Не присылай мне роз

ГЛАВА 31. Между небом и землей Утро 4 июля 1989 года Ницца, Мон Борон, вилла «Рыбалка»       — Приведите ослушника! — низкий властный голос Мастера Пуни разнесся по двору виллы, и он с удовлетворением отметил, как двое невольников, стоящих на каменных плитах на коленях, вздрогнули и побледнели.       Подручные Мастера ринулись внутрь дома, и вскоре выволокли оттуда третьего — золотоволосого любимчика Рануччи и редкого гостя в «Священном Трибунале».       Парень отчаянно сопротивлялся, мало того — бранил своих мучителей последними словами, что вызвало у Пуни крайнее удивление и интерес. По словам Гульельмо, такого с Самумом не происходило очень давно, по меньшей мере лет шесть. Склонность к бунту была умело подавлена в нем еще в первые месяцы пребывания в агентстве, и тот, кто ломал его, свое дело знал.       Самум побывал в руках Пуни только трижды, в качестве наказания за проступки, и быстро возвращался к смирению и послушанию вышколенного сабмиссива.       «Откуда они его забрали таким… разболтанным? За пару сессий я это не исправлю точно… и Гульельмо придется раскошелиться, если он хочет, чтобы я лично обломал этого жеребчика по новой…»       — Сюда его! — Пуни указал подручным на плиту прямо перед собой, и они принудили Самума опуститься перед Мастером на колени и нагнуть голову, как требовал рабский этикет.       Гульельмо вышел во двор вслед за ними. Со сложным выражением лица, он остановился за спинами подручных и неотрывно следил, чтобы они не переусердствовали с его золотым мальчиком.       — Это никуда не годится, дотторе. — Мастер покачал головой и уставился на Рануччи сквозь прорези палаческой маски, наводившей проверенный ужас даже на людей, морально готовых к встрече с ним.       — Вы определенно перепутали что-то в своих пилюлях, дотторе. Дали ослушнику стимулятор вместо успокоительного? Ничем иным я не могу объяснить то, что вижу.       Гульельмо хмуро промолчал, зато белокурый раб вскинул глаза на Мастера — и взгляд его был полон не столько страха, сколько чистой концентрированной ненависти…       «Оооо, да тут бунт… настоящий бунт! И такие перемены настали всего за какой-то месяц… Кто же тебя так разбаловал, дружок? Я у тебя это живо выясню, и, будь уверен, верну от бунтарства к прежней покорности!»       — Огласите перед всеми, за какие нарушения и прегрешения ослушник, по имени Анхель Корсини и по прозванию Самум, будет подвергнут наказанию в «Священном Трибунале»!       — За злостное нарушение правил клуба во время пребывания на контракте, за попытку личного звонка клиенту, за ложь куратору, за неповиновение приказам, за грубость и дерзость… — монотонно перечислял Гульельмо, не слишком довольный происходящим, но куда больше обеспокоенный возможными последствиями наказания, чем самими проступками.       — Это тяжкие нарушения, дотторе. По совокупности деяний, именем «Священного Трибунала» я присуждаю этому ослушнику четыре… недели… устрашения! — провозгласил Пуни, в нарочито театральном жесте простирая руку с плетью над головой взбунтовавшегося невольника.       — Негодяй… палач! — выдохнул Анхель и… плюнул под ногу Мастеру, едва не попав на тяжелый армейский ботинок.       На запредельную дерзость Мастер должен был немедленно ответить ударом плети или этого самого ботинка по ребрам зарвавшегося щенка. Увы, Гульельмо едва заметно покачал головой, напоминая Пуни о запрете причинять этому невольнику видимые телесные повреждения. Это существенно осложняло работу, но в то же время давало большой простор для разнообразных экспериментов… время для них придет позже, когда взбрыкнувший жеребчик окажется целиком в его власти.       Сейчас же оскорбление Мастеру нельзя было оставить без немедленного и жестокого ответа.       — Я вижу, кое-кто совсем распустился… и кое о чем позабыл…       Пуни обошел парня и подручных и приблизился к коленопреклоненным товарищам Самума. Относительно этих двоих Гульельмо никаких специальных распоряжений не давал и запретов не накладывал.       У одного из них, Роланда, тоже белокурого и светлокожего юноши, левая рука была уложена в лангетку. Едва Мастер приблизился к нему, парень упал лицом вниз, и дыхание его, став частым и нервным, как у затравленного зверя, подняло в воздух горячую белую пыль.       — Поверните Самума. Пусть видит, кто заплатит за его глупую выходку. —       Пуни дождался исполнения приказания и, убедившись в том, что Самума крепко держат за волосы и не дают опустить взгляд, резко прошелся плетью по голой спине раба. Тот вскрикнул, дернулся и сильнее вжался лицом и руками в плиты.       Тяжелая плеть немедленно взвилась снова и с силой опустилась на плечи второго парня — Ивана, который только и успел, что вскинуть руки и прикрыть голову. На гладкой коже обоих невольников мгновенно вспухли багровые полосы.       Гульельмо со свистом выдохнул и нервно переступил с ноги на ногу, но вмешиваться в процесс воспитания не стал.       Мастер взглянул на Самума:       — Хочешь еще что-то сказать или сделать? Давай же. Они оба немедленно и с готовностью расплатятся за тебя. Так ведь, мальчики?       — Да, Мастер… — не смея поднять голов, в один голос ответили оба юноши.       — Когда-нибудь вы сполна ответите за все, что творите… — с трудом выговорил Анхель, все с той же глухой ненавистью и бессильной злостью, клокотавшей в горле и сочившейся из глаз горькой солью.       Ответ раба был далек от того, чего добивался Пуни. Он сердито взглянул на Гульельмо, связавшего ему руки своим запретом на болезненное и эффективное физическое воздействие. Оставалось использовать словесные угрозы:       — Придется мне получше напомнить тебе, что происходит с теми, кто окончательно выходит из повиновения. — он приблизился к Самуму, взял его жесткими пальцами за горло, склонился к уху, и тихо, почти нежно пообещал:       — Если сейчас не проявишь покорность, то последнее, что увидишь в своей жизни, будет моя специальная киностудия… (1) а последнее, что почувствуешь — гаротту (2), медленно сдавливающую эту прекрасную шею… — жёсткие пальцы Пуни с усилием сдавили напряженные мышцы, безошибочно нащупав бьющуюся под ними сонную артерию — Ты меня понял?       — Да… мастер… — приглушённо ответил отступник, и по тому, как дрогнуло тело под его руками, Пуни понял, что угроза достигла цели. Надо было побыстрее увозить парня, пока сохранялся достигнутый эффект.       Мастер толкнул бунтаря обратно в руки помощников, и коротко скомандовал:       — В машину его!

