Не присылай мне роз

ГЛАВА 33. Возвращение к жизни 6 июля 1989 года Ницца, Сен-Панкрас-Пессикар — порт Лимпия Борт яхты «Нептун»       — Эльмо! Эльмо! — раздался снизу дребезжащий голос матери.       — Да, мамуля? — сонно ответил Гульельмо из гостевой спальни.       — Тебя тут спрашивают какие-то молодые люди! Что мне им сказать? Ты выйдешь?       «Вот дерьмо, маман! Старая маразматичка! Опять забыла принять чертовы ноотропы для памяти!»       Рануччи, очень скверно спавший этой ночью, подскочил с кровати и осторожно выглянул в окно. Узрев прямо под дверями малоэтажного кондоминиума нескольких здоровенных парней в кожаных куртках, сидящих верхом на черных байках, Гульельмо живо смекнул, кто это такие:       — Ууууу… Нашел меня все-таки, похотливый бык! — прошептал он, стиснув занавеску вспотевшей рукой, и ощутил самый натуральный приступ паники.       Заметавшись по комнатке в одних кальсонах, доктор лихорадочно соображал, получится ли у него сбежать из квартиры матери через крышу, если подняться по пожарной лестнице… И с отчаянием обреченного понял, что даже если решится на такой подвиг, то крепкие парни — явно из матросни — немедленно нагонят и схватят его. А показаться перед соседями в нижнем белье и помятым, и потом еще в таком виде ехать через всю Ниццу, никак не входило в его планы.       Затем его посетила не менее трусливая мысль — позвонить на виллу «Рыбалка» и вызвать на подмогу охранников. Но если вмешать в разбирательство с клиентом тех парней, то они уж точно доложат обо всем своему капо, а тот донесет выше — и тогда по душу Рануччи приедут уже совершенно другие люди.       От такой перспективы Гульельмо испытал резкую боль в животе и тут же отмел саму возможность взывать о помощи там, где обязан был справиться самостоятельно.       «Так… Спокойно… Спокойно, дружище… Ты ведь ни в чем не виновен, ты честно предупредил этого бешеного Колонну о сроках… И теперь должен только ещё раз проявить твердость, твердость и выдержку…» — под этот самогипноз Гульельмо прекратил бестолковую беготню, сделал несколько упражнений из курса дыхательной гимнастики, покрутил руками и ногами в разные стороны — и кое-как успокоившись овладел своим страхом.       «Ладно… ладно… чего я так разволновался, ну не убьет же он меня взаправду! Колонна не бандит, он деловой человек, из приличной семьи… а я… что я? Я только исполнял приказ… и плевать, что там потом скажет дочка Маркизы… пусть сама разбирается с Колонной, это был ее каприз в конце концов!»       Рануччи высунулся за дверь и крикнул глуховатой матери:       — Передай им, что я одеваюсь… и выйду через пятнадцать минут! Пусть пока отгонят свои чертовы драндулеты от наших ворот! Здесь им не парковка!       — Что? Эльмо, повтори последнее, что ты сказал? Я не расслышала!       «Глухая тетеря!» — обожаемая мать, день ото дня все больше терявшая слух и представление о порядке, в который раз вызвала у него приступ горечи и острого раздражения.       — А, ладно! Скажи, что я скоро выйду! — на ходу разыскивая носки, брюки поприличнее и свежую рубашку, Рануччи уже начал обмозговывать предстоящую непростую беседу с Родольфо Колонной и строить план защиты своей задницы…

***

      С момента, как парни с веселым гиканьем укатили на байках ловить Рануччи, прошло чуть больше часа. За этот срок Руди окончательно пришел в себя, выпил крепкий кофе и даже что-то съел из того, что наготовил на всю команду заботливый Баламут.       Зная взрывной характер патрона и друга, Пепе на свой манер решил позаботиться о нем в обеих ипостасях, и предложил:       — Давай я тебе заряжу ещё косячок для спокойствия. А то ты этого мудака размажешь по палубе прежде, чем он тебе успеет «здрасьте» сказать…       — Нет, если я буду спокоен, как индийская корова, этот ублюдок будет и дальше думать, что может мне яйца выкручивать и врать в лицо! Мне одного раза хватило, благодарю покорно!       — Окей, окей… Ну а я, пожалуй, курну. А то ты ж его мне поручишь топить… а у меня ж тоже нервы… — флегматично заметил Пепе, и Руди тут же заржал, как конь:       — Кончай меня смешить, чертов садюга! У меня башка все еще тяжелая, и живот болит!       — Да уж лучше смейся, чем сидеть с таким смурным видом, что впору панихиду заказывать!       Руди слегка покоробила похоронная шуточка, он набрал в грудь воздуха, чтобы окоротить расшалившегося приятеля, но не успел: до его слуха донеслось знакомое рычание мощного движка. Так рычать умел только заслуженный «немец», принадлежащий Мики… он и въехал на набережную первым, во главе кавалькады мотоциклов.       Почетный эскорт, которого не постыдился бы и президент Республики, окружал в каре вовсе не правительственный лимузин, а скромный серый ситроен — этакую рухлядь стоило сдать в утиль лет пять назад.       Через пару минут Рануччи, одетый под стать своей невзрачной машине — в потрепанный серый костюмчик, поднялся на борт «Нептуна» в сопровождении пиратов. Его тут же провели в кают-компанию, где ждал Родольфо Колонна.       Руди встретил появление доктора недружелюбным взглядом, руки не подал, но все же не стал сходу делать то, о чем так мечтал. Вместо того, чтобы сразу скинуть ублюдка в грязную воду гавани, предложил присесть на диван — учтиво и сухо:       — Располагайтесь. Нам предстоит решить очень важный вопрос…       — Благодарю, синьор Колонна! — Рануччи уселся и зажал ладони между коленей, скрывая дрожь. — Признаться, вы избрали довольно эксцентричный способ заставить меня ускорить нашу встречу… Я планировал повидаться с вами, но не ранее понедельника.       Ярость Родольфо вскипела и забурлила, как смола в адском котле, едва проклятый докторишка опять вздумал затеять свою ублюдочную игру. Он резко подался вперед, впился в Рануччи свирепым взглядом и, отбросив всякую напускную любезность, зарычал:       — Ты, тварь, позволяешь себе игнорировать мои звонки три дня подряд! Вынуждаешь оторваться от дел, чтобы нанести сюда личный визит! И что же? Контора закрыта, телефон молчит, а время идет впустую! Мое терпение на пределе! Где мой парень?       — А… а… а… он… он… — залепетал Гульельмо, мгновенно утратив остатки уверенности и самообладания. В этот миг ему очень хотелось стать маленьким, превратиться в жучка или червячка, в любую мошку, способную забиться в трещинку на штукатурке — и вообще оказаться где угодно, но как можно дальше от Родольфо Колонны с налитыми кровью глазами.       — Что? Будешь в глаза мне врать, что парень лечит нервишки в «Сан Вивиан»?! Или принимает спа-процедуры и делает эпиляцию задницы в «Бруссей»? Или попивает мартини в люксе «Негреско»? Так вот, ублюдок! Мне известно, что пациента по имени Анхель Корсини нет ни в одной из долбанных клиник Ривьеры! И ни одна из лабораторий еще не получала никаких его сраных анализов! Вопрос: где он прямо сейчас? Что вы, ебаные скоты, сделали с парнем, за которого я уже отдал почти полмиллиона франков? И готов отвалить за него вашей задроченной конторе еще полтора миллиона! Наличными!       — Я… я… я… не… это не я! Не я, си… си. синьор Колонна! Это не мое было решение!..       — Какое, к дьяволу, решение?! Что вы, ублюдки, сделали с моим ангелом? — от ужаса внутренности Руди скрутило жестким спазмом, но он подавил всякое проявление страха или слабости и рявкнул в сторону дверей:       — Пепе!       — Да, патрон? У меня все уже приготовлено! — в проеме немедленно нарисовался гориллоподобный великан и продемонстрировал тазик в одной руке, а в другой — мешок с цементом быстрозастывающей марки…       Увидев этого Кинг-Конга с орудиями немилосердной мафиозной казни, Гульельмо затрясся, как эпилептик, и застучал зубами…       — Приступай! — свирепо приказал Колонна. Он второй раз в жизни чувствовал такую ярость, что без раздумий готов был отправить ублюдка на тот свет…       Пепе надвинулся на Рануччи и флегматично спросил:       — Ну что, дотторе, ботиночки будешь снимать или прямо так залью? Дорогие, поди?       — Н-н-нееет, н-н-неееет, н-нееет!!! — заверещал Гульельмо, теперь уже точно уверенный, что настал его последний час, и замахал руками, в напрасной попытке отогнать страшного великана!       — Ну нет так нет… Не снимай. — гигант бросил таз к ногам доктора и, разорвав плотную бумагу пакета, как фантик, щедро сыпанул цемента на дно. — Эй, парни, тащите сюда воду и чем это говно перемешать! А, ну и канат тоже, а то клиент уже нервничает.       — А кляп? — деловито спросил кто-то с палубы.       — И кляп.       Рануччи, повинуясь инстинкту самосохранения, принял единственно возможное в данной ситуации решение, способное хоть как-то облегчить его участь. Скатившись с дивана, упал на колени, пополз к Родольфо, с громкими стонами и рыданиями обхватил его ноги, и, заикаясь, заголосил:       — Синьор К-к-колонна! Синьор К-к-колонна! Умоляю! П-п-пощадите меня… Я н-н-не виноват! Это все Метресса! Дочь Маркизы… это был ее п-п-приказ! Она захотела с-с-свидания с Самумом, я был п-п-против, но я не решаю, я нич-ч-чего не смог с-с-сделать! П-п-пришлось отправить вашего м-м-мальчика в один зак-закрытый к-к-клуб… для уч-ч-частия в в-в-вип-ш-ш-шоу… но он ск-к-коро будет у вас! К-к-клянусь! Умоляю, п-п-пощадите! Если вы м-м-меня сейчас у-у-убьете, вам н-н-никогда его не отыскать с-с-самому!       — Где и когда состоится это чертово шоу? — Руди похолодел, вспомнив свой яркий и отвратительно-натуралистичный сон. — Адрес! Пароль! Быстро!       «Если они заставят Анхеля участвовать в подобной мерзости, я сам им устрою вип-шоу! Всех в цемент закатаю и отправлю лангустов развлекать на дно залива Ангелов!»       — Оно… оно уже б-б-было! — прорыдал Гульельмо.       — Что ты сказал сейчас, тварь?!!! — взревел Колонна и, схватив негодяя за горло, заставил задрать лицо вверх.       Гульельмо рвано всхрапнул, зажмурился, вцепился обеими руками в локоть Родольфо и, по-прежнему заикаясь, затараторил:       — Т-т-т-телефон! Я с-с-ам п-п-позвоню и расп-п-поряжусь, чтобы Анхеля п-п-п-ривезли к вам п-п-прямо с-с-сейчас! Но… но если т-т-там что-то зап-п-подозрят, то могут не отдать его, п-п-поэтому вы… вы д-д-должны п-п-поверить мне… и п-п-пообещать, что с-с-сохраните мне жизнь!       — Ах ты, гнида! — тяжелая ладонь Пепе опустилась на загривок Рануччи и вздернула его вверх, как тряпичную куклу. — Условия он будет ставить патрону, ишь! Тебе задали вопрос — где? Адрес живо выкладывай!       — Подожди, Пепе! — Руди, едва подавивший новый приступ тошноты, сделал властный жест в сторону помощника. — Отпусти его.       — Как скажете, патрон.       — Принесите ему трубку! Пусть исправляет, что натворил!       Пепе с гримасой отвращения толкнул Гульельмо обратно на диван:       — Живи пока, скользкая мразота… — и встал над ним, сложив могучие ручищи, как ифрит (1), в готовности исполнить любое приказание Колонны.       Другой помощник тут же принес радиотрубку и сунул ее в трясущиеся руки Рануччи, но тот, вместо того, чтобы набирать нужный номер, проблеял:       — Синьор Родольфо… обещайте, что отп-п-п-пустите меня… что не убьете п-п-после того, к-к-как я выполню в-в-ваше т-т-требование! У меня есть ст-т-тарая мать… она б-б-больна… у нее нет никого, к-к-кроме меня!       — Мать? Таких мерзавцев, как ты, находят в навозных кучах! — Родольфо скривился, подавил приступ гадливой жалости и холодно отчеканил свое условие:       — Даю слово Родольфо Колонны, что отпущу тебя восвояси, если через час, самое большее — через два, здесь будет сидеть Анхель, живой и здоровый. Давай, звони, ты достаточно искусен в том, чтобы изворачиваться и лгать по телефону. Твое время пошло.

