Не присылай мне роз

ГЛАВА 18. Ротонда 11 июня 1989 года Марсель, 1 округ, бульвар Либерасьон, 3, холостяцкая квартира братьев Колонна       Когда черный «мазерати рояль» повернул в сторону Старого порта, за которым возвышался купол Кафедрального собора, расцвеченного крест-накрест алыми и золотыми лучами заката, Анхель сжал руку Руди, сидящего рядом с ним на пассажирском сиденье, и тихо спросил:       — Мы можем заехать в ту церковь?       — Зачем?       — Я хочу зайти… ненадолго. — он не стал уточнять, что хотел бы поставить свечу святому Николаю и помолиться за душу Герцога, в надежде, что ему станет немного лучше после посещения дома Колонны.       Вина за прошлое и стыд перед вдовой, которая к тому же была матерью Руди, жгли сердце Анхеля, словно калёное железо. Он чувствовал себя преступником, из-за которого жена потеряла достойного мужа, а сыновья — прекрасного отца.       Эфенди всегда учил его, что, какой бы грех ни совершил человек — неважно, мусульманин или христианин — вина всегда может быть прощена, смыта слезами раскаяния и очищена щедрой милостыней. Что искреннее воззвание к Всевышнему смягчает угрызения совести, и они перестают терзать душу, подобно голодным гулям. Анхель надеялся, что наставление учителя поможет ему и на этот раз.       В субботу они с Руди пропустили утреннюю мессу — после жуткой рабочей недели, когда оба уставали, как каторжники, хотелось попросту выспаться… В воскресенье тоже никуда не пошли, и Анхель думал, что после семейного обеда, который дался ему не легче, чем балансирование на канате над пропастью, самое время отдать долг благочестия — хотя бы с помощью одной-единственной свечи, зажженной в часовне.       — Так что, Руди… можно?       — Нет, не сегодня. — отрезал Родольфо, у которого при одном взгляде на Кафедральный собор сжималось горло от воспоминания о прощании с отцом; но, заметив, что ресницы Анхеля печально поникли, постарался смягчить отказ:       — Можешь заглянуть в церковь Сен-Венсан. Она совсем рядом с домом и наверняка еще открыта. Или завтра утром я тебя отвезу в Нотр-Дам де ля Гард, ты ведь там еще не был, так?       — Нет.       — Она того стоит. Тебе там понравится, обещаю.       Планы Руди на сегодняшний вечер были как никогда далеки от благочестивых. До того, как дядя испортил ему настроение напоминанием про Анкону и Геную, он считал себя полностью довольным и сегодняшним обедом у мамы, и тем, как понемногу выстраивалась их с Анхелем жизнь на одной территории.       Хлопотная неделя, начавшаяся в Париже и продолженная в Марселе, не слишком способствовала интиму. Дни Руди были полностью посвящены офисной работе, разъездам и деловым встречам, Анхель следовал за ним, как тень, «входя в курс дела», но по вечерам обоих хватало только на совместный ужин и быстрые ласки в душе, мало похожие на настоящий секс.       В субботу наступил законный выходной. Руди получил от Анхеля вознаграждение за всю неделю вынужденного воздержания. Начав еще днем, в спортзале, они переместились вместе в джакузи, потом в его спальню, где после двух оргазмов подряд Руди, наконец, отключился, полностью удовлетворенный и расслабленный… это зарядило его благодушным настроем на целые сутки и помогло пережить все семейные перипетии на мамином воскресном обеде.       