Не присылай мне роз

ГЛАВА 32. Преисподняя 5 июля 1989 года, раннее утро Приморские Альпы, между Ниццей и Грассом Вилла «Священный трибунал»       Сырой холод подземелья обволакивал измученное тело, ледяными иглами проникал под кожу, пробирался в суставы и мышцы, и к утру стал таким пронзительным, что Анхель почти не чувствовал ни ног в стальных распорках, ни рук, скованных сзади, вокруг железного столба.       Этот узкий столб служил единственной опорой для затекшей спины; шею же удерживал в склоненном положении жесткий ошейник, соединенный короткой цепью с распорками. Перед уходом Пуни затянул его на три четверти, так что можно было более-менее свободно дышать и даже слегка повернуть лицо направо или налево, но малейшая попытка поднять голову вверх усиливала удушье и причиняла боль позвонкам — на внутренней части жуткой конструкции имелись еще и притупленные шипы…       В таких условиях биться, в стремлении избавиться от пут, было равносильно самоубийству, а кричать — совершенно бессмысленно. Анхель знал, что никто не придет на помощь, но каждое его действие или издаваемый звук фиксируется видеокамерой, и чем сильнее станут его мучения, тем больше будет наслаждаться Пуни. Он же не хотел добавлять торжества своему палачу… пусть довольствуется тем, что уже успел натворить.       «Помни, что ты не равен своему телу, плоть — это всего лишь оболочка, глина. И как бы ее ни мяли, ни били, ни истязали, она всего лишь облекает дух… но не ставит ему границы. Ты — это дух, способный уйти из страждущего тела, уйти на время или навсегда, но в любом случае неподвластный истязателям плоти… О том же говорит и ваш пророк Иса (1) — «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих погубить». — на всем протяжении ужасной ночи Анхель вспоминал мудрые слова Эфенди и цеплялся за них, как тонущий за канат; когда же физическая боль становилась нестерпимой, а сердце готово было разорваться от смертной тоски, он представлял себе прекрасное лицо и сильные руки Руди, бережно обнимающие, дающие поддержку, и как будто слышал любимый голос, утешающий и ободряющий его, словно отрока в огненной пещи… (2)

***

      …Голос ангела коснулся слуха наяву, и теплые пальцы погладили заледеневшее плечо:       — Самум… сердце мое… очнись… посмотри на меня, амиго!       Анхель с большим трудом сумел разлепить ресницы, склеенные смесью высохшей спермы, налипших волос и слез, и открыть глаза… рядом с ним сидел на корточках Колумб, старый приятель — даже скорее друг — и держал в руках ключи от оков и теплое влажное полотенце. На полу стояла высокая кружка с водой.       При виде воды, которой он был лишен на протяжении многих часов, Анхель потерял остатки самообладания и дернулся в оковах, в тщетной попытке достать до жидкости, но ошейник так сильно впился ему в горло, что сознание помутилось… и померкло.       …Он не знал, сколько пробыл в обмороке, но когда очнулся, шея, ноги и руки были уже свободны, икры и ступни растерты до покалывания и жжения, а губы смочены водой с легким привкусом соли.       — Воды… умоляю… воды… — прохрипел Анхель, и сейчас же заботливые руки Колумба приподняли его повыше — и поднесли к губам сосуд для питья.       — Не спеши… пей небольшими глотками… — Колумб мягко отстранил дрожащие пальцы Самума от кружки и уверил: — Я принесу еще, как допьешь…       От теплой подсоленной жидкости с привкусом моря Анхелю сразу стало лучше, хотя он чувствовал, что мог бы выпить в несколько раз больше… но сперва нужно было выбраться из гнусного подвала. Судя по ключам от наручников, выданным другу, у него имелись четкие инструкции в отношении узника. И Анхель надеялся, что эти инструкции по крайней мере не ухудшат его положения.       Колумб дотронулся до шеи, где были отчетливо видны вмятины от шипов ошейника:       — Глотать больно?       — Да… немного… — Самум кашлянул и убедился, что наждачное царапанье в трахее, однажды уже поврежденной Пуни в ходе «дисциплинарных мероприятий», ему не померещилось. — Гнусный урод!!!       — В прошлый раз я думал, ты совсем концы отдашь… ты тогда был весь посиневший… — Колумба передернуло от ужасного воспоминания, когда он испугался, что Пуни увлекся и все-таки удавил Самума ошейником.       — Я тоже так думал… — прошептал Анхель и вцепился обеими руками в плечо Кристиана — так звали Колумба по-настоящему, в той жизни, где люди свободны, где истязания — противозаконны, и где его собственное имя звучало иначе… мысль об этой жизни, в которую он мог вернуться, в которую почти уже вернулся, благодаря Руди, и потерял снова из-за своей глупости, мучила Анхеля похуже гаротты и жажды.       «Хабиби… неужели это все… неужели я сдохну здесь и больше никогда тебя не увижу?..» — он помотал головой и схватился за шею, чтобы сдержать приступ рыданий и болезненного кашля, но это ему не удалось.       — Ну-ну… шшшш… ты сейчас совсем развалишься… так здесь нельзя… крепись, амиго… — Колумб прижал его к себе, слегка похлопал по спине и тихо прошептал на ухо:       — Не дашь ему то, чего он хочет, или сломаешься сам, окончательно — и он тебя быстро определит в свои «кинозвезды»… На моей памяти уже четверых удавил и тела приказал сжечь…       — Плотоядная гадина!.. Слуга шайтана!..       — Шшшш! Тише… тише…. молчи! Если не хочешь стать пятым… Я вот не хочу…       — Я тоже не хочу… только не так…       Колумб осекся и сам дал слабину — голос его задрожал:       — Держись, амиго… Я точно не выдержу, если он еще и тебя… ну… ты понял…       — Да… ты прав… нельзя распускаться… — Анхель сделал над собой усилие, кое-как сумел выровнять дыхание и в свою очередь дотронулся до спины Колумба, разукрашенной пунцовыми следами от хлыста и синеватыми кровоподтеками от подвесов:       — О-о… друг мой… как же тебе досталось из-за меня… прости, прости…       — Ты тут ни при чем… не бери в голову. Мне такое от него достается регулярно… и намного сильнее. Это я еще легко отделался, поверь… — Колумб прикрылся своей обычной бравадой, по-честному стараясь не замечать своего болезненного состояния, лишь отчасти приглушенного обезболивающим.       Сейчас все его силы были отданы другу, которому было намного хуже:       — Мне приказано тебя отвести в ванну… и сделать массаж… идем же… А ну давай… встать сможешь?       — Да, смогу… — Анхель, стараясь слишком сильно не нажимать на изувеченные плечи Колумба, заставил себя подняться.       — Ноги уже чувствуешь?       — Да… — ноги он чувствовал, несмотря на несколько часов, проведенных в распорках, но это не слишком облегчало состояние. В его теле болела каждая мышца, и все болело внутри, но на коже не было ни единой царапины или ссадины.       Пуни прекрасно знал свое дело и формально сдержал обещание, данное Гульельмо: никаких внешних повреждений, никаких непоправимых увечий или серьезных травм.

***

Несколько часов спустя       — Рануччи, ты сукин сын! Какого дьявола ты мне сразу не сказал, что у меня нет месяца на воспитательную работу, а парня должны забрать на днях?       — Мои мотивы не имеют к тебе прямого отношения и не должны тебя волновать…       — Нет, блядь, должны! Ты выставил меня идиотом перед всем своим персоналом и теми двумя ушлепками, которые слышали, что я пообещал третьему четыре недели «Трибунала»! Четыре! А теперь что? Пара дней для острастки, участие в гребаном шоу — и назад, под крылышко щедрого клиента, который совершенно его распустил? Да так у тебя скоро все жеребцы разбегутся кто куда! Ты в своем уме? Те, кому ты регулярно отсасываешь, хоть в курсе всей этой твоей херовой импровизации? — Пуни, не стесняясь в выражениях, орал в трубку на куратора Самума.       — В курсе, в курсе. Потому я тебя и предупредил, чтоб не вздумал с ним развлекаться по полной программе, как ты любишь! — не повышая тона, но внутренне кипя ничуть не меньше самого Мастера, ответил Гульельмо. — Смотри мне, Самум должен успеть полностью очухаться после твоих воспитательных мер и самого шоу — максимум за пару дней!       — За пару дней? Чего захотел! Может, еще за пару часов? — сарказмом в голосе Пуни можно было травить слизняков в саду.       — Да! Лучше бы за пару часов!       — Ничего не могу гарантировать, если ты не дашь мне неделю!       — Какую неделю! Ах ты, кретин! Ты что уже успел сделать с ним, ублюдок ебанутый? — потеряв терпение и вконец перепугавшись, заорал Рануччи. — У него руки-ноги целы хотя бы?!       — Что сделал, то сделал! Переломов нет, успокойся!       — Успокойся?! Да я с понедельника вынужден бегать от вип-клиента, которому так припекает без Самума, что он засадит по самые гланды любому, кто встанет между ним и этим мальчишкой! И я категорически не хочу, чтобы он сделал это со мной!       — Ну тогда поведайте мне, дотторе, кто из ваших верхних оказался таким идиотом, что выдернул для участия в моем шоу парня, уже связанного люксовым контрактом? Что, кому-то из боссов так не терпелось подержаться за его золотой член? Другого свободного не нашлось в распоряжении?       — Распоряжение пришло от дочери Маркизы. Думаешь, я мог ей отказать?       — А… соболезную… Она будет самолично, значит…       — Да! И будет вовсе не для того, чтобы любоваться на измочаленный тобой полутруп! Оххх, я задницей чувствовал, что не надо мне отправлять Самума к тебе на сутки раньше срока!       — Раньше надо было о своем сморщенном седалище беспокоиться! И о его золотой заднице тоже! Или ты полагаешь, что можешь бросить цыпленка голодному крокодилу и получить его обратно целым и невредимым? — Пуни жестом подозвал к себе Колумба, минутой раньше вошедшего в кабинет, и, прикрыв трубку ладонью, спросил:       — Ты все сделал, как я велел?       — Да, Мастер.       — Как он сейчас?       — Согрелся и спит.       Пуни кивнул и вернулся к беседе с Рануччи. Тот продолжал засыпать его вопросами и скрытыми угрозами:       — Так насколько все плохо с Самумом — по десятибалльной шкале? Он в состоянии будет порадовать Метрессу стойкой эрекцией? Или нам с тобой самолично придется ублажать эту нимфоманку, потому что жеребца ты вывел из строя!..       — Успокойся, Рануччи! К началу шоу он будет в порядке, никто ничего не заподозрит! И Метресса получит, чего желает, согласно программе! — пообещал Пуни, хотя вовсе не испытывал уверенности, что за несколько часов, оставшихся до вечеринки, сможет обеспечить нужный результат.       Распрощавшись с Рануччи, он первым делом провел тщательную ревизию особой секции потайного сейфа, где хранились разнообразные препараты и стимуляторы…

***

Ночь с 5 на 6 июля 1989 года Ницца, порт Лимпия Борт яхты «Нептун»       Вернувшись на яхту за полночь, после очередного прочесывания Ниццы вдоль и поперек, в бесполезных пока что поисках исчезнувшего Гульельмо, Руди отказался от предложенного ужина, но выпил в компании Пепе два здоровенных кофейника с крепким мокко и потом еще долго курил кальян в полном одиночестве. К табачной смеси был добавлен марокканский гашиш — и хотя хор осуждающих голосов в голове прочел Колонне целую лекцию о вреде подобных стимуляторов нервной системы, иначе было не продержаться.       Сиреневая темнота летней ночи, полная плеска морской воды о борт, поскрипывания корабельной оснастки, тоскливых жалоб ветра и отголосков бурной ночной жизни, доносящихся с берега, казалась оглушительно громкой.       Истерзанный вынужденным бездействием и бесплодным ожиданием, Руди не мог найти покоя и заснул только под самое утро, когда небо начало неудержимо светлеть, и над восточной линией горизонта разлилась холодная малиновая кровь. Он провалился в глубины сна, словно в царство Аида, и его немедленно обступили тени…       Черные тени в длинных плащах с капюшонами окружали его со всех сторон. Безмолвные холодные маски, скрывающие живые лица, то надвигались, то отступали; руки, затянутые в красные бархатные перчатки, делали завлекающие жесты и манили, манили куда-то за собой…       Руди вошел в зеркальный лабиринт и увидел во множестве отражений себя самого — облаченным в такой же темный балахон-домино. Зрение ограничивали прорези маски. Белая и гладкая, как череп, маска скрывала все лицо и мешала дышать. Дурманящие цветочные и дымные древесные ароматы, с примесью ладана, плыли в воздухе, горячем и сухом, как в пустыне…       Босые ступни в то же время ощущали могильный холод каменных плит…       Толпа в плащах по-прежнему влекла Руди за собой, сквозь новые бесчисленные коридоры, распахнутые двери, анфиладу комнат с шелестящими занавесями, освещенных десятками желтых и черных свечей. По мере приближения к цели, едва слышный шепот масок превращался в глухой ропот и взволнованные возгласы, повторяющие на все лады:       »…где же он… где ангел… дайте его нам… мы хотим познать его… познать и поработить… искусить, соблазнить, разорвать на части… дайте чистого ангела сюда… мы жаждем… отдайте его нам…»       Последние двери под каменной аркой тоже распахнулись сами, как по волшебству, и Руди оказался в просторном помещении, с мраморными колоннами и сводчатым потолком, похожем на зал для траурных церемоний. Зловещее место было до отказа заполнено все теми же тенями в плащах, но теперь их плащи сделались алыми, а маски отливали тусклым золотом…       — Кто вы такие? Что это за место? — никто не отвечал на его вопросы.              Руди попытался сорвать маску с ближайшей к нему фигуры, но едва притронулся к ней, как фигура распалась, обратилась в ничто. Плащ упал к ногам Руди, маска же — обыкновенная венецианская баута — осталась в его руке… Тогда он попытался сорвать свою маску, в надежде освободиться от духоты и помехи, сужающей поле зрения. Но маска как будто приросла к лицу, приклеилась намертво… а фигуры, что все так же теснились вокруг, ответили на его бесплодную попытку злорадным смехом…       — Уроды проклятые! — Руди бросился на толпу, намереваясь посрывать все эти чертовы личины и найти хоть одного живого человека под ними. Маски шарахнулись в стороны, как вспугнутые летучие мыши… и в этот миг раздался глухой рокот барабанов и протяжные звуки, извлекаемые чьими-то могучими легкими из гигантских медных труб…       — Любезные гости! Сегодня мы представляем вам мистерию «Ангел в преисподней»… — громогласно объявил мужской голос, такой же низкий, как трубы.       Немедленно потеряв всякий интерес к Руди, маски в плащах взволнованно зашептались друг с другом и развернулись к центру зала.       Родольфо не хотелось смотреть туда — ему стало страшно до холодной рези в животе, но он все-таки взглянул…       Посередине помещения был воздвигнут черно-красный помост, схожий с местом публичных казней. Сверху на нем возвышалась какая-то кубическая конструкция, закрытая белым полотном. Ее стерегли две демоницы, с ярко-алыми рогами, затянутые в облегающие черные блестящие костюмы. Длинные заостренные на концах хвосты шевелились, как змеи, а глаза демониц, подведенные черным, в полумраке светились красным, словно и правда принадлежали не женщинам в карнавальных нарядах, а подлинным порождениям ада.       Высокая фигура в костюме Чумного Доктора выступила из полумрака и, по-дирижерски взмахнув руками, провозгласила на весь зал:       — Именем Вельзевула, Астарота и Люцифера — владык Инферно, триумвирата Преисподней, мы начинаем сегодняшнее представление! Покажите нам посланника небес! Мы предадим его собственному суду!       — Мы повинуемся тебе, о Асмодей, распорядитель наслаждений! — демоницы с леденящим кровь хохотом ринулись к конструкции на помосте и сорвали с нее белые полосы ткани — словно то были ангельские крылья… Жадным взорам публики предстала железная клетка, внутри которой находился скованный цепями и раздетый донага молодой и очень красивый мужчина с роскошными золотыми волосами…       — Анхель! — выкрикнул Руди, но маска на лице вдруг потекла, превратилась в горячий воск и залепила ему рот. Звук его голоса потонул в возбужденном хоре фигур, разом подавшихся поближе к помосту и потянувших красные руки к ангелу…       — Нет-нет-нет… это сон… ночной кошмар… это не может быть правдой… — Руди крепко зажмурил глаза и пребольно ущипнул себя за руку, в надежде вынырнуть из вязкого кошмара и проснуться. Проверенные способы не сработали… ничего не поменялось, картинка стала только ярче, плотнее.       По краям зала вспыхнули огромные чаши с адским огнем. Кроваво-красные и оранжевые отблески затанцевали по золотым кудрям и обнаженному телу, обвитому черными цепями, точно голодными змеями.       Демоницы ворвались в клетку: пробуждая небесного посланника от оцепенения, их острые когти заскользили по его груди, по спине и бедрам, так что на коже оставались кровоточащие полосы…       Ангел вскинул голову, рванулся всем телом, словно желал порвать путы, а толпа, задыхаясь от восторга и необузданной жажды, уже заливала помост и рвалась в клетку. Демоницы достали огненные бичи и принялись щедро раздавать удары, отгоняя особо нетерпеливых и наглых, когда трубы вновь хрипло взревели, возвещая появление нового действующего лица мистерии.       На помосте откуда-то возник необычайно красивый молодой человек, золотисто-смуглый, с темными кудрями и с огромными крыльями. Его тоже можно было бы принять за ангела — но хозяина Преисподней обличали завитые рога и черный цвет крыльев. Одним властным жестом он разогнал похотливую толпу масок. Демоницы пали перед ним на колени, обвили хвостами его ступни и принялись лизать длинными языками бедра и крупный стоящий член.       Не обращая внимания на прислужниц, демон повернулся к Анхелю, приблизился к нему вплотную, прижался бедрами к бедрам, схватил в объятия, вовлек в жадный и страстный поцелуй… и страсть демона не осталась без ответа. Ангел, с которого спали оковы, сам обвил демона руками — и принялся ласкать его с упоением любовника.       Руди накрыло кипящей волной гнева при виде столь кощунственного и развратного акта… Он задохнулся от боли — сердце едва не взорвалось в груди. Тогда Руди принялся рвать на себе проклятый балахон, но куски ткани, как отравленный плащ Геракла, отделялись вместе с кусками его собственной горящей кожи…       Отвратительная сцена соития ангела с демоном завертелась перед глазами и… на миг все померкло, утонуло в глубоком мраке. Когда же к нему вновь вернулась способность видеть, картина поменялась.       Теперь Руди сам оказался лежащим на помосте, со скованными руками и ногами, и полностью голым.       Нагое тело, опрокинутое навзничь на каменную алтарную плиту, было открыто всем взорам и доступно любым прикосновениям. Руди напряг все мышцы и дернулся, пытаясь освободиться, но демоницы, стерегущие его с двух сторон, лишь издевательски захохотали и пообещали:       — Сейчас ты встретишься с Госпожой Лилит! — когтистые пальцы вцепились в член и начали гладить и ласкать его, побуждая наполниться кровью и распрямиться.       