестно, синьор…       Родольфо, разгоряченный жаркими дебатами с Вито и дядей Джу, резко обернулся и бросил:       — Что «нечестно»?       — Вот это…       Диего слегка повел головой в сторону Соньи, которая увлеченно шептала что-то на ухо красавчику, а он… улыбался ей в ответ.       — Если ты про рассадку, то я тоже хотел бы сесть иначе, но здесь всем приходится вести себя по правилам. — Руди вздохнул и пристально взглянул на нового фаворита. Красавчик внезапно отмер — вскинул гриву, повернул породистую голову, мазнул шеф-повара пустым взглядом, на Руди же уставился, как пилигрим на святого Сантьяго. А тот, потеряв всякий стыд, окунул палец в густой сливочный крем и облизал его… и бледные щеки красавчика немедленно залились темно-розовым румянцем…       «Святая Рита! Да они же сейчас поимеют друг друга прямо на этом столе!» — возмутился Диего и решительно прервал непотребство:       — И как вам мой Семифредо, синьор Родольфо?       Вопрос повара не помог Руди вырваться из плена бесстыдной фантазии, наоборот — он нагло повторил небывалое нарушение этикета, словно ему было не тридцать, а тринадцать:       — Ммммм! Отлично, ты превзошел самого себя!       В тот же миг Диего удостоился внимания от самой Бабушки, увлеченно ковыряющей десертной вилкой свою порцию сладкого:       — О, ты нас всех так разбаловал своими чудесными десертами! Разбаловал! В этом деле Паулито непревзойденный мастер! Скажи, Никколо? — обратилась она через Диего к Родольфо, словно к призраку сына, все еще витающему в стенах этого дома, но зримому лишь сердцу матери.       — Да, да, моя донна, это так и есть. — Руди заботливо подыграл донне Антонии, чьи более чем преклонные годы извиняли путаницу имен и событий, и снова обратился к Диего:       — Прими бабушкин комплимент на свой счет, и… послушай, пока я не забыл. У меня есть к тебе одно пожелание…       — Слушаю вас, синьор Родольфо… — Диего склонился еще ниже, приблизив теперь уже свои уши к губам Руди.       — Видишь ангела рядом с Соньей? Я хочу, чтобы ты уточнил у него, что и в какой пропорции нужно добавлять в коктейль из верблюжьего молока.       «Ангела? Ах вот кто он по-твоему… Ангел…»       Диего возмущенно заметил:       — Я и без него отлично знаю, как готовить этот коктейль! Я сотню раз делал его для вашего отца!       — Не спорю, но то, как его готовит Анхель, мне нравится больше. — Руди по-дружески сжал запястье шеф-повара. — Выясни у него точный рецепт. Ради меня…

***

      Напоминание дяди Джу о поездке на верфи в Анкону и в Геную, куда они должны непременно отправиться в ближайшую среду — и пробыть до воскресенья — стало для Руди громом среди ясного неба.       — Разве новый сухогруз уже готов к фрахту? Укомплектован полностью? — уточнил он у Джузеппе, хотя еще до подтверждения вспомнил, что отец отмечал в своем календаре вторую декаду июня в качестве оговоренного срока для передачи судна фрахтователю.       Фрахтователем была американская трансатлантическая корпорация с громадными деньгами, громадным же гонором и безмерными требованиями к юридической чистоте сделки. Но это было еще до смерти отца — и до первой встречи с Анхелем…       — Здравствуйте-пожалуйста! — возмутился Джу и, воздев руки к потолку, потряс ими, словно призывал громы и молнии на легкомысленную голову племянника. — Ты что, с луны свалился?! Конечно, готов! Наш юридический отдел месяц спит не раздеваясь, чтобы сделка состоялась точно в срок! И все готово, полностью готово, за исключением того, что тебе как новому владельцу и мне как доверительному управляющему придется теперь переподписать целый ворох документов… и дать личные гарантии, что все прежние контракты действительны! А ты сам знаешь, что это такое — личные гарантии для наших американских друзей…       — Оххх, а нельзя ли устроить так, чтобы наши американские друзья сами приехали в Марсель, и мы подписали бы все бумаги здесь? — позволил себе помечтать Руди, прекрасно понимая всю тщетность надежды менять расписание и дислокацию деловых встреч по своему желанию. Похоже, он теперь тоже в натуральном рабстве, только у собственной компании…       — Ну ты скажешь! — фыркнул дядя. — И кто будет разговаривать на эту тему с жирным Майки? Может быть, ты? Потому что я точно пас! Представляю, как вытянется его красная морда, если мы хотя бы заикнемся о каких-то изменениях в протоколе сделки! Начнет сразу нудить: этот параграф то, а этот параграф сё, да мы и так пошли вам навстречу, велл, ноу и все такое… Да еще выкатит неустойку в несколько сотен тысяч долларов!       