***

Ночь с 3 на 4 июля 1989 года Валлорис, вилла Руди Колонны       Колонна стоял на деревянном настиле у бассейна и смотрел на розы, светлеющие в густой черноте летней ночи. Помост под ними был усыпан облетевшими лепестками, которые напоминали белые перья, выпавшие из крыльев ангела. В детстве няня, когда хотела пристыдить расшалившегося Руди, так и говорила, указывая на лепестки:       «Смотри, это твой ангел плачет, вот как сильно ты его огорчаешь!»       — Анхель… мой ангел… прости меня… я ошибся… мне нельзя было соглашаться… и пусть бы ты счел меня тираном, но я должен был запереть тебя дома и никуда не отпускать от себя! — Руди сорвал с куста облетающий бутон и глубоко вдохнул: аромат розовых лепестков казался тонким и сладким, но это не был запах Анхеля, одновременно волнующий и родной…       «Хабиби… не казни себя… это я во всем виноват… мне нужно было послушаться тебя, вспомнить, что ты — мой единственный господин, и не нарушать твоей воли…» — отозвался из темноты печальный шепот джинна, еле уловимый в шорохе листьев и неумолчном пении цикад…       Чья-то рука мягко дотронулась до его плеча. Руди обернулся в безумной надежде — но увидел Пепе, старину Пепе, надежного друга, имевшего всего один недостаток: он не был Анхелем.       — Что тебе надо?       — Это не мне надо, а тебе! На-ка, взбодрись… — Пепе протянул ему заботливо скрученную папироску и добавил еще более заботливым тоном доброй мамочки:       — Мясо готово. Пойдем пожрем!       Со стороны патио и правда доносился аппетитный запах правильно зажаренных стейков и бараньего жиго.       — Да. Пойдем. — впервые с вечера воскресенья у Руди появился хоть какой-то интерес к еде, подогретый предыдущей скруткой марихуаны.       С момента расставания с Анхелем он ел непривычно мало и неохотно. Все, что попадало ему в рот, на вкус было не лучше картона. Последний раз он что-то закинул в себя под нажимом Бетты, несколько часов назад, после того, как показал детективу Лорану фото Анхеля из «карточки грума», дал номер медицинской страховки, вписанный в контракт, и повторил указания, где следует начать и когда закончить поиски:       — Обыщите все частные, а если понадобится, то и муниципальные клиники — от Марселя до Монако! Ищите его след везде — и по лабораториям, и по индивидуальным врачам-практикам, даже по домам престарелых! Ищите везде, где есть медперсонал и подходящее для всяких там исследований оборудование! Не считайтесь ни с какими расходами, деньги — это вообще не ваша забота, просто выписывайте чеки, если не хватит наличных…       Детектив был опытным человеком и без возражений слушал, как его учат работать, и только под конец вдохновенной речи Руди спокойно подытожил:       — Будьте уверены, синьор Колонна, если даже молодого человека посадили в субмарину и спрятали на дне залива Ангелов, я все равно отыщу его…       Едва Лоран отбыл, к вилле стала подтягиваться команда Колонны — проверенные матросы с клубных яхт, пересевшие на байки. Возглавлял «морских пиратов» Пепе на огромном трайке, который только и мог вывозить на себе этого медведя гризли. Как обычно, ни одно их собрание, предшествующее дальней поездке и совместной авантюре, не могло обойтись без кока с «Амадеи», Баламута, и его стейков и жаркого — и то, и другое он готовил в совершенстве.       Правда, на сей раз Руди созвал свой пиратский отряд не для обыкновенных пирушки и загула на побережье, а с целью настоящей разведки боем на территории распоясавшихся работорговцев… Пока Лоран будет искать Анхеля по фешенебельным клиникам Ривьеры, он сам и его пираты займутся розысками по другим направлениям…       Приняв всерьез намеки докторишки Рануччи насчет «допущенных нарушений» и возможного «пересмотра условий контракта», и помня, как поступило агентство после смерти Никколо Колонны, Руди не мог исключать, что Самума попытаются по-тихому перепродать другому клиенту. Не менее щедрому, но более лояльному… готовому играть по правилам «Doppia P».       Достоверно знать об этом мог только Рануччи, переставший отвечать на телефонные звонки после утреннего разговора в понедельник.       Вот почему парням была поставлена четкая задача: прочесать Ниццу и окрестности вдоль и поперек и обнаружить, где скрывается мерзкий докторишка. Личный допрос этого скользкого гада, если понадобится — с применением разнообразных средств убеждения и устрашения, должен был привести Руди прямо к Анхелю и ускорить перезаключение контракта.       Колонна принял решение, что не позволит снова навязать себе чужие правила игры — и не уедет из Ниццы без своего возлюбленного.