Окончание вечера виделось ему ничуть не похожим ни на что церковное, о чем он не замедлил сообщить любовнику:       — Хочу сделать тебе сюрприз, надеюсь, приятный. Ты ведь спрашивал меня, кто из нас — я или Вито — играет в Ротонде на гитарах. Скоро сам услышишь…       — Только не сегодня…       Руди удивленно и даже немного разочарованно взглянул на Анхеля:       — Почему?       — Я очень устал. И… прости меня… я не то хотел сказать… боюсь, что это помешает мне должным образом оценить твой талант музыканта.       Родольфо хмыкнул:       — Льстец! Ты даже отказывать умеешь так, чтоб было не обидно, а приятно! Ну и зря, кстати. Мог бы сегодня заснуть под неаполитанскую серенаду. Колыбельных у меня в репертуаре нет, уж прости.       Анхель закрыл глаза и ничего не ответил. Все слова, вертевшиеся у него на языке, никак не подходили для вежливой беседы небезразличных друг другу людей — и уж тем более, для раба, чьим единственным желанием должно быть служение господину, всем его удовольствиям и капризам.       Молчание и отстраненность Анхеля задели Руди сильнее, чем он ожидал. Слегка толкнув любовника коленом, он сделал новую попытку разговорить его:       — И с чего ты так устал, что уже засыпаешь? А, это Сонья тебя утомила своей болтовней! Ты с ней о чем-то секретничал весь обед… а я все видел.       Вопреки ожиданию Руди, прекрасные сиреневые глаза не открылись, на безупречно очерченных губах не появилось желанной улыбки. Голос Анхеля, все-таки соизволившего ответить, показался ему лишенным всяких красок:       — Твоя невеста очаровательна. Я никогда не встречал такой доброй и умной девушки. Надеюсь, ты будешь с ней очень счастлив…       — О… хммм… — Руди смешался и пощипал себя за подбородок, не зная, как реагировать на такое искреннее пожелание семейного счастья от того, кому больше пристало бы проявить хоть каплю ревности. Подобное ровное отношение к его будущей женитьбе подозрительно смахивало на безразличие. А где безразличие, там нет никакого настоящего интереса и чувства…       «Но ведь ты и сам не станешь спорить, что Сонья именно такая — очаровательная и добрая? Или ты ждал, что Анхель набросится на нее с ножом или хотя бы десертной вилкой? Это не его стиль. Ревнивые истерики устраивают только твои клевреты, но он не похож ни на одного из них… Чем же именно ты так недоволен?» — вопрошал внутренний голос, напоминающий интонации их семейного врача, доктора Дельмонте.       «Иди нахер! В мозгоправе не нуждаюсь!» — вскипел Руди. Гнев на непрошенного советника смешался с досадой на невесту, все-таки утомившую его любовника своим щебетом, и на самого Анхеля — за отрешенный вид и пугающее сходство с холодной статуей. Но и эта отрешенность не могла погасить стремительно нарастающее желание, которого точно хватит, чтобы размягчить даже каррарский мрамор… (1)       Колонна посмотрел в окно — определить, далеко ли еще до дома, и нетерпеливо окликнул водителя:       — Энцо, ты тащишься, как черепаха! Газ с тормозом перепутал? Быстрее!

