Не присылай мне роз

ГЛАВА 21. Две равно уважаемых семьи… 15–16 июня 1989 года Генуя, Отель де Виль, виа ди Сотто Рипа, Старый порт — Марсель, 1 округ, бульвар Либерасьон 3 — холостяцкая квартира братьев Колонна       Вторые сутки делового визита в Италию завершались шикарным ужином в банкетном зале Отеля де Виль, в формате «без галстуков». Отчасти из-за адской жары, в этом году установившейся на Лигурийском побережье чрезвычайно рано, отчасти из-за сложности решаемых вопросов все участники бизнес-трипа чувствовали себя измотанными, как гребцы на галере. Расслабиться было просто необходимо.       Бенито Ламберто, давний деловой партнер и компаньон семьи Колонна, близкий друг покойного Никколо и будущий тесть Родольфо, обычно не приветствовал праздное времяпрепровождение. Щедрая примесь еврейской крови диктовала ему стремление к минимизации представительских расходов и трат на вечеринки, но время от времени синьор Ламберто все же соглашался «кутнуть». После удачного спуска сухогруза на воду, накануне состоявшегося в Анконе, и не менее удачного перезаключения важных контрактов сегодня в Генуе, Бенито сам попросил обоих Колонна о передышке.       Передышку организовали за несколько часов по высшему разряду — в нарядном зале палаццо Серра Герачи, с вкусной едой, отличной выпивкой, шоу-программой с участием знаменитого тенора и отменным видом из окна — на генуэзский порт, причину и свидетеля всех сегодняшних трудов.       Бенито Ламберто был очень доволен. На пару с Джузи Колонной он воздавал должное искусству шеф-повара, превзошедшего себя — особенно по части рыбных блюд — и охотно дегустировал просекко… Игристое вино поднимало настроение и немного развязывало язык.       После каждого выпитого бокала Ламберто не забывал выразительно взглянуть на Руди Колонну и выдать очередное «отеческое наставление» или прозрачный намек:       — Подсчитано, что в среднем на итальянской свадьбе выпивают сорок четыре бутылки просекко! На французских свадьбах шампанского пьют меньше… но разумеется, все зависит от возможностей семей и щедрости тех, кто оплачивает свадьбу!       — О-ля-ля! Держу пари, для марсельской свадьбы, даже скромной, требуется в три раза больше просекко, а шампанского — и вовсе немеренно! Не говоря уж о красном вине… его у нас пьют бочками! А самое главное, никто не собирается устраивать скромную свадьбу! — поддакивал дядя Джу и в свой черед начинал выразительно смотреть на племянника, чтобы тот не вздумал делать вид, что все это его не касается.       Руди натянуто улыбался обоим, согласно кивал, но продолжал делать вид, что увлечен сигариллой с особенно тонким ароматом и дегустацией того самого просекко, нахваливаемого будущим тестем. Только так он мог скрыть свои истинные чувства. Марьяжные разговоры отца Соньи и родного дяди и раньше не вызывали в нем ничего, кроме раздражения и досады, а сегодня попросту бесили.       «Как было бы славно, если бы вы двое поехали в Копенгаген и переженились там друг на друге! Хоть в мэрии, хоть в кирхе! А что вам мешает, вы же оба вдовцы! Вот и женитесь сами, оставьте меня и Сонью в покое! Тогда и бизнес не пострадает, и мы с ней будем свободны выбирать, когда и на ком жениться, и жениться ли вообще…»       Бунтарские размышления на тему свадьбы были чем-то новым для Родольфо. Еще месяц назад он не придавал никакого особого значения тому факту, что рано или поздно долгая помолвка с Соньей завершится гражданской церемонией в мэрии Марселя и пышным венчанием в кафедральном соборе. Это был династический союз, сделка «двух равноуважаемых семей», не имевшая никакого отношения к любви. Родольфо принимал условия сделки как данность, вроде морского прилива, восхода и заката, смены времен года. ****       Руди и Сонью обручили, когда ему едва исполнилось четырнадцать, а ей было всего семь. За следующие шестнадцать лет они настолько привыкли друг к другу, что стали близки как брат и сестра. Пожалуй, даже еще ближе… но родственников с обеих сторон меньше всего интересовали чувства жениха и невесты.       