Вспомнив физиономию «дорогого американского партнера», вечно одутловатую от пьянства, покрытую кирпичным загаром и веснушками, похожими на брызги мазута, Руди понял, что дядя прав. И ему все-таки придется ехать и в Анкону — разбить традиционную бутылку шампанского о борт сухогруза перед спуском со стапелей на воду, и в Геную — сидеть за столом и подписывать до боли в пальцах бесконечные бумаги… А дальше пить отвратный виски с этим самым Майки — на официальном ужине, потом всю ночь напролет на яхте или в стрип-клубе — в зависимости от того, куда пожелает поехать «дорогой гость». Это означало, что ему предстоит несколько суток полной разлуки с Анхелем…       — Нет, это совершенно невозможно… — выдохнул Родольфо, от одной этой мысли испытав щемящую боль за грудиной, ослабил узел галстука и промокнул салфеткой испарину, выступившую на лбу.       Дядя снова зашелся от возмущения — того и гляди, воспарит над стулом, как реостат — и принялся восклицать, размахивая руками:       — О-ля-ля! Невозможно ему! Давай! Отмени встречу в Анконе, отмени Геную, отмени там еще и инспекцию гребаного круизного корыта, а потом и поездку в Нью-Йорк, которая у тебя ровно через две недели! Мадонна! Как на нас смотрит сейчас бедный Никколо! Какой стыд испытывает за такого… такого ленивого и неблагодарного сына!       Неожиданно в монолог дяди вклинился певучий голос Анхеля — на сей раз звенящий от напряжения, как перетянутая гитарная струна:       — Синьор Родольфо… позвольте мне подать вам холодной воды со льдом… и мятой…       Вито тоже взглянул на брата и заметил, что Руди действительно покраснел. Вскочив в испуге, он бросился к нему и едва не опрокинул по дороге бабушкино кресло:       — Эй, Акула, ты в порядке?!       Вслед за Вито вскочили со своих мест Сонья и Тино, их голоса влились в общий возбужденный хор:       — Руди, ты хорошо себя чувствуешь?       — Где лавровишневые капли?! Где нашатырь?! Пусть кто-нибудь принесет!       — Нет, нужен холодный компресс на лоб! — стала давать советы тетушка Соньи.       Дядя Джузи тоже встревожился, но продолжал извергать негодование, как Везувий:       — Эй, ты что затеял? Симулируешь сердечный приступ? Хочешь нас всех напугать как следует? Считай, что добился своего, но в Анкону ты все-таки поедешь!       Вторя восклицаниям Джу, Пипа носилась вокруг стола, как болид на Формуле-1, и заливалась громким лаем.       Полное спокойствие сохраняла только донна Мария Долорес — не кричала и не размахивала руками, но внимательно наблюдала за происходящим вокруг старшего сына… Бабушка же продолжала пребывать в умиротворении и беседовать с кем-то незримым.       Руди понял, что пора усмирить бурю, разразившуюся вокруг него, и начал с дяди, который вообразил себя Нептуном и поднял этот шторм:       — Хватит, дядя Джу! Мы поедем и сделаем все, что нужно! Сядь и допей кофе!       Он принял из рук Анхеля стакан ледяной воды с запахом мяты (его джинн опять приготовил все с поистине волшебной скоростью), и, сделав пару осторожных глотков, кивнул и улыбнулся Вито, Сонье и Тино:       — Спасибо, все в порядке, со мной все хорошо. День выдался очень… жаркий. Что же будет дальше…       — Жара тут ни при чем, — строго сказала донна Мария Долорес и взяла на колени подскакавшую к ней и обиженно скулившую Пипу. — Просто кое-кто опять нарушил правило… и заговорил о делах за столом, во время воскресного обеда. Прошу тебя, Джузеппе… и особенно тебя, Родольфо, как нового главу нашей семьи: уважайте наши традиции… и память Никколо. Не забывайте, что, как бы ни были тяжелы обязанности, возложенные на него Богом, как бы много и тяжело ему ни приходилось работать ради нашего и общего блага, и чем бы он ни занимался в своей жизни — семья всегда оставалась для него священной…       Добившись того, что все головы опустились, рты замолчали, а взоры пристыженно потупились, Мария Долорес улыбнулась и проговорила с обычной любезной мягкостью:       — Давайте пить кофе. Примечания: 1. Domus magna, magna cura — Большой дом, большие заботы (Большое хозяйство — большие заботы) (лат) 2. Орсини много лет находились во враждебных отношениях с влиятельным римским родом Колонна. Вражда их была прекращена папской буллой 1511 года. В 1571 году главы родов Колонна и Орсини женились на племянницах Сикста V. 3. Семифредо — в дословном переводе «полухолодный». Представляет собой торт-мороженое из взбитых сливок с кофейно-ореховой меренгой и ягодами. Подается ягодный торт-семифредо с теплым шоколадно-сливочным соусом. 4. Камарканский жеребец — представитель породы диких лошадей-эндемиков из заповедника Камарг неподалеку от Марселя. Жеребята рождаются коричневыми, но потом перецветают и становятся белыми. Там же водятся и черные быки-миури, на сходство Руди с которыми и намекает Диего. 5. Июнь 1989 года действительно «удался»: 3 июня умер Хомейни, аятолла Ирана, чьи похороны 6 июня ознаменовались столпотворением и беспорядками, 4 июня случился окончательный разгон студенческого городка на площади Тяньаньмэнь в Китае, с сотнями жертв, а в СССР 4 июня произошел взрыв газопровода, спровоцировавший крушение двух пассажирских поездов и гибель свыше 500 человек.