***

      Апартаменты братьев Колонна в доме номер три по проспекту Либерасьон занимали целый этаж. Соседями по дому были в основном семьи директоров банка, расположенного в первом этаже здания, и аффилированного с «Компанией морских перевозок». В квартире над ними жила знаменитая оперная певица, но и она находилась в дальнем родстве с донной Марией Долорес, так что чужаки никак не могли проникнуть в этот своеобразный клуб. Тем не менее как раз в гостях у оперной дивы, на вечеринке по случаю удачного распределения ролей в новой постановке «Гугенотов», (2) Витторио Колонна познакомился с красавицей-англичанкой, недавно начавшей делать карьеру в кино.       Бурный роман, стремительно несшийся к помолвке и свадьбе, месяц назад завершился не менее бурным разрывом. Все бульварные газеты взахлёб обсуждали пикантную историю, особенно когда стало известно, что «неистовая Элиза» получила главную роль в масштабной итальянской теленовелле, не уступающей размахом голливудским проектам, а продюсером выступает небезызвестный итальянский телемагнат и политик. Только ленивый борзописец не пошутил на тему, что «английская кошечка предпочла итальянскую серенаду «Марсельезе» — и если бы не внезапная и трагическая смерть отца, Вито до сих пор встречал бы подобные опусы в утренних газетах, а его пресс-секретарь устраивал скандалы в редакциях.       Уход Никколо Колонны заткнул рот журналистам и покрыл траурным крепом свадебные кружева. Отец в последний раз поддержал своего сына в момент любовной драмы; но Вито, чувствуя грусть и благодарность, все-таки еще продолжал страдать по легкомысленной Элизе. Вырвать ее из сердца никак не удавалось, и больше всего Вито сожалел, что нельзя применить испытанный способ — вылечить старую любовь новым увлечением. Единственный вариант, который его действительно привлек и даже по-настоящему возбудил, был уже занят его родным братом. И занят очень прочно, судя по тем безумствам, которые Руди уже успел натворить ради золотоволосого ангела — и не собирался прекращать…       Внезапная страсть Акулы поставила Прилипалу в весьма неудобное положение, во всех смыслах.       Апартаменты, превосходно изолированные от внешних звуков и шумных соседей, изнутри были разделены довольно условно. Вито, ушедший в вынужденную аскезу, проводил одинокие вечера и ночи на своей половине под громогласное порыкивание Руди, перемежаемое громкими стонами и даже криками удовольствия обоих любовников. Возбуждающие звуки долетали в основном из большой ванной и спальни брата, но не из Ротонды — особой «ничейной» зоны, наполовину библиотеки, наполовину музыкального салона — куда был определен для проживания новый фаворит.       По давнему соглашению, в Ротонду никогда никого не селили, и далеко не всем гостям разрешалось ненадолго переступать ее порог. Это было «святилище Аполлона»: место медитаций, раздумий о высоких материях, уединенного чтения, совместной игры на гитаре, мандолине и лютне (оба брата коллекционировали старинные инструменты) или занятий музыкальной композицией. Теперь же в Ротонде проживал сам златокудрый Аполлон во плоти, и Руди, как ревнивый жрец, охранял свое божество от вторжений.       Со стороны все это выглядело довольно комично — настоящий водевиль! — но Вито было ни капельки не смешно.       Попытка напроситься в милую компанию третьим была пресечена Акулой настолько бескомпромиссно и грубо, что это вызвало у Вито еще большую обиду. До появления странного молчаливого парня Родольфо никогда не отказывался поделиться любовниками, да и сам Вито всегда уступал желанию брата переспать с кем-то из его фаворитов или фавориток. В роли общей метрессы (3) довольно долго выступала та самая оперная дива, что было весьма удобно во всех отношениях. Исключения делались лишь для девушек, имевших статус невесты — как Сонья, или же могущих этот статус получить — как Элиза.       