***

6 июля 1989 года Приморские Альпы, между Ниццей и Грассом, вилла «Священный Трибунал»       Шоу закончилось около четырех утра, но невольников, принимавших участие в представлении, отпустили спать только в шесть, после вип-завтрака — отдельного удовольствия для самых важных гостей. Молодым и красивым парням была отведена роль ручных леопардов, что сидели у ног вельмож и дам, прячущих лица за венецианскими масками или плотными вуалями — и получали из их рук кусочки изысканных лакомств… правда, в благодарность за угощение «леопардам» приходилось обсасывать пальцы и лизать другие подставленные части тела. И это не всегда оказывалась ладонь…       В процессе «кормления зверюшек» Анхель настолько плохо справлялся со своей задачей, что вызвал недовольство Женщины в Красном, не отпускавшей его от себя несколько часов, с самого начала шоу… Когда она раздвинула перед ним стройные ноги и дернула за цепь, пристегнутую к ошейнику, понукая удовлетворить ее похоть, Самум сперва покорился. Но едва его нос уловил уже знакомый запах, внушающий отвращение, как он дернулся из-под ее юбок и его вывернуло желчью.       — Ах ты, поросенок! Ты мне все платье перепачкал, гаденыш! — дамочка пребольно отхлестала Самума по щекам и капризно воскликнула:       — Мастер Пуни! Подойдите немедленно! Взгляните, что наделал этот гадкий котик!       Мастер немедленно оказался рядом, рассыпался в извинениях, ухватил «леопарда» за цепь, отволок в сторону и пригрозил:       — А ну живо соберись, или забудь о том, что я тебе сказал утром! Госпожа должна остаться тобой полностью довольна! Или я сам доложу твоим верхним, в чем ты успел провиниться, и тогда не видать тебе перезаключения контракта! Останешься здесь, со мной, пока у кур зубы не вырастут! Ты меня понял?       — Да, мастер… — еле слышно и хрипло выдавил Анхель.       — На, засунь под язык и не вздумай больше блевать! — Пуни силой впихнул в губы Самума круглую зеленую пастилку с горьким вкусом, небрежно потрепал по волосам и, подобострастно взглянув на Метрессу, уверил ее:       — Теперь все будет в порядке, госпожа! Больше такого не повторится, обещаю! Самум еще не успел как следует прийти в себя от особо требовательного клиента, надеюсь, вы будете снисходительны к бедняжке!       Женщина в Красном засмеялась и сменила гнев на милость — сама принялась ласкать и наглаживать невольника, говорить комплименты его мужским достоинствам и поить сладким шампанским.       Анхель же мечтал, чтобы какой-нибудь заезжий чародей на минуту, всего только на минуту превратил его в настоящего леопарда — или хотя бы в барханную кошку… о, тогда он использовал бы когти и клыки, чтобы забрызгать платье Метрессы жидкостью красного цвета...       Наконец, пиршество подошло к финалу, и подручные Пуни, вооружившись хлыстами и ремнями, погнали «леопардов» в «зверинец».       Он помещался в западном крыле виллы, в полуподвальном этаже, где узкие окна в приямках были забраны частыми решетками, и представлял собой подобие школьного дортуара. Здесь была уборная, умывальник, душевая, и широкие двухместные кровати, забранные атласными балдахинами. Достаточно было опустить занавески с четырех сторон, чтобы оказаться в отдельном маленьком «люксе»…       Так проявлялась дьявольская изобретательность Пуни — держа невольников в жесткой узде и постоянном страхе, он, тем не менее, давал им немного личного пространства в часы отдыха, и поощрял (в разумных границах) привязанность молодых людей друг к другу. Совместный сон и возможность хоть ненадолго скрыться от внешнего мира за атласными занавесками воспринимались узниками «Трибунала» как ценнейшая привилегия… а Пуни получал еще один действенный инструмент для управления и обуздания непокорных.       Некоторое время назад Колумб остался без пары — и Мастер милостиво позволил Анхелю разделить с ним ложе, на то время, что ему предстояло пробыть в «Трибунале». Анхель согласился без сопротивления, поскольку Колумб был его давним приятелем, вызывал симпатию, и это чувство было полностью взаимным. В другой ситуации — и пока сердце Самума было свободно — из дружбы могло бы родиться и нечто большее… но они с Колумбом и прежде виделись редко и всегда в таких обстоятельