Не присылай мне роз

ГЛАВА 19. Сердце к сердцу 11 июня 1989 года Марсель, 1 округ, бульвар Либерасьон 3 — холостяцкая квартира братьев Колонна       Анхель видел, что Руди недоволен и обеспокоен его решением выйти на пробежку в одиночестве, но позволил себе проигнорировать настроение господина. Со стороны раба это было неслыханной наглостью, граничащей с нарушением важного пункта контракта: никаких личных просьб и капризов, и никаких отлучек с территории временного владельца без браслета слежения! Гульельмо его непременно бы за такое взгрел, и, очень может быть, еще взгреет в недалеком будущем… но пока что мучитель был далеко, а Руди каждый день твердил — «ты свободен, ты можешь делать, что хочешь… если работа закончена!»       Вот и настал момент получить весомое доказательство, что это на самом деле так.       Проклятый рабский браслет остался лежать на столе в спальне, а Гуль не обладал даром ясновидения; и Анхель спешил воспользоваться добротой и честностью Руди, пока закатное солнце еще не совсем упало в море.       Оказавшись на улице, он постоял минуту на тротуаре, глубоко вдыхая теплый воздух — немного пыльный, но волнующий и сладкий, равно вобравший запахи железа и масла, камней и морской воды, табака и кофе, дерева, цветов и расцветающего южного лета… и побежал куда глаза глядят, без всякого плана и цели, уверенный, что ноги сами выведут его на лучший маршрут. У него не было ни малейшего намерения сбегать — он просто хотел побегать и привести в порядок нервы, все-таки сдавшие после долгого семейного обеда в доме вдовы Никколо Колонны.       Марсель по характеру — разбойник, цыган и пират; этому городу не следовало доверяться бездумно, но достаточно суметь ему понравиться, чтобы он начал открывать свои тайны.       Анхелю уже случалось приезжать сюда — раз шесть или семь с Султаном и однажды с Герцогом. Теперь они оба были мертвы… а Марсель стоял целый и невредимый, как бессмертное божество, и улыбался каменными губами. Анхель знал, что если хорошо прислушается, то сможет услышать и его голос — насмешливый и веселый:       «Привет-привет… Надо же! За пару лет раб пережил двух временных хозяев, но так и не обрел свободы! А как твои розыски? Все так же бесплодны и бесполезны? Одни догадки, видения, сны… и никаких доказательств? Ну ничего, не отчаивайся… молись, чтоб новый морской король и твой нынешний господин не просто прожил подольше тех, но и дал тебе настоящий шанс!»       Марсель давно и близко знал Родольфо Колонну и все его семейство, так что наверняка знал, о чем говорит. Анхель действительно рассчитывал получить шанс, но сейчас не хотел ни думать о прошлом и будущем, ни слушать гения места… (1) и побежал так быстро, как мог, чтобы не слышать ничего, кроме шелеста ветра в вершинах платанов, гула города и шума крови в ушах.       Красное солнце стремительно катилось за горизонт, окрашенный в золото и пурпур, со всех сторон наплывали сиреневые и темно-голубые тени, зажигались огни витрин и окна домов. Вместе с сумерками на улицах густела и толпа: вечер воскресенья выманивал на прогулку не одних только туристов, но и коренных обитателей славного портового города… и стоило ли удивляться, что людские реки текли по широким бульварам и узким боковым улочкам к пляжам ле Прадо и к Старому порту.       Влившись в один из потоков, Анхель представил себя морской черепахой — двойственным существом, крайне неуклюжим и неповоротливым на суше, во враждебной среде, но в родной водной стихии превращавшимся в прекрасную и быструю птицу, с грациозными движениями, и полной свободой плыть куда вздумается…       Еще недавно он и сам предпочел бы жизнь черепахи. Или барханной кошки, если бы его жизнь навсегда осталась связана с пустыней.       Судьба человека налагала на него цепи долга и бремя безграничного терпения, ради того, чтобы добиться цели и вернуть себе утраченный жребий. Эфенди прочитал его жизнь по звездам и сулил ему необыкновенную, блестящую судьбу — но только в том случае, если он будет следовать прямому пути, не станет уклоняться от испытаний. Именно так, утверждал Эфенди, и следует понимать христианское изречение:       «Претерпевший до конца спасется».       Претерпеть — означало не бездумно смириться, а с честью и достоинством следовать долгу; спастись же — значит, прожить свою судьбу до конца, какой бы она ни была. С благодарностью Всевышнему за все, что Он посылает. И тогда, утверждал Эфенди, душа получает награду, выходит из круга звездных странствий, чтобы обрести подлинную свободу.       Анхель не просто разделял подобный взгляд на жизнь — он сросся с ним, впустил в свою кровь и душу. Он привык считать себя сильным и терпеливым, как самурай в служении, или бедуин, идущий через пески к оазису, переносящий усталость, жажду и зной без стонов и жалоб… Он верил, что рано или поздно найдет то, что ищет, и получит то, что желает. Это было его защитой, рыцарским доспехом… но встреча с Родольфо Колонной перевернула и перекроила все.       Семь дней, проведенные рядом с Руди, стоили всех семи лет в Европе, и вовсе не потому, что Анхель чувствовал себя счастливым или спокойным — нет, если счастье равно покою, то все происходящее куда больше напоминало безумие, чем счастье.       «Коль пьяный я, так значит, пьян давно,       Пьян иль безумен — это все равно.       Безумным, пьяным, как ни назови,       Я сердце потерял из-за любви.       Меня опутал ловчей сетью рок,       Никто на помощь поспешить не смог.       Все у меня нескладно, все не в лад —       Дела поправить я смогу навряд…» — он постоянно помнил эти строки из поэмы Низами, (2) с убийственной точностью описывающие все, что с ним происходило вот уже почти месяц — а по ощущениям, целую вечность…       И пусть свобода не стала к нему ближе, но зато приблизилась другая цель — воистину, у Всевышнего странные представления об исполнении молитв и заветных желаний…       Всего за несколько дней Анхелю удалось преодолеть громадный отрезок пути, по которому он продвигался черепашьим шагом целых семь лет! А все потому, что сумасшедшая идея Руди сделать его «обычным парнем», дать работу, назначить секретарем при своей персоне (абсолютно бесполезным в таком качестве, если смотреть трезвым взглядом) позволила бывать там, куда Анхель никогда бы не проник без Родольфо Колонны, читать документы, которые никогда не попали бы ему в руки, не стань он доверенным лицом большого босса, узнавать еще вечером те новости, что публиковались только в утренних газетах.       Да и вообще газеты, журналы, телепередачи и прочие источники информации стали доступны в любое время и в любом количестве. И к счастью, никого в офисе «Компании морских перевозок» не удивляло, что новый секретарь Руди постоянно что-то читает — в газете, в журнале или на мониторе компьютера… Никто не стоял у Анхеля над душой, не пытался заглянуть через плечо, не препятствовал звонить по телефону или пользоваться факсовым аппаратом.       Самого же Родольфо на протяжении рабочего дня волновали только две вещи: чтобы Анхель находился в поле зрения (в крайнем случае — в соседней комнате) и чтобы поручения, которые он ему дает, выполнялись четко и по возможности быстро. Правда, пока что поручения не отличались ни разнообразием, ни особой сложностью, и скорее всего Руди давал их для отвода глаз.       За прошедшие дни Анхеля больше всего утомила не работа (ее, в сущности, и не было), а необходимость имитировать работу — в ущерб поиску тех сведений, что его действительно интересовали и были крайне важны… и постоянные любопытные взгляды «коллег по службе».       С двойственностью положения не примиряли даже внезапно появившиеся карманные деньги, поскольку Руди проявил настойчивость и последовательность в намерении «платить секретарю за работу».       Он сам не заметил, как бульвар закончился, пахнуло морем и показался старый порт, с целым лесом мачт и белоснежными телами яхт.       