Сегодняшнего вечера Вито ожидал с надеждой на то, что брат наконец-то перестанет разыгрывать из себя Цербера. Поводом для надежды была просьба Руди вернуться домой первым, принести в гостиную гитары, зажечь свечи, растопить камин и подготовить все для небольшого домашнего концерта. Гитарные импровизации и романтические рок-баллады, исполняемые на два голоса, обычно действовали на Родольфо волшебным образом. Он смягчался, добрел и в порыве братских чувств легко шел навстречу любым просьбам и предложениям Вито. Однажды в такой момент он согласился одолжить Вито свой обожаемый коллекционный байк для поездки в Монако, в другой раз — пообещал больше никогда не заключать в общей компании одно весьма пикантное любовное пари, в котором Вито всегда продувал, и сдержал слово.       Теперь же Вито надеялся и предвкушал, что Руди и Анхель допустят его в свой рай — и расстарался на славу… К моменту прибытия колесницы с Аполлоном и жрецом, свечи уже ярко горели, по гостиной стелился возбуждающий аромат сандала, кедра, апельсина и эвкалипта, шампанское стояло на льду, а гитары были проверены и настроены идеально. Вито раздумывал, не переодеться ли ему менестрелем, но осуществить маскарадный замысел не успел: остался босым, в шелковых черных брюках и такой же рубашке, и с красным платком на шее — в качестве яркого пятна.       Звякнул домофон, кошки — серый полосатик Мистер Марчелло и белоснежная старушка Августина — потрусили к входной двери.       — Вперед, мои львы! — вдохновенно сказал Вито, взял мандолину и, проиграв на пробу несколько звучных и чувственных нот, выплыл в затененный холл…       Дверь открылась, первым вошел Анхель, за ним Руди, и по лицам этих двоих Вито сразу понял, что концерта не будет… и всего остального, на что он рассчитывал, тоже.       — Добрый вечер, синьор Витторио… — устало поздоровался Анхель, как будто не обратив внимания ни на эксцентричный наряд Колонны-среднего, ни на дурацкую мандолину в его руках, и наклонился погладить Августину, что вилась вокруг его ног с громким прельстивым пением. Мистер Марчелло полумер не признавал и одним прыжком вскочил божеству на плечи — правда, не забыл при этом уделить толику своего внимания и жрецу, ткнувшись носом в подставленную ладонь Руди.       — Синьор Родольфо, можно я оставлю вас до завтрашнего утра… или хотя бы на час или два? — учтивости и почтительности тона Анхеля мог бы позавидовать любой превосходно вышколенный слуга, но выглядел он в этот момент скорее как принц крови, путешествующий инкогнито…       Родольфо хмуро взглянул на безучастного любовника, потом на брата, застывшего посреди холла нелепым ярмарочным мимом, медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы, и, сняв с плеча Анхеля своего кота, кивнул:       — Здесь ты мой гость, и волен поступать, как тебе угодно. Буду рад, если отдых пойдет тебе на пользу и ты… передумаешь насчет утра.       — Благодарю вас… босс.       Анхель повернулся спиной к обоим братьям и мгновенно исчез, как бесплотный дух или джинн.       — Ну… и что это значит? — спросил Вито, глядя на опрокинутое лицо брата, так и застывшего колонной у двери, с сердито гудевшим котом на руках.       — Ничего особенного. Ты же слышал, какой у Анхеля усталый голос… Он переутомился за эти дни, имеет право на то, чтобы я оставил его в покое! И ты, кстати, тоже!       — Вообще-то я к нему не приставал! — сухо заметил Вито, сорвал с шеи платок, закинул мандолину на плечо и пошел в гостиную — то ли выпить шампанского, то ли разрушить ненужную теперь декорацию. Августина тихо укоризненно мяукнула и поковыляла за ним.       Руди поднял кота перед собой на вытянутых руках, посмотрел в наглые зеленые глаза и свирепо проговорил:       — Сегодня ты спишь со мной! Понял?       — Уауу! — ответил серый разбойник, что с равной степенью вероятности можно было истолковать и как «да, капитан!» и как «ну да, конечно…»       Руди посадил кота на свое плечо и, яростно запретив себе даже смотреть в направлении Ротонды, куда скрылся Анхель, пошел за братом. Войдя в гостиную, он остановился в центре, обозрел интимную обстановку холодным взглядом инспектора полиции нравов и бросил:       — Что за бордель ты тут устроил! Убери это все немедленно. И открой окна, дышать нечем!       — Эй, хватит мною командовать! — возмутился Вито и с досады так шарахнул кулаком по столу, что опрокинул старинный бронзовый канделябр, и свечи раскатились в разные стороны. — Я тебе не секретарша, не горничная… и тем более не раб! Между прочим, с музыкой — это была твоя идея!       — Я ничего такого не просил! Просил зажечь свечи — и принести гитары! Понадеялся на тебя, называется! Романтик хренов!       — Знаешь что, Акула? Прими мой совет: никогда больше не пытайся играть в романтику! Тебе это идет не больше, чем быку — плясать тарантеллу!       — Да пошел ты!.. Тоже мне, шоумен! Никогда больше не стану обращаться к тебе за чем-то подобным!       — А вот и не проси! Я все равно ничего делать не буду! Пальцем не пошевелю, даже если ты на колени встанешь!       — Не дождешься!       Родольфо стряхнул Марчелло с плеча на спинку дивана, и, пройдясь по гостиной туда и обратно, сам обрушился на кожаные подушки. Схватив одну из них, прижал к груди и утопил в ней подбородок, скрывая от брата напряженное горло. Кот немедленно закрутился рядом, забрался Руди на колено, поставил лапы на подушку и принялся месить ее со старательностью заправского массажиста, умеющего к тому же еще и мурчать.       Вито, кипя от праведного гнева, еще некоторое время кружил по гостиной, сопровождаемый Августиной; гася свечи, он старательно сохранял «покер фейс», но исподтишка посматривал на брата и гадал, что такого могло случиться между Акулой и Аполлоном за те полчаса, что они добирались на машине из Ла Корниш до проспекта Либерасьон.       Выражение лица Руди было сложночитаемым, но абсолютно точно… нет, даже не грустным — а несчастным, совершенно несчастным!       Злость и обида сразу же испарились, как будто их и не было. Вито остановился перед диваном и пробурчал:       — Брускетту хочешь? — со времен детства это было их примирительное блюдо, которое они где только не готовили — и в костре, разведенном на берегу моря, и в каменной старинной печи на отцовской вилле, и на суперсовременном электрогриле на холостяцкой квартире. Ингредиенты — хлеб, чеснок, томаты и оливковое масло — оставались столь же неизменными, как и братские чувства.       — Хочу! — Руди по-прежнему не смотрел на брата, но напряженные плечи немного расслабились, и с дыханием, затрудненным гремучей смесью противоречивых чувств, стало полегче.       — Тогда поднимай свой страдающий зад и тащи его за мной на кухню. В горничную ты меня не превратишь, но за повара, так и быть, побуду.       Пока Вито раскладывал на гриль-сковороде кусочки утреннего багета для будущей брускетты, Руди открыл бутылку Нобиле ди Монтепульчано (4) и разлил по бокалам напиток цвета темного рубина.       В отличие от Августины, решившей, что самое время залечь поспать в опустевшей гостиной, мистер Марчелло прискакал на кухню вслед за своими людьми и начал живо интересоваться процессом. Кот расхаживал по столу, делая змейку между хлебной корзинкой, стопкой тарелок, бутылкой, бокалами и руками Руди, но ни разу не задел ни одного предмета.       Наблюдая за ним, Руди думал, что Анхель умеет ходить так же грациозно и тихо, и в глубине души точно так же уверен в своей вседозволенности… он сам не мог понять, злит его это, умиляет или внушает чувство глубокого благоговения.       Марчелло продолжал маршировать по столу. Он вроде бы даже не смотрел в сторону хозяина, но Руди готов был поклясться, что слышит ехидный кошачий голос:       «И кто тут собственник? Все наоборот — это ты моя собственность, мой большой двуногий раб!»       «Но я же когда-то спас тебя, полосатого засранца! Из моря вытащил, обсушил, накормил, привез домой…»       «И что с того? Ведь я мог сбежать в любой момент, но не сделал этого. Значит, это я тебя выбрал.»       «Выбрал он! Скажи еще, что хочешь променять довольство и сытость, и все, что тебя окружает, на жизнь на помойке… Голод, сырость и скорая смерть на улице, в какой-нибудь портовой драке с дикими котами или собаками — так себе свобода…»       «Но ты же сам заботишься обо мне, не выпускаешь на улицу без присмотра, с тех пор, как спас!»       На этом мысленный диалог с котом прервался, поскольку Руди понятия не имел, зачем его вообще затеял и что из него следует.       К счастью, прямо сейчас он не мог раздумывать на эту тему, потому что Вито хотелось поговорить о своих сердечных делах. Элиза давно покинула пределы Французской Республики, но не голову и сердце Колонны-среднего. Брат ничего не мог с этим поделать, хотя ситуация его абсолютно не устраивала и временами доводила до бешенства — так он и сказал Руди, без обиняков, потрясая ножом над сковородой:       — Знаешь, Акула, вот уже где у меня эта любовь — в печенках сидит! Достала, как малярия! Скажу тебе честно — я подумываю пойти на прием к каком-нибудь гипнотизёру, или экстрасенсу, или даже чертовому психиатру, чтобы мне или внушили отвращение к ней, или выписали каких-нибудь таблеток… от любовной зависимости, кажется, это так называется.       Руди покачал головой, поднял свой бокал, а другой протянул брату:       — Что-то мне не верится, что есть такие таблетки. От импотенции есть, от пьянства тоже есть, а вот от этой напасти… разве только кастрация поможет.       — Нет, не поможет… — решительно возразил Вито и сделал большой глоток. — Будешь… будешь потом все так же страдать, только без яиц. Любовь — ее только если вместе с сердцем ампутировать можно, ну, если хирургическим путем. Лучше уж пилюльки.       — Или бром, который раньше добавляли матросам в вино. (5) — вздохнул Руди, и тоже отпил из бокала.       Терпкий и свежий вкус, с оттенком жаркого летнего дня в Тоскане, с ароматом сливы и дикой вишни, с примесью пряных трав заставил его еще сильнее пожалеть, что Анхеля засветло сморила усталость… Или эта «усталость» — всего лишь предлог, чтобы уклониться от близости, которая не была ему по-настоящему желанна.       Вито перевернул на сковороде аппетитно зарумянившиеся ломтики, сбрызнул смесью чеснока и оливкового масла и спросил:       — Слушай, а твой… секретарь так теперь и будет жить в Ротонде? Я, конечно, все понимаю… но это не совсем удобно даже сейчас, а в среднесрочной перспективе станет невыносимо. Может, ты переселишь его в какое-нибудь более подходящее место? А то дядя Джу задает мне такие вопросы, что я уже не знаю, как изворачиваться.       Имя дяди Джузеппе сейчас же всколыхнуло память о проклятой неизбежной поездке, и Родольфо раздраженно рыкнул:       — Дяде не следует совать свой длинный нос в то, что его никаким боком не касается! Лучше б он больше думал, как сделать, чтобы…       — Синьор Родольфо… синьор Витторио… прошу прощения, я не хотел вам помешать… — неожиданно раздался за спиной у Руди певучий голос.       — Да ничего ты не помешал, заходи! — Вито улыбнулся как ни в чем не бывало и сделал широкий приглашающий жест — словно вовсе не он, а кто-то другой минуту назад просил брата избавить его от соседства с золотоволосым искусителем.       Родольфо обернулся…       «О Боже… что за вид! Ты затеял со мной какую-то особую игру?..»       Анхель стоял в дверях в образе «модель месяца» из мужского журнала: в черных, безупречно сидящих шортах, облегающей спортивной майке, с синей банданой на голове и в легких кроссовках для бега…       «Приглашаешь на неурочную тренировку в спортзал?.. А, хочешь повторить вчерашний спарринг… Мне нравится такое начало…»       Сердце Руди немедленно перешло на усиленный режим работы, горло превратилось в Сахару, член напрягся в планке и перешел в стойку с такой быстротой, что едва не приподнял столешницу…       — Синьор Родольфо… Я хочу выйти на пробежку. Вы не против?       «Конечно против! Куда ты так вырядился на ночь глядя? Где ты, черт тебя возьми, собрался бегать по Марселю в таком виде? Хочешь добиться, чтоб тебя полиция нравов арестовала за… за пробежку по кварталу красных фонарей на Кюриоль?» — завопил целый хор внутренних паникеров.       Руди пришлось сделать гигантское усилие, чтобы не присоединиться к этому хору вслух и удержать контроль хотя бы над своим лицом, если уж не над всем телом.       Он вскочил, приблизился к Анхелю вплотную, закрыл его от Вито и, прожигая подозрительным взглядом, спросил:       — Ты уверен, что хочешь побегать… один? Что это хорошая идея?       — Да. Я всегда бегаю один…       — И как… далеко ты бегаешь?       Анхель, поняв скрытый смысл вопроса, опустил ресницы и сказал тихо, но твердо:       — Я не убегу от тебя и скоро вернусь. Ты можешь поверить мне на слово… или надеть браслет.       — Забудь про гребаный браслет! Дело не в этом! Марсель поздним вечером, да еще вблизи от порта — это не Ла-Корниш, где всегда все спокойно!       — Со мной не случится ничего страшного. И ты знаешь, что драться я умею.       Руди хотел было снова возразить, но усилием воли остановил себя и согласно кивнул:       — Мне б твою уверенность… Хорошо, я тебя не держу. Просто будь осторожен.       — Да, синьор Родольфо.       — Руди. Просто Руди, черт побери! — Родольфо сделал резкий жест в сторону входной двери:       — Все, иди уже! — но едва Анхель вышел, Колонна рванул к телефону и позвонил охране. Дав сухое указание проследить за чертовым бегуном и обеспечить его безопасность, он выдохнул и почувствовал себя достаточно спокойно, чтобы вернуться к брату.       Брускетты уже лежали на тарелке, аппетитно пахнущие, посыпанные базиликом, но Руди они напоминали восковые ресторанные макеты и не вызывали никакого желания их попробовать. Остатки вина в бокале как будто подернулись плесенью.       Мистер Марчелло, когда Руди снова сел за стол, выгнул спину и загудел в сторону двери, словно там стоял какой-то невидимый демон…       — Так… ну и что это было, синьор… Родольфо? — иронически спросил Вито и, не дождавшись быстрого ответа, долил в бокалы вина. — Знаешь, у меня такое чувство, что я снимаюсь в каком-то гребаном сериале… с кухни старика Берлуски. (6) Тут случайно нигде не спрятана съемочная группа, нет? Эй, ребята, выходите! Дубль отснят! Смена закончена!       — Перестань, нет здесь никаких киношников…       — Да? А кто тогда здесь есть, скажи мне, Акула? Куда делся мой любимый старший брат, самый здравомыслящий и веселый член семейства Колонна — не считая меня, конечно же? Ты… как ведешь себя с этим… даже не знаю, как его назвать! Почему позволяешь ему строить из себя кинозвезду?       — Это тебе везде мерещатся кинозвезды! Я же просто отпустил парня на пробежку.       — «Отпустил на пробежку»… — фыркнул Вито. — Жалко, ты себя со стороны не видел. И слава Богу, что это видел только я! Ты… ты что, правда втюрился в него? Как я в Элизу? Или… зачем все эти танцы вокруг него? Зачем он вообще здесь нужен… и какого черта ты притащил его в семью, зачем познакомил с мамой, да еще и с Соньей! Неужели ты всерьез принял мои слова насчет женитьбы, и вы уже купили билеты в Данию? Так вот, Акула: официально заявляю, что я против вашего… брака!       Руди не готовился к подобной атаке, но ему не привыкать было участвовать в жестких переговорах и отражать наскоки противников с полнейшей невозмутимостью.       Вот и сейчас он нашел нужные слова и тон — и отповедь брату далась ему куда легче, чем разговор с Анхелем:       — Ты бредишь. Тебе точно пора к психиатру. А что до парня — он не знает нашего города и полагает, что Марсель — это тот же Париж, только южнее. И да, ты верно понял, он мне небезразличен, но как долго он пробудет здесь, я смогу решить не раньше, чем… в следующем месяце. Пожалуйста, наберись терпения и не доставай меня больше своими дурацкими идеями! Ты понятия не имеешь, как все обстоит с Анхелем на самом деле. А если я расскажу тебе прямо сейчас, ты мне не поверишь.