Во-первых, и в семье Колонна, и в семье Ламберто свято верили в принцип «стерпится-слюбится». Во-вторых, официальная помолвка, в отличие от абстрактных брачных планов, носила характер партнерского соглашения между семьями — и помогала делать серьезные дела. При заключении крупных долгосрочных контрактов, планировании инвестиций, покупке недвижимости под реконструкцию, совместной игре на бирже и во многих других случаях, и Колонна, и Ламберто исходили из того, что де-факто уже породнились.       Так, вплоть до середины 70-х, пока металлопромышленная «Ламберто групп» преодолевала кризис и занималась диверсификацией (1), «Компания морских перевозок Колонна» неоднократно выступала поручителем в сделках, а Никколо неустанно вкладывал собственные средства в инвестиционные проекты Бенито. В свою очередь, благотворительный трастовый фонд «Оздоровление планеты», созданный Ламберто в 1976 году, который между своими именовался не иначе как «Приданое Соньи», стал надежным укрытием некоторых финансовых схем и значительных средств, которые Никколо Колонна хотел вывести из-под бдительного ока акционеров и налоговиков… (2)       В конечном итоге в выигрыше были все, включая Руди и Сонью, поскольку очень много лет их помолвка оставалась «кукольной», как отношения Кена и Барби, не налагала особых обязательств и не мешала каждому из них жить своей жизнью.       Первые сложности стали возникать, когда Сонья достигла совершеннолетия и превратилась из застенчивого угловатого подростка в очаровательную девушку. Всевозможные рейтинги глянцевых изданий неоднократно включали ее в число «самых желанных невест Италии и Франции», а поскольку Родольфо по тем же рейтингам был одним из «самых желанных женихов», журналисты — и не только они — начали задаваться вопросом: почему же номинальная свадьба никак завершается настоящим бракосочетанием? В зависимости от характера издания или телешоу, версии возникали самые разные, зачастую нелестные для жениха и оскорбительные для невесты…       Целых два года Бенито Ламберто и Никколо Колонна, будущие сваты, весьма успешно втирали жадным до сенсаций коко, что свадьба Руди и Соньи все время откладывается по причине слабого здоровья невесты, по рекомендации врачей, «в интересах будущего потомства». Словом, «пускай умрут еще два пышных лета — тогда женою сможет стать Джульетта».       Версия была правдоподобная и красивая, однако самые ехидные писаки не отказывали себе в удовольствии посравнивать физические кондиции жениха и невесты, вследствие чего Руди удостоился прозвища «Кинг Конг», а Сонья — «Дуэн». Последовал целый вал публикаций на тему «нежное чудовище для роковой красавицы», где авторы на все лады обсасывали вопрос — боится ли чудовище погубить красоту своей страстью, или, напротив, боится, что его убьет красота — женская красота?       Особенно бесстыдная статейка, хлестко озаглавленная «Торжественное принесение жертвы Кинг Конгу снова откладывается», привела к драматическим последствиям. Журналист одной сомнительной газетенки посмел разворошить трагическую историю из прошлого семьи Ламберто — гибель супруги и двух сыновей Бенито в авиакатастрофе, и назвал Сонью «единственной, кто нежданно выиграл от этой драмы», поскольку ее цена на брачном рынке немедленно возросла до небес. Под конец писака нагло заявил, что «в попытке спастись от неизбежного банкротства, старый импотент Бенито Л., неспособный сделать новых сыновей, выгодно запродал богатому семейству К. девственность уцелевшей дочери, невзирая на упорные слухи, что жених предпочитает мягким женственным формам мускулистые мужские…»       Разразилась буря. На следующий день после выхода статьи, вызвавшей у Соньи длительную истерику, а Бенито едва не доведшей до инсульта, Родольфо отыскал щелкопера и собственноручно избил его до полусмерти.       Избежать судебного преследования и замять скандал удалось только с помощью мирового соглашения: писака получил изрядную компенсацию «за физический ущерб» в обмен на публичное принесение извинений и сожаления, что «пользовался непроверенными источниками информации».       Конец пересудам положило блестящее интервью Соньи на телевидении, где она рассказала о своей учебе в Университете Прованса, на отделении экологических исследований и эргологии, о работе в благотворительном фонде, созданном в память о погибших матери и братьях, о многолетней дружбе с Родольфо, который поддерживает все ее благотворительные проекты, а под конец заявила, что общественное благо для нее выше личного счастья… и замуж за Родольфо она выйдет не раньше, чем закончит учебу и станет дипломированным специалистом, способным приносить пользу.       «Жизнь в золотой клетке — это не для меня!»       Когда интервью вышло в эфир, Бенито снова держался за сердце: дочь посмела публично заявить, что для нее есть нечто более важное, чем замужество и роль матери семейства! — но все марсельские феминистки и университетские интеллектуалки пришли в восторг! Сонью провозгласили «образцом современной молодой женщины, стремящейся совместить семью, карьеру и участие в общественных проектах», а в благотворительный фонд потянулись новые спонсоры… Родольфо же, несмотря на «неприемлемые методы коммуникации», сочли «рыцарем, готовым поднять оружие в защиту своей дамы».       В течение следующих трех лет они стали популярной парой, частыми героями светской хроники, но никто больше не смел делать намеков и приставать с вопросами, когда же зазвонят свадебные колокола. Руди и особенно Сонья предпочли бы вообще обойтись без колоколов, однако семьи требовали выполнения долга и обязательного продления рода… так что оставалось одно: тянуть и тянуть время, в надежде, что все как-нибудь разрешится само.       Смерть Никколо Колонны и передача короны старшему наследнику разрушила хрупкое равновесие, и тема бракосочетания снова стала настойчиво всплывать и в прессе, и в разговорах родственников. ****       …Родольфо так глубоко погрузился в свои мысли, что перестал слышать не только болтовню сотрапезников, но и музыку, и лирический тенор певца.       Дяде Джу пришлось бесцеремонно потрясти племянника за рукав, чтобы вернуть к беседе:       — Ну а ты что скажешь о свадьбе?       — О чьей?       — О чьей? О твоей, разумеется! Твоей и Соньи! Ты уже думал, где пройдет торжество?       — Нет, не думал. В последний месяц мне было как-то не до торжеств, сам понимаешь… да и Сонье тоже! — ответил Руди, не солгав ни в едином слове, но на всякий случай добавил, чтобы не быть обвиненным в преступном равнодушии:       — Когда мы это обсуждали с ней, она хотела скромную церемонию, в поместье, и только для своих…       — Что за чушь! Вот до чего доводит непонимание молодежью священной сущности брака и пренебрежение традициями! Ни о какой скромной свадьбе не может быть и речи! — высокомерно заявил синьор Ламберто. — Я выдаю замуж свою единственную дочь, и она пойдет под венец как принцесса!       — Настоящая принцесса не нуждается во всей этой мишуре! — возразил Руди, вспомнив изысканный комплимент Анхеля, сделанный руке матери, а не ее бриллиантам. — Да и священной сущностью брака является совсем иное… не пышные церемонии напоказ, а два любящих сердца и одна постель.       Бенито скривил губы, выказывая свое отношение к подобным суждениям, и сердито бросил:       — Прошу, оставь эти… непристойности! Любовь… еще и постель приплел, бесстыдник! До постели нужно постоять перед алтарем, принести клятвы… и уж конечно, Сонья не будет их произносить, одетая в мешковину! Она вправе рассчитывать на грандиозное торжество, достойное такой прекрасной девушки и того славного имени, которое она носит!       — И другого, не менее славного… которое будет носить… и рода, который продлит совместно с наследником империи Колонна! — вставил дядя Джу — когда он хотел, то никому не уступал в пафосе и цветистых речевых оборотах.       — Разумеется, продлит! Благодарение Богу, теперь со здоровьем Соньи все в порядке, и она наконец-то заканчивает учебу… а я устал ждать, когда вы оба перестанете бегать от своих обязанностей, поженитесь и займетесь продлением рода не на словах, а на деле! Я уверен, Руди, что если бы твой достойнейший отец не покинул нас безвременно, он сейчас был бы здесь, с нами — и задал тебе тот же вопрос!       — Да, да, наш бедный Никколо, он так надеялся, что этим летом ты и Сонья наконец-то порадуете его сердце! — поддакнул Джузеппе. — Но так и не дождался! Бог свидетель, как он хотел приблизить это событие!       — Тогда зачем же откладывать свадьбу? Сдается мне, Руди, твой отец прямо сейчас смотрит на нас с небес, и весьма огорчен тем, что ты сделал из его похорон предлог, чтобы отложить венчание с Соньей на целый год! А ведь ей скоро исполнится двадцать три… моя покойная супруга в этом возрасте уже подарила мне моих мальчиков, упокой Господь их души…       Руди ощутил, что его сейчас стошнит, если не прервать бесцеремонные разглагольствования дяди Джу и будущего тестя. Но заставить этих двоих замолчать можно было только с помощью того же орудия — лютого пафоса, и сходными аргументами:       — Дядя Бенито! Дядя Джу! Проявите уважение к чести моего отца! — он с нарочитым возмущением возвысил голос. — Почитание памяти покойных предков, которому неуклонно следовал Никколо Колонна, никогда не позволило бы ему нарушить семейный долг, даже если вслух он и утверждал иное! Когда скончался наш дед Джакомо, отец строже всех своих братьев соблюдал все полагающиеся для траура сроки. Мы с Вито прекрасно это помним, нас, тогда еще детей, на весь год лишили привычных развлечений на каникулах. И, как бы вам ни хотелось, я не стану тем Колонной, кто нарушит эту семейную традицию! Никаких свадеб и торжеств до истечения срока траура!       Ломбарди изломил бесцветные брови и прижал руки к груди, став похожим на трагика в провинциальном театре:       — Бог ты мой, Родольфо! Я не призываю тебя нарушать траур — всего лишь сократить срок на полгода! Тогда уже на Рождество мы могли бы поженить вас! И следующей осенью я взял бы на руки вашего первенца!       Руди нервно загасил сигариллу в пепельнице и поднялся из-за стола:       — Простите мою невежливость, дядя Джу, дядя Бенито, я… должен освежиться… Я оставлю вас на несколько минут… ****       Покинув банкетный зал, Руди вышел в полутемный холл с высоким расписным потолком, и остановился возле панорамного окна. За ним простиралась генуэзская гавань, в красноватом зареве заката, с водой цвета индиго, вся в огнях круизных лайнеров и паромов.       Спор со старшими родственниками осел в душе никотиновой горечью, но настоящую боль ему причиняло другое. Уже вторые сутки подряд Руди чувствовал себя преступником, подвергнутым пытке четвертованием — его буквально разрывало на части между Генуей и Марселем. И те силы, что терзали его, находились в вечном противостоянии друг с другом и не могли примириться.       Он прислонился лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза.       «Охххх, Анхель… из-за кого же на самом деле ты отказался ехать со мной?.. Будь ты здесь, я бы не выбирал каждую минуту между тем, что я должен и тем, чего хочу…»       Против воли, он вновь вернулся к воспоминанию о безобразном разносе, который ему пришлось выдержать от дяди Джу накануне поездки. Джузеппе Колонна, вооруженный фактами, наверняка полученными от братца Вито, орал на него, как на мальчишку, пойманного за воровством сладостей из буфета, и даже сделал попытку ухватить его, взрослого мужчину, за ухо… Это последнее унижение переполнило чашу терпения Руди и дало обратный эффект. Он сорвался на ответный крик и едва не сцепился с дядей, яростно отстаивая право поступать по-своему, о чем бы ни шла речь. Никакие аргументы Джу больше не возымели действия, и в конце концов он только развел руками:       — Поступай как знаешь! И пеняй на себя…       Руди уехал домой с твердым намерением поступить именно так: взять Анхеля с собой на все эти дни и ночи, несмотря на возражения дяди и возможные подозрения старика Бенито. Он так спешил с порога поделиться с любовником радостью победы в ожесточенном словесном поединке… но к его глубочайшему изумлению, разочарованию и гневу Анхель опустил свои чертовы ресницы и тихо сказал своим чертовым кротким голосом:       — Руди… поезжай один. Так будет лучше.       — Но как же так! Почему? Ведь ты радовался, что мы едем вместе! Я не мог так ошибиться… или мог? И ты всего лишь соглашался со мной, как… как невольник! — Руди схватил мучителя за локти и встряхнул что было силы. Тело Анхеля содрогнулось, как от сильной боли, лицо побледнело, шелковые локоны взметнулись и рассыпались по плечам золотым пожаром… но голос остался по-прежнему ровным и спокойным, словно он вел урок в воскресной школе:       — Ты не ошибался. Я был рад… но… возникли препятствия.       — Отвечай, в чем дело? Что изменилось за то время, пока меня не было? Или пока я сюда ехал, тебе позвонил этот старый идиот, дядя Джу? Что он тебе посулил за отказ? Чем так запугал? Говори же!       — Нет, нет, что ты! Твой дядя тут ни при чем…       — Тогда кто? Вито?       — И Вито тоже ни причем. Это я, я один всему причиной и во всем виноват!.. Я… в агентстве осталась… остался один мой друг, которому могут причинить серьезный вред, если я буду неправильно себя вести… и позволю тебе нарушить контракт. Я не могу защитить его на расстоянии, а они сегодня мне об этом напомнили.       — Вот ублюдки! Они и без всякого браслета уже обо всем пронюхали и опять влезли на мою территорию! — Руди похолодел при мысли, что их все это время прослушивали каким-то еще из сотни шпионских способов. Он сразу отмел мысль, что Анхель сам мог доложить о грядущей поездке в агентство. Вот это стало бы тем ударом, который, как таран, мгновенно разрушит все, что между ними успело возникнуть.       Анхель пошевелился, и Руди ослабил жесткую хватку на его предплечьях.       — Постой, ты сказал, что у них в заложниках твой друг… Это не блеф?       — Нет, они не блефуют… За вину одного у нас… то есть, у них… принято наказывать другого — желательно, того, кого провинившийся любит… или кем дорожит больше всего.       — Дерьмо… Что они пригрозили сделать с ним, если мы нарушим чертов контракт?       — Тебе лучше этого не знать… — пробормотал Анхель и быстро опустил голову, но Руди все равно заметил слезу, скатившуюся по его щеке… а бледность этих щек стала пугающей.       — Все-все, не надо, не объясняй, я и так понял, что ничего хорошего твоего друга не ждет… и что этот друг тебе небезразличен настолько, что ты готов ослушаться меня… — Руди поднял голову Анхеля за подбородок и ревниво спросил:       — Кто же этот друг — кто тебе настолько дорог? Или это… подруга?       — Это подруга.       — Как ее зовут?       — Эсма.       — Ах вот оно что… — лицо Руди загорелись так, словно его нещадно отхлестали по щекам.       «Выходит, мой парень вообще не голубой? Может, у него с этой подругой есть планы на будущее, и я ему тогда нужен только как… кто? Очередной богатенький клиент, готовый любые деньги за него отдать… Может, тогда и рабства-то никакого нет, и все это было только игрой, чтобы зацепить сначала отца, а потом и меня?..»       Пораженный этой простой и незатейливой схемой обмана впечатлительных клиентов, Руди отшатнулся от Анхеля и глухо приказал:       — Иди в Ротонду.       Ответом было тихое и уже привычное:       — Да, мой господин… — и Анхель, как всегда не споря, не возражая, повернулся и пошел к двери.       — Никакой я тебе не господин! — выкрикнул Руди вслед любовнику и еле сдержался, чтобы не броситься за ним, схватить за волосы и, повалив на пол, сделать что-то ужасное… но если бы он уступил приступу инфернального гнева, поддался самой темной и свирепой части своего существа, то не простил бы себе этого до конца жизни. И никогда не смог бы больше посмотреть в прекрасные сиреневые глаза…       — Проклятые ублюдки! Вы и за это мне непременно ответите! — пригрозил он в адрес незримых врагов, которые играючи показали ему, кто на самом деле хозяева и Анхеля — и положения…       Вязкая, ватная тишина в апартаментах давила на мозг Руди похуже гидравлического пресса. Он мучился от болезненного осознания своего унижения и, что было намного хуже — ревнивыми фантазиями об Эсме — загадочной подруге Анхеля.       Эта особа, внезапно вторгшаяся в планы на будущее, в корне поменяла то представление, что Руди успел составить о своем любовнике за прошедшие двенадцать дней. Зато теперь он лучше понимал, почему Анхель не торопился рассказывать ему о себе хоть что-то определенное, только скупо отвечал на вопросы.       Внутренняя буря требовала держаться за любое спасательное средство, и Руди, бесцельно бродя между гостиной, кабинетом и спальней, сжимал кулон со святым Христофором. В какой-то момент он ощутил такое бессилие, что упал в кресло и, еще крепче сцепив пальцы вокруг талисмана, принялся бормотать молитву своему покровителю. Он просил вывести его из тумана сомнений и страданий на чистую воду, и святой Христофор откликнулся на призыв. Мысли Руди внезапно прояснились, холодная липкая тьма сомнений и страха рассеялась, как под лучом маяка, ведущего корабль к безопасной гавани.       «Неужели то, что я узнал, способно перечеркнуть все мои добрые намерения? Разве их изуверские методы устрашения не оправдывают скрытности Анхеля и осторожности, которую он проявляет в беседах со мной? Я ведь пока не сделал для него ничего! Ничего такого, что дало бы ему настоящие гарантии и позволило довериться мне, как союзнику и другу… И он прав, что не доверяет — мое самодурство едва не причинило страдание той, кого Анхель любит… Разве я могу поступить так же с тем, кого люблю я сам?»       Осознание того, что новое, сложное, необъяснимое чувство, возникшее к Анхелю — это и есть любовь, потрясло Руди до глубины души и направило на единственно верный путь — в Ротонду. Кот и кошка, искренне и сразу полюбившие «гостя», давно уже были там…       Ротонду освещал ночник, и в его тихом розоватом свете Руди увидел своего любимого, ничком лежащего на оттоманке; Анхель спрятал лицо в согнутый локоть, вместо одеяла его укрывали распущенные волосы, но все его тело выражало сильное страдание… подобно фигурам мучеников на роденовских вратах Ада. (3)       Руди приблизился к оттоманке, и серая остроухая голова Марчелло, чутко стерегущего покой Анхеля, немедленно вынырнула из-под золотистого покрывала.       — Мрррр? — вопрос кота прозвучал недружелюбно, и Руди вынужденно согласился с ним:       — Да, ты прав, я, наверное, зря пришел… но мне нужно сказать ему нечто очень важное… ты уж прости… — он склонился над спящим и тихо позвал:       — Анхель!..       — Руди! — глухо отозвался Анхель и сел так резко, что кот отскочил в испуге и канул в темноту. — Руди, выслушай меня…       — Нет, сперва ты меня послушай… Я помогу тебе спасти твою подругу, я все, слышишь, все сделаю для тебя, если хочешь, завтра же поеду туда и заберу ее тоже, лишь бы ты не страдал так…       — Руди!.. — горячие ладони Анхеля легли ему на щеки, горячие губы приблизились к губам, но Руди не сразу принял поцелуй, торопясь договорить:       — Я все свои дела отменю, для меня ничто и никто сейчас не важен, кроме тебя… Скажи, что я могу сделать, и я сделаю это! Слово Колонны!       — Хабиби (4), лучшее, что ты можешь сделать для нас обоих — для тебя и для меня — это спокойно поехать в Италию и заняться всем, что ты запланировал… Я же буду смиренно ждать твоего возвращения… если хочешь — ни разу не покину стен твоего дома… а когда ты вернешься, я расскажу тебе все, что ты хочешь знать… и мы сможем что-нибудь придумать…       — А как же твоя подруга?..       — Эсме ничего не грозит, пока я не покидаю пределов Франции… Заложники нужны для того, чтобы держать на крючке и шантажировать — но шантаж имеет смысл лишь до тех пор, пока они живы…       — Хорошо, я тебя понял… — сдался Руди. — Но хочу, чтобы ты знал — я сделаю все и для спасения Эсмы, раз ты так ее любишь. Ты мне веришь?       — Я тебе верю… ****       Густой корабельный гудок вернул Руди из воспоминаний в холл палаццо Серра Герачи как раз на том счастливом моменте, когда их с Анхелем примирение из нежного стало бурным… Книга памяти захлопнулась, но волнение закипевшей крови сохранилось.       Руди в который раз за двое бесконечных суток испытал желание позвонить в Марсель… только теперь это было не просто желание — острая потребность немедленно услышать голос любимого. Поговорить с ним хоть пару минут, узнать, как он там справляется без него и не докучают ли ему Вито своими нападками и Сонья — своей опекой?       Он осмотрелся в поисках телефона-автомата. На его удачу в холле их было сразу два — справа и слева от банкетного зала. Судя по нестройному дуэту низких мужских голосов, доносившемуся из-за дверей, дядя Джу и дядя Бенито реквизировали у приглашенного тенора микрофон… и оглашали стены зала попурри из печальных моряцких песен.       Руди усмехнулся и порадовался, что оба синьора еще не скоро отправятся разыскивать сбежавшего племянника, и подошел к одному из автоматов. Набрал номер собственной квартиры в Марселе, и, почти оглохнув от биения сердца и гулкого тока крови, с нетерпением ожидал ответа…       «Ну где же ты, мой ангел?.. Ты обещал ждать меня дома…»       Наконец, трубку сняли, и сердце Родольфо упало, едва он услышал вместо желанного певучего баритона Анхеля резковатое сопрано домоправительницы:       — Добрый вечер, слушаю…       — Ольга!       — Синьор Родольфо! Чем могу помочь? — похоже, она сняла трубку, продолжая размешивать в кастрюле бешамель — надсадный звон ложки по краю не прекращался и проникал прямо в усталый мозг…       — Позови Анхеля!       — Синьора Анхеля нет дома.       — Как это? Куда же он ушел? Когда?       — За ним пару часов назад заехала синьорина Сонья, и, на случай, если вы позвоните и спросите, велела передать, что повезла синьора Анхеля в Синематеку Марселя, на благотворительную встречу в поддержку пожилых актеров… а потом там же будет показ кино из программы Каннского фестиваля, так что вернется синьор Анхель поздно.       Руди сухо поблагодарил Ольгу, повесил трубку на рычаг, закрыл глаза и прислонился к стене. Во рту снова возникла желчная горечь. Он одновременно испытывал глупую обиду на Сонью — и досаду на самого себя.       «Вот я дурак… Сам же ведь и попросил Солнышко куда-нибудь сводить моего Ангела, пока я тут гребу на галерах!..» — зная обязательность Соньи, он должен был заранее предвидеть, что она перевыполнит план и составит культурную программу на весь уик-энд.       Вот только у Руди на этот уик-энд созрели совсем другие планы…