***

4 июля 1989 года, день Ницца, Мон Борон, вилла «Рыбалка»       Вито пришлось изрядно поплутать по лабиринтам узких улочек Мон Борона, прежде чем он добрался до ворот виллы с немного нелепым названием «Рыбалка». Взглянув на высокий, выше трех метров, глухой забор из серого камня, снабженный камерами наружного слежения, и на тяжелые кованые ворота, похожие на тюремные, Колонна-средний присвистнул:       — Да… эта крепость будет покруче замка Иф! Однако, нет таких дверей, которые не мог бы отпереть универсальный ключ… Вот только кому бы тут всунуть его… — он оглядел каждый выступ в надежде обнаружить звонок или дверной молоток, но не найдя ни того, ни другого, поднял с земли камень и постучал им по железной створке.       С минуту все было тихо — вилла по-прежнему казалась вымершей, но когда Вито постучал снова, включился динамик домофона, вмурованного в кладку и скрытого декоративной панелью. Искаженный помехами мужской голос неприветливо сообщил:       — Частная собственность. Мы ничего не покупаем и не продаем. Уезжайте, месье!       — Эй, я не агент, не коммивояжер! У меня… у меня есть приглашение! — Вито решил на удачу разыграть карту Розамунды, которая пообещала провести его на закрытую вечеринку, но с тех пор на связь с ним так и не вышла.       Ему снова долго не отвечали — то ли рассматривали на мониторе, то ли советовались между собой — а затем тот же голос с тем же дружелюбием ответил:       — Какое приглашение, месье? От кого?       «От кого? Знать бы еще, каким именем тут представляется эта сука… Вряд ли своим собственным…» — Вито пожалел, что вчера в ресторане не дал Розамунде немедленного согласия составить ей компанию. Сказал, что подумает, и тем самым, видимо, отпугнул…       — Выйдите к воротам, и я вам его покажу! — после короткой паузы предложил он бдительному стражу.       — Уезжайте, месье. Мы никого не приглашали и никого не ждем. — треск в домофоне усилился, собеседник явно собирался отключиться.       — Постойте! Как не ждете! Мне дали именно этот адрес! Это же вилла «Рыбалка», так? — отчаянно выкрикнул Вито прямо в механическую морду домофона. Довести попытку до конца все же стоило, хотя он уже чувствовал, что это ложный след. Никакой разнузданной секс-вечеринкой здесь, в спокойном респектабельном районе Ниццы, на сонной вилле богача-мизантропа, и не пахло.       — Да, месье, это вилла «Рыбалка». И все-таки вы ошиблись. Последнее предупреждение: уезжайте, иначе придется вызвать полицию.       — Ладно-ладно, я все понял! Я и впрямь ошибся! Благодарю за гостеприимство! — вложив в последнюю фразу весь запас своего сарказма, Вито в досаде стукнул кулаком по каменной кладке и, развернувшись спиной к воротам, осмотрел улицу. Тишина, ни машин, ни людей, ни даже гуляющих кошек или птиц не было видно. Одни глухие высокие заборы с обеих сторон…       «Если вечеринка не здесь, тогда почему Анхель звонил отсюда? Почему хотел, чтобы Руди его «забрал» — может, он уезжал получать для него приглашение на ту самую вечеринку, получил — и хотел, чтобы они с Руди поехали вместе? Может, брат поэтому и смылся из Марселя, не сказав, куда и насколько… Ах, Альваро, старый маразматик! Какого лысого хрена ты не расспросил подробнее этого ангелочка-вампира, зачем он разыскивает Руди! Стоп… а почему парень вообще звонил тебе, на отцовскую виллу, а не брату на сотовый или в Марсель?»       Куски головоломки никак не складывались в стройную картину.       Вито ощутил раздражение, смешанное с противным тянущим беспокойством за брата, совершенно рехнувшегося на почве страсти. Не желая погружаться еще глубже в это вязкое чувство, он встряхнул головой и снова подверг анализу все имевшиеся в его распоряжении факты:       «Откуда тебе знать, что Анхель не звонил Акуле напрямую? Может, просто не мог дозвониться на сотовый — вот и попросил о помощи Альваро, с которым знаком еще с отцовских времен, и гораздо лучше чем с тобой!»       Эта версия от внутреннего советника показалась Вито очень логичной, поскольку по сотовому номеру брата он и сам дозванивался через раз.       «Тогда получается, что они переговорили позднее и все прекрасно решили насчет вечеринки! Туда и укатили у меня из-под носа… А я, как дурак, решил в детектива поиграть, словно мне больше заняться нечем…»       «В точку!» — ехидно подтвердил догадку внутренний голос. — «А тебя Розамунда туда уже точно не позовет при таком раскладе… может, она и рассчитывала — столкнуть вас на той вечеринке и стравить из-за этого красавчика… а ты отказался, вроде как струсил…»       «Струсил… хотел поехать и поиметь там этого надменного красавца на полную катушку, тайком от брата… но в последний момент струсил…» — от этого признания Вито стало не по себе, до головной боли и спазма внизу живота.       Внутренний дискомфорт захотелось немедленно чем-нибудь утешить, и лучше всего подходила вкусная горячая еда. Ближайшее заведение с отличной неаполитанской пиццей — может быть, лучшей в Ницце — он миновал по пути в Мон Борон, в районе Старого порта.       «Отлично! Заодно разузнаю, берут ли они заказы для той виллы и если да, то переговорю с теми, кто занимается доставкой. Все-таки подозрительное местечко… Неизвестно, что они там прячут на самом деле… Слишком много секретности для обычной виллы…» — успокоив себя этим соображением, делающим его поездку в Ниццу хоть в чем-то оправданной, Вито сел в свой «бугатти» и через несколько минут уже припарковался возле симпатичного заведения «Базилик и мята».

***

Ночь с 4 на 5 июля Приморские Альпы, между Ниццей и Грассом Вилла «Священный трибунал»       По пути на виллу Мастер Пуни не проронил ни слова и даже не смотрел на бунтовщика, брошенного в салон минивэна под ноги подручных. Когда машина прибыла в поместье, скрытое в гуще эвкалиптовой рощи, миновала въездную группу с массивной средневековой аркой и заехала во второй внутренний двор, обнесенный дополнительной оградой, Пуни коротко приказал:       — Вниз его. Во второе подземелье. Подготовить. Не поить. Маска. Стенд номер три. Через час я спущусь и сам начну заниматься им.       — Да, Мастер. Будет исполнено. — ответили помощники неразличимыми голосами. Пуни оставил на них своего подопечного, уверенный в том, что его распоряжения будут в точности исполнены.       В доме ему навстречу ринулось сразу двое личных невольников, выкупленных за большие деньги в бессрочное пользование. Он скинул им на руки свой палаческий наряд и маску, провел ладонями по лицу и бритой голове, влажным от жары, и коротко распорядился:       — Ванну. Ужин. Ты… — рука Мастера тяжело опустилась на склоненную голову одного из рабов, Колумба, и слегка потрепала буйные кудри, — …сегодня мне ассистируешь. К нам пожаловал твой давний приятель, Самум. Ты рад?       — Как вам будет угодно, Мастер. — голос Колумба прозвучал ровно, но ответ запоздал на несколько секунд, и Пуни удовлетворенно кивнул:       — Конечно, ты рад. Представляю, как твой дружок порадуется вашему с ним свиданию…       — Если вы дозволите, Мастер.       — Молодец. — губы Пуни растянулись в хищной усмешке, и он неторопливо направился через холл вглубь апартаментов, где его ждали горячая ванна и накрытый стол.       Оба невольника тенями последовали за господином.

***

      Ровно через час Мастер спустился в прохладную подземную галерею, тускло освещенную бронзовыми лампами, сработанными под горящие факелы. Колумб, одетый в костюм для сессии, сопровождал его по пятам, как верный пёс. Вторая по счету кованая дверь отворилась перед ними.       Подручные стояли у стены, скрестив на груди руки, склонив головы, и в один голос произнесли:       — Все готово, Мастер.       — Ты на сегодня свободен. Ты — нет. Займись пока им. — Пуни подтолкнул Колумба к оставшемуся помощнику.       — Что прикажете, Мастер?       — Сделай из него зеркало Самума.       Взгляд Пуни все это время жадно изучал обнаженного бунтовщика, распятого на деревянной раме станка. Золотые волосы стекали по спине, как шелковый водопад. Глаза Самума скрывала плотная кожаная маска. Полностью блокированное зрение погружало пленника в первородную тьму и обостряло до предела все прочие телесные ощущения.       Мастер приблизился к пленнику и лично проверил крепления широких кожаных браслетов на его запястьях и лодыжках. Обошел сзади, провел пальцами по гладкому прохладному боку, дрогнувшему от прикосновения, точно шкура норовистого жеребчика в предчувствии шпоры… Медленно собрал волосы, скрутил их в плотный узел и стянул фиксатором. Подтянул тонкий шнур и прицепил к фиксатору карабин, а с другого конца шнура, проходящего через пару подвесных блоков, прикрепил груз. Теперь Самум был вынужден держать гордую шею покорно склоненной: любая попытка поднять голову причиняла ему жестокую боль.       — Урок номер один. Голова раба всегда опущена. Взгляд прикован к ногам господина. До тех пор, пока господин не приказал иное. — Пуни положил ладонь на напрягшуюся шею и сдвинул пальцы к затылку, понуждая раба еще больше подчиниться властному жесту. — Ты вспомнил? Отвечай.       Самум издал глухой стон, но ничего не ответил.       — Короткую память надо освежить. — железные пальцы Мастера крепче сжались на затылке пленника, что в несколько раз усилило боль.       — Ана… екрах… (3)       — Что-что? Не расслышал? — губы Пуни приблизились к уху Самума, а свободная рука скользнула вниз по спине до поясницы. Большой палец быстро нащупал и надавил на одну из наиболее болезненных точек, существующих на человеческом теле.       — Повтори!       Новое воздействие исторгло из горла невольника уже не стон, а крик… и мольбу:       — Хватит! Хватит! Перестань!       — Хм… Теперь я понимаю, что ты говоришь, но не слышу правильного ответа. — вместо того, чтобы ослабить нажим, Пуни еще сильнее надавил и на затылок, и на болевую точку. Это снова заставило Самума кричать… Заметив, что из-под повязки текут слезы, Пуни решил, что настал момент к телесной пытке добавить еще одно средство убеждения.       — Колумб! Напомни приятелю, как должен отвечать послушный раб на вопрос господина!       — Да, Мастер… Благодарю за напоминание, Мастер… Я усвоил урок, Мастер…       Подручный как раз закончил пристегивать вторую жертву к такой же конструкции, на которой был распят бунтовщик. В отличие от Самума, Колумб мог видеть все пугающие приготовления и инструменты. И, к полному удовольствию Мастера, уже и сам начал скулить и умолять о пощаде и прощении.       На красивом лице личного раба Пуни ясно читал, насколько тот боится предстоящей сессии — ведь именно ему сполна достанется все то, что Гульельмо запретил применять в отношении Самума… помимо акта сексуального доминирования. Этот акт Пуни намеревался совершить с белокурым строптивцем лично и… безо всякого разрешения.