Едва это произошло, как помосте появилась еще одна обитательница Преисподней, в роскошном ярко-алом платье и лаковых сапогах на высоченных каблуках. Лицо этой новой демоницы полностью скрывала черная кожаная маска, зато грудь с торчащими подкрашенными сосками была выставлена на всеобщее обозрение.       Гнусная тварь склонилась к самому его лицу, обдавая душным и сладким запахом туберозы, (3) злобно усмехнулась и торжествующе заявила:       — Теперь ты мой… Я трахну тебя и выжму досуха твои яйца!       Руди ощутил, как наяву, что демоница оседлала его бедра, острыми коленями стиснула бока, и заставила член полностью погрузиться в свое горячее и голодное нутро…       — Аааааа! Vade retro! Отъебись, сука!       — Очнись… очнись же! — тяжелая ладонь чувствительно хлопнула Руди по одной щеке, потом по другой. В нос ударил плотный и сладкий одеколонный аромат, с примесью туберозы…       Колонна вздрогнул и, еще толком не придя в себя, замахнулся в ответ. Руку его ловко перехватили и вернули в прежнее положение:       — Не надо так!       Руди открыл глаза и увидел склонившегося над ним Пепе.       — Идиот… ты мне чуть челюсть не сломал своей лапищей…       — Сам идиот… — беззлобно проворчал Пепе. — Ты орал во сне, я тебя будил…       — Ну спасибо… — Родольфо наконец-то полностью проснулся и обнаружил себя лежащим в шезлонге на кормовой палубе. На холодном ветру, подувшем под утро с гор, тело застыло и закоченело так, что требовался горячий душ, чтобы вернуть ему чувствительность и подвижность.       Плед, во сне игравший роль того самого отравленного плаща, с которым он безуспешно сражался, оказался обмотанным вокруг шеи. Член же стоял колом и противно ныл, словно на него и впрямь только что насаживалась размалеванная тварь из кошмара.       — Тебе тут звонил Пако. До него дошло, что ты кое-кого ищешь, и он сам объявился.       — Так… и что сказал?       — Что может сдать тебе нору этого ублюдка, Гульельмо, в любой момент… но не даром. Я ему пообещал от твоего имени три тыщи, но он просит пять.       — Да уж, этот сукин сын своего не упустит… — Руди со второй попытки выбрался из шезлонга, утвердился на ногах, поправил член в штанах и грубо выругался:       — Вот же ебаный стыд… и приснится же такое… — видеоклип со сценами из недавнего порнографического кошмара замелькал перед глазами на ускоренной перемотке… это было так мерзко, что он пошатнулся и едва не сблевал себе под ноги.       — О-па, о-па, аккуратнее! — воскликнул Пепе. — Мики только что отдраил палубу, так что давай, топай в гальюн!       — Бляяяядь… да чтоб я еще хоть раз покурил этакую дрянь… — Руди сам пошлепал себя по щекам и потер уши, больше всего желая прогнать из-под свода черепа остатки забористой дури.       — Марокканский гаш, чистейший! — обиделся Пепе. — И смешан в нужной пропорции… а что тебе с него кошмары снились и вот, гляжу, с утра поплохело — так это потому, что ты ешь как канарейка!       — Кончай мне тут лекции по биологии читать… У меня и без этого сейчас черепушка треснет…       — Намутить тебе аспирин или чего-нибудь этакого от похмелья?       — Намути… и принеси в салон. Я скоро туда приду, а ты пока сам набери Пако, подтверди, что я все ему оплачу, только пусть не ломается и уже даст парням нужный адрес… А они пусть берут Рануччи тепленьким и тащат сюда.       — А ну как он в полицию звонить начнет? Кричать «караул», мамочку звать?       — Не начнет. За это я тебе ручаюсь… Да хоть бы и начал, ты знаешь, что делать в таком случае!       — Ну тогда сделаем все в лучшем виде, патрон! — хмыкнул Пепе и залихватски козырнул:       — Ты и посрать не успеешь, как этот Гуль-буль-буль окажется в полном твоем распоряжении… Цемент и тазик я уже, кстати, прикупил.       Руди отмахнулся от шуточек капитана — сейчас было не до них — и пошел приводить себя в порядок; содрогаясь от гадливости, он вспоминал свой страшный сон и не мог отделаться от мысли, что все, происходившее в нем, могло бы оказаться правдой…