Анхель остановился на углу улицы передохнуть, обдумывая, что делать дальше — продолжить пробежку по набережной, раз у него случился неожиданный тест-драйв «жизни обычного человека», который в выходной день может гулять сколько угодно и без всякого надзора… или все-таки вернуться обратно. Может быть, даже сесть на трамвай. Или поймать такси. Руди ведь наверняка ждет его… и наверняка расстроен, что…       «Прекрати думать об этом. Твоя самонадеянность ужасна… а сентиментальность — отвратительна. Руди скоро поймет, что ты из себя представляешь, или ему просто надоест — и все закончится. Закончится раньше, чем ты воображаешь…»       Вот теперь самое время было порадоваться тому, что у него есть карманные деньги. Почему бы не посидеть где-нибудь, не выпить чашку кофе или хотя бы просто воды с мятой, не подышать немного морем, не послушать, как город живет… чтобы снова не предстать перед Родольфо в состоянии «выжатый лимон». Это и обычному любовнику непростительно — не то что рабу, призванному доставлять удовольствие господину.       Проблема заключалась в том, что теперь Анхель не мог понять, кто он, и что ему делать дальше… Любить Родольфо Колонну ему нельзя, в том не было никаких сомнений… но и не любить Руди он тоже не мог. И вместо того, чтобы бороться, вырывать из сердца ростки запретного, невозможного чувства — он позволял им пускать корни, закрепляться и разрастаться все больше и больше.       Анхель медленно пошел вдоль тротуара, в поисках подходящего кафе, но первым ему на глаза попался газетный киоск… полка с глянцевыми журналами… и по глазам точно хлестнул бич: с одной из обложек смотрело улыбающееся лицо Розамунды Штальберг.       Не чувствуя ног, он подскочил к киоску — к счастью, тот еще работал, хотя пожилая продавщица уже пересчитывала выручку и собиралась уходить.       — Подождите, пожалуйста!       — Что вам, молодой человек? — строго спросила продавщица, но, взглянув на Анхеля повнимательнее, заулыбалась и кокетливо поправила волосы. Внешность в очередной раз сослужила ему неплохую службу…       — Мне нужен вот этот журнал…       — «Мадам Фигаро»?       — Да… вот именно этот…       — Вам повезло, остался последний экземпляр. Тридцать пять франков. Возьмите! — женщина забрала у него монеты и подала журнал, и Анхель взял его с осторожностью, точно кобру, стараясь не прикасаться к лицу Розамунды даже на фотографии. Теперь ему просто необходимо было найти кафе, где можно спокойно почитать за столиком… а после на том же столике оставить журнал вместе с изображением этой проклятой женщины.

***

      Вито поступил не лучше Анхеля — быстро переоделся и ушел куда-то на ночь глядя. Руди остался один в огромной квартире. Несмотря на жаркий вечер, стоя с котом на руках перед открытым окном, он чувствовал себя капитаном корабля, зажатого полярными льдами. Ощущение было не из приятных…       — Видишь, Марчелло, чем оборачивается для меня вся эта история…       — Мрррр., — кот, вопреки обыкновению, не изворачивался, а спокойно сидел на руках, урчал, как лодочный мотор, и тыкался в грудь Руди умной полосатой башкой.       — Я даже Вито не могу открыть всей гребаной правды! А его помощь мне точно не повредила бы… он парень куда сообразительнее меня… но как я могу ему рассказать такое про отца? И про Анхеля тоже… и про то, что я сам заключил этот гребаный контракт… Ну как мне в этом признаться хоть кому-то, а?       — Мрррау… — согласился Марчелло и добавил: — Уыыыыыы…       — Да, увы… увы… вот только тебе и могу довериться, братишка, рассказать все как есть, да толку! Ты если и поймешь, то ничем не поможешь… — Руди вздохнул и зарылся в прохладную шелковистую шкуру кота пылающим лицом. Марчелло опять-таки не попытался выкрутиться из объятий, что было совсем уже удивительно, и выдал какой-то странный звук, больше всего похожий на грустный вздох…       «Надо было отпустить меня в церковь, когда я просил…» — раздался у него в голове уже привычный голос Анхеля. — «И самому пойти со мной. Когда ты в последний раз исповедовался, Родольфо Колонна? Тебе бы не помешало…»       — О, вот еще проповедей мне не хватало… тем более, от тебя… Может нам с тобой вообще в монастырь уйти, ты на это мне намекаешь, да? Там-то я тебя точно не посмею больше и пальцем тронуть, не то что… ну… ты понял.       «Я понял… но ты и сам себя пойми, Руди. Ты вообще способен думать о чем-нибудь, кроме секса? Например, о любви?»       Руди вздрогнул, как от удара током, словно получил электрошокером в область сердца. Отшатнулся прочь от раскрытого окна. Марчелло на сей раз вывернулся у него из рук и, спрыгнув на пол, унёсся из гостиной.       — И ты, Брут! — крикнул Руди и кинул ему вслед подушку. Августина, потревоженная шумом, подняла сонную мордочку со своего излюбленного кресла, но ничего не сказала, зевнула и улеглась обратно.       Родольфо окинул горьким взглядом разгромленную гостиную, и душу затопило острое сожаление о неудавшемся сюрпризе и напрочь испорченном вечере.       «Это все дядя Джу виноват! Зачем он стал болтать за столом о чертовой поездке! Из-за нее настроение не только у меня испортилось, но и у Анхеля! Он же наверняка думает, что я поступлю согласно этому дурацкому контракту и верну его под надзор этих ублюдков! Ну уж неееет… Вот вам, а не Самум!» — тут Руди сделал красноречивый и непристойный жест куда-то в пространство.       Холодный прагматический голос консультанта по юрвопросам возразил:       «Самум прав. По контракту ты обязан возвращать его агентству на то время, пока отсутствуешь в стране и не пользуешься им по прямому назначению… Ты и так уже пошел на нарушение с этим браслетом… Вот пропадет парень с радаров — и что? Где ты сам-то искать его станешь?»       Эта мысль заставила Руди не откладывая проверить работу охраны. Он набрал номер в дежурной машине, и бригадир немного успокоил его, сообщив:       — Объект добежал до Старого порта, сейчас идет вдоль набережной…       — Один?       — Да, синьор Родольфо, он один. Каковы дальнейшие указания, патрон?       Руди испытал острое искушение отдать приказ немедленно вернуть Анхеля домой, но подавил порыв собственника-самодура:       — Продолжай наблюдение.       — А если к нему кто-то приблизится, заговорит?       — Действуй по обстоятельствам. Вмешаться разрешаю только в случае прямой угрозы его безопасности.       — Есть, патрон.       После разговора Руди полегчало, и он даже отложил в сторону начатую сигаретную пачку. Курение и выпивка были проверенными антидепрессантами. Помогали и поддерживали в худшие времена, и даже в моменты форменного пиздеца не давали скатиться в пропасть отчаяния.       Внезапная смерть отца и последовавшее за ней внушение врача — «если ты не изменишь образ жизни, то рискуешь умереть от инфаркта намного раньше, чем думаешь» — стали первыми черными вестниками. Руди не считал себя бессмертным, но ранняя кончина не входила в его планы… особенно теперь, после встречи с Анхелем.       Появление полубога с золотыми волосами и глазами цвета сирени повлияло на Руди так сильно, что он сам, по своей воле, решил отказаться от части вредных привычек. Сделать выбор оказалось легко, поскольку крепкое спиртное, вроде текилы или рома, и привычная марка сигарет перестали расслаблять — наоборот, вызывали тяжесть в правом боку и жгучую горечь во рту. Прогнать ее помогали губы Анхеля… Горячие или чуть прохладные, они всегда были свежими, и все тело любовника неизменно пахло чистотой, словно он по нескольку раз в день купался в горном озере.       Руди и сам любил чистоту, никогда не пренебрегал ни душем, ни бритвой, ни парфюмом и прочими гигиеническими средствами — но заметил за собой, что теперь бреется особенно тщательно, и в душе подолгу перебирает гели и кремы для тела, чтобы кожа была не просто свежей, но и приятно пахла пряными травами или экзотическими фруктами…       А самое странное, что глубоко в сердце Родольфо Колонны, донжуана и бонвивана, поселился страх, что прекрасному молодому мужчине, ухоженному и с манерами принца крови, на самом деле не очень-то нравится такой бурбон (3), как он, куда больше похожий на пирата, чем на короля. Да, Руди обожали однокашники, матросы, актеры, искавшие его покровительства, и даже с байкерами Марселя он водил крепкую дружбу, но большинство из них были простыми парнями. Непритязательными и зачастую куда более грубыми, чем он сам.       Анхель по сравнению с ними сиял, как драгоценный сапфир в россыпи стекляшек. Изысканными манерами, красотой, умением правильно вести себя со всеми, мягкостью и в то же время скрытой силой характера в его окружении отличались только мама и Сонья. Но это странное сопоставление любовника с матерью и невестой пугало Руди сильнее любого кошмара, и он старательно избегал любых мыслей на эту тему.       Вот и сейчас, поймав себя на чем-то похожем, Колонна немедленно нашел еще одно срочное дело — раз поездку в Анкону и Геную он отменить уже не в силах, то все еще может внести коррективы в регламент запланированного вояжа в Нью-Йорк.       Клиенты в области трансатлантического фрахта были ключевыми, но рабочая встреча с ними неудачно совпадала с началом сезона отпусков и большого празднования двухсотлетия Французской Республики. В честь этого события Марсель будет распевать «Марсельезу», веселиться и бесчинствовать весь июль напролет. Ну и 4 июля в Штатах тоже никто не отменял…       Значит, вполне логично обеим сторонам дождаться окончания национальных торжеств по разные стороны океана, а встречу провести в Марселе, ближе к осени, когда станет не так жарко, и можно будет показать американцам уже спущенные на воду новые крупнотоннажные суда и вдобавок пригласить к участию в обожаемой ими традиционной сентябрьской регате в Сен-Тропе. (4)       По времени в Нью-Йорке был еще белый день, но в воскресенье офисный телефон мог и не ответить… звонить же директорам домой без предварительного согласования выглядело запредельной наглостью — тем более, ни один из янки не говорил ни по-французски, ни по-итальянски, а Руди, хотя и свободно читал и общался по-английски в быту, на переговорах не всегда справлялся без переводчика.       — Кому… кому же набрать… А! Саре! Конечно! Так… — Руди нетерпеливо перелистнул несколько страниц в личном органайзере и нашел нужный номер.       Сара Расмуссен занимала пост персонального референта при Бобе Робинсоне, генеральном директоре «Neotec Logistics Services LLk». Руди познакомился с ней прошлой осенью в Нью-Йорке. Босс хвастал хорошенькой и умной выпускницей Гарварда больше, чем новой яхтой, и Колонна сам убедился — хвастал не зря. Сара имела вполне женственную внешность и была блондинкой, но одновременно обладала необыкновенно цепким, мужским умом и железной деловой хваткой. Ко всему прочему, она по-настоящему разбиралась в яхтинге, следила за состязаниями и знала всех победителей международных регат за последние пять лет, чем окончательно покорила Руди. За две недели, проведенные им в Нью-Йорке, он сполна оценил ее умение работать, не оставлявшее шовинизму ни малейшего шанса, и перед отъездом пригласил в Метрополитен-оперу и на ужин. Разумеется, вместе с боссом.       В тот вечер мистер Робинсон и порекомендовал Руди обращаться к его помощнице «в любых экстренных случаях, особенно если кажется, что никто уже не может помочь организовать встречу или переговоры».       Колонна знал правила и не злоупотреблял дарованной привилегией, но все же за прошедший год Сара уже два раза выручила его, так почему бы ей не выручить его снова?..       Он не ошибся. Сара ответила по второму телефону, с пометкой «для экстренной связи», ни капли не удивилась звонку, выслушала просьбу и быстро вникла в суть дела:       — Да, синьор Колонна, я поняла ваши предложения по изменению графика и формата встречи и завтра представлю их руководству нужным образом.       — Это очень важно для меня, мисс Расмуссен.       — Я понимаю, синьор Колонна… — и Руди по голосу Сары стало ясно, что она действительно понимает. Значит, теперь он мог не волноваться за согласие американцев на сентябрьскую встречу в Марселе «в расширенном формате», а в июне в Нью-Йорк скатается делегация юристов — этого будет достаточно для решения текущих вопросов.       «Ну вот, дядя Джу! Дело теперь в шляпе! И только попробуй мне поныть о моем самоуправстве! Теперь я здесь главный, и ты, при всем уважении к твоим сединам и заслугам, будешь мне подчиняться наравне со всеми остальными!»       Покончив с нужным, но неприятным делом, Руди вернулся из кабинета в гостиную, полюбовался на алую полосу заката, догорающего над марсельскими крышами, и взглянул на часы.       Стрелки показывали половину десятого. Беспокойство за любовника с новой силой запустило в его сердце стальные когти:       «Где же тебя черти носят, Анхель?»       «Было бы лучше, если бы ты ходил где-то, а я тебя ждал часами… днями… неделями? Точно Рапунцель в башне, расчесывал волосы, заплетал их в косу и вздыхал у высокого окна, всматриваясь в горизонт — не спешит ли ко мне мой рыцарь-избавитель? Мой Рескатор…»       «Хватит! А то я окончательно сойду с ума!» — Руди потряс головой, чтобы заставить замолчать знакомый певучий голос… нужно было опять искать занятие, чтобы отвлечься от праздного тоскливого ожидания.       Его взгляд упал на приготовленные для несостоявшегося концерта гитары — акустическую и басовую, а также на сиротливую мандолину, заброшенную Вито на спинку дивана. Инструменты надлежало вернуть туда, где для них в доме было определено почетное место.       Собрав их, Руди направился в Ротонду.       Круглая комната встретила его появление грустной тишиной, задернутыми шторами и опущенными жалюзи на высоких окнах и тонким ароматом ирисов и лимона, разлитым в неподвижном теплом воздухе.       Руди повесил мандолину на ее место на стене, и она благодарно тренькнула в ответ. Поставил на подставку электрогитару и… сел на край оттоманки в обнимку с акустикой. Пробежался пальцами по струнам, сыграл вступление и мелодию первого куплета без слов — петь неаполитанскую серенаду самому себе, в полном одиночестве, казалось полной глупостью. Но, дойдя до припева, все-таки сдался, и выдал в пространство все обертона звучного баритона, дарованного ему природой:       — Очей прекрасных огонь я обожаю,       Скажите, что иного я счастья не желаю,       Что нежной страстью, как цепью, я прикован,       Что без него в душе моей тревоги не унять…       Когда б я только смелости набрался,       Тебе сказал бы я: «Напрасно ты скрываешь,       Что нежной страстью сам ко мне пылаешь.       Расстанься с хитрой маской и сердце мне отдай». (5)       Струнные аккорды затихли, и в Ротонде вновь повисла тишина. Руди вздохнул, провел рукой по гитарной деке, и обратился в пустое пространство:       — Напрасно ты отказался послушать мою игру, многое потерял… Марсель никуда не денется, а вот я точно еще не скоро наберусь смелости спеть тебе любовную серенаду… и ты сам в этом виноват.

***

      Нетронутый кофе остывал в чашке, минералка нагревалась в стакане, пока Анхель читал большое — на пяти журнальных страницах, не считая места под фотографии — интервью с Розамундой Штальберг. Текст был озаглавлен претенциозно: «Сильная женщина в страшном мире богатых мужчин», содержание вполне соответствовало названию.       В подводке к статье журналистка, готовившая интервью, захлебываясь от восторга, расписывала силу характера и предпринимательские таланты Розамунды, которая, несмотря на все испытания, потери и семейные трагедии, неуклонно шла к своей цели и покоряла все новые бизнес-вершины…       «Успехи этой женщины несомненны, поразительны, но могли бы стать грандиозными, если бы ей не приходилось тратить столько сил на защиту семейного достояния, и на противостояние амбициям богатых и самовлюбленных мужчин, считающих себя хозяевами мира!»       Нетрудно было догадаться, кто эти «богатые и самовлюбленные мужчины», поскольку на одном из снимков Розамунда была запечатлена на великосветском рауте, в компании Никколо Колонны и его старшего сына…       У Анхеля мучительно заболела голова — как будто поднялось давление после пробежки — но он знал, что физические нагрузки здесь ни при чем. Мигрень вгрызалась в него ядовитыми зубами гадюки каждый раз, как он пытался вспомнить… соединить смутный, расплывчатый образ в сознании, преследовавший его годами в ночных кошмарах, с лицом реальной женщины.       Анхель оперся лбом на руки и снова задал себе вопрос, стоит ли настаивать на своем и продолжать мучительные попытки узнать правду. Правда постепенно приоткрывалась, разрозненные кусочки мозаики начали собираться в общий контур, но центр картины, с главными персонажами, был еще пустым. Эта женщина — Розамунда Штальберг — волновала и злила Анхеля не без причины. Возможно, она имела прямое отношение к картине, которую он пытался собрать из осколков уже несколько лет. Возможно, дело было в другом: она хотела и могла повредить Руди, и этого оказалось достаточно, чтобы Анхель возненавидел ее… хотя, положа руку на сердце, ненависть возникла с первой встречи. В тот самый момент, когда он сперва услышал голос Розамунды, а потом увидел ее в кабинете Руди, где она нависала над ним, подобно атакующей кобре.       — Эй, что такое с тобой? — раздался прямо над ним высокий девичий голос с легким датским акцентом. — Тебе плохо?       — Нет… нет, все в порядке… — ответил Анхель наугад, не чувствуя в себе сил отнять руки от лица и посмотреть на неизвестную доброжелательницу.       — Lad ham være, Gerda! Det er ikke din Kai! — одернула другая девушка свою подругу.       — Hvordan ved du det? Han skjuler sit ansigt. Hvad hvis det bare er min svorne bror? (6)- хихикнула первая, но подруга оттащила ее — не дальше соседнего столика, поскольку Анхель продолжал слышать их щебетанье. Туристочки из Скандинавии и дальше спокойно болтали по-датски, не предполагая, что парень, привлекший их внимание, понимает каждое слово.       — Такой красавчик и совсем один… странно…       — Да, будь я посмелее, непременно постаралась бы напоить его и затащить к нам в отель…       — Да ну! Тебе дома, что ли, замороженных блондинов мало? Надо найти горячего марсельца! А лучше сразу двоих!       — Может, все-таки попробуем? Вдруг у него нет денег? Кофе заказал, а кошелек дома забыл!       — Предлагаешь заплатить за него? Или… заплатить ему?       Девушки захохотали от собственной дерзости, и продолжили обсуждать свои любовные перспективы с приглянувшимся незнакомцем:       — Ну а что? Если предложить ему сто марок наличными, он наверняка станет сговорчивее!.. И голова сразу пройдет!       — А вдруг он обидится и пошлет нас подальше?       — Если пошлет — предложим двести!       — Триста!       — Кто больше?       — Могу еще предложить свои часики… и сережки!       — Ой, Ханна, хватит кидаться нашими деньгами! Тоже мне, миллионерша!       — А вдруг он не такой? Сидит здесь, поссорившись со своей девушкой, грустит… а тут мы со своими марками… и часиками…       — Да уж… Не такой, это точно…       — Это еще почему?       — А он наверняка голубой! Даром, что такой красавчик!       Анхель отнял руки от лица и обернулся к девицам. Они тут же смущенно замолчали и уставились на него то ли с надеждой, то ли с опаской. Он подарил им свою самую солнечную улыбку и отчетливо сказал на чистом датском:       — Ja, piger. Jeg er bøsse. Det kunne ikke være blåere… (7) — встал, поклонился покрасневшим искательницам приключений, положил на стол деньги за невыпитый кофе, забрал журнал с интервью Розамунды и смешался с вечерней толпой.

***

      Руди все же доел брускетты и допил вино под вечерний выпуск новостей. Развлекательного или по-настоящему нового в них было мало: вечный спор Ширака и Миттерана (8), проекты евроинтеграции и грядущие выборы в Европарламент, подготовка к визиту Горбачева и празднованию 200-летия Республики, массовые аресты в Китае, студенческие демонстрации, реакция стран Ближнего Востока на смерть Хомейни, и все в таком же духе, вплоть до спортивного блока… ну хотя бы футбольный клуб «Марсель» отлично показывал себя в отборочных матчах на Кубок Европы.       Часы в гостиной прозвонили четверть одиннадцатого. Анхель так и не соизволил вернуться.       Руди с трудом сдержался, чтобы вновь не начать названивать охране, убедив себя, что с этим белокурым засранцем все в полном порядке. Вместо этого мстительно пошел в душ — в гордом одиночестве. Долго подставлял под прохладные струи спину, плечи и голову, но даже не притронулся к члену… будто ему в вино и правда намешали бром. Машинально вытерся, почистил зубы, натянул тонкие ночные штаны и отправился в спальню.       Марчелло, сменивший гнев на милость, уже ждал его там. Возня на подушках, игра в «лишний палец» и ритуальное басовитое мурчание и топтание кота на груди и животе, отвлекали Руди от напряженного вслушивания — не пропоет ли домофон, не щелкнет ли в замке ключ, не хлопнет ли входная дверь, пропуская в дом этого лунатика-марафонца.       «Да и плевать! Пусть хоть до утра шатается в порту, раз ему так больше нравится!» — сердито уговаривал он себя, умостившись на подушках и вооружившись пультом от навороченного японского телеэкрана, висящего в углу на кронштейне.       Щелкая по каналам, он неожиданно попал на сцену морской погони парусных судов — шебеки за бригантиной. Залюбовавшись парусами под ветром и подмечая опытным глазом огрехи в работе команды, бестолково снующей по вантам, он вспомнил и сам фильм: «Неукротимая Анжелика», и поднял глаза к потолку:       — Эй, святой Христофор! Ты это нарочно что ли мне подсунул, да? Ну что за идиотские шуточки!       Не получив никакого ответа, кроме тарахтения и мурлыканья Марчелло, Руди сдался и позволил себе погрузиться в вымышленную историю трехсотлетней давности, с погонями, пиратами, похищениями, султанами, гаремами и торговлей людьми. Приключения и злоключения храброй француженки с шикарной золотой гривой и ангельским именем теперь вдруг обрели для Родольфо совершенно особый смысл.       Некоторое время он внимательно следил за событиями на телеэкране. И сам не заметил, в какой момент реальность вдруг раздвоилась. Пульт выскользнул из пальцев и... Руди незаметно для себя переместился в кандийский порт, куда со всего Средиземного моря пираты свозили несчастных пленников. Он смешался с толпой, проник вслед за важным толстяком в зеленом халате и тюрбане в дом, где самых прекрасных и достойных невольников выставляли на торги и раздевали перед жадными взорами покупателей.       Одним из пленников был Анхель. Его чутко стерегли двое черных как смоль стражников, а распорядителем торгов оказался тот мерзкий докторишка из агентства.       Докторишка нахваливал свой живой товар на все лады и картинно снимал с Анхеля одежду — белую спортивную майку, кроссовки, черные узкие шорты, и, наконец, сорвал с головы синий платок-бандану. Золотые локоны рассыпались по плечам невольника, и по залу прокатился восхищенный вздох — все эти сластолюбцы в пестрых халатах, огромных тюрбанах, деловых костюмах и почему-то адмиральских мундирах глазели на обнаженного любовника Руди. А он, Родольфо Колонна, Морской король, оказался бессилен помешать им! Оставалось лишь кипеть от гнева и, скрипя зубами, призывать на головы всего этого отребья тысячи проклятий.       Увы, началу торгов это никак не помешало. Покупатели, яростно потрясая своими кошельками и чековыми книжками, все поднимали и поднимали цену, в стремлении перебить ставки соперников…       — Сто тысяч цехинов!       — Двести тысяч немецких марок!       — Пятьсот тысяч франков!       — Триста тысяч американских долларов!       — Кто даст больше, господа? — надрывался аукционист, и, размахивая своим молоточком, выискивал поднятые руки, а их становилось все больше и больше…       Ни чековой книжки, ни сундука с золотом у Руди при себе не оказалось. Тогда, в отчаянных поисках хоть какого-то оружия, он внезапно нащупал кинжал, заткнутый за собственный пояс. Эта находка выдернула его из бездны полного отчаяния, и Руди радостно прокричал:       — Беги, Самум! Я тебя спасу! Я их всех на лоскуты порежу и пущу на корм акулам!       Анхель услышал его призыв, увернулся от стражей, оттолкнул прочь распорядителя, побежал к своему Рескатору и крикнул в ответ:       — Руди… Руди!       Родольфо рванулся к нему через толпу, и… тут в картине сна произошло нечто странное — лицо Анхеля оказалось совсем близко, золотые волосы скользнули по плечам и шее Руди, а губы едва не столкнулись с губами…       — …Руди! Руди… проснись… проснись! — шептал Анхель и нежно, осторожно гладил любовника по взмокшей щеке. Он не боялся возможного гнева Родольфо из-за прерванного сна — важнее было освободить его из плена ночной лихорадки, заставлявшей метаться на подушках и громко стонать.       — Анхель! Ангел мой! Ты здесь! Со мной! Какое… какое счастье… уффф… — пробормотал Руди, обхватил любовника обеими руками и жадно потянул к себе.       — Да, милый… тебе снился кошмар… но теперь я здесь, и ты будешь спать спокойно и сладко… как в детстве… — ответный шепот обжигал лицо и губы, золотые волосы скользили по телу прохладным шёлком… Когда же Анхель начал целовать его с неудержимой страстью и крепко обнимать обеими руками, Руди не стал бороться, а сдался этому внезапному напору с экстатическим, сумасшедшим восторгом — как будто оказался в полной власти настоящего джинна или ангела, способного вознести на седьмое небо.       Сердце расширилось, заполнило собой всю грудную клетку, и взорвалось, вырвалось за ее пределы ослепительной вспышкой, затанцевало золотой взвесью в эфире, в едином ритме с сердцем Анхеля — и это был танец самой Жизни… Двух жизней, двух душ, слившихся в одно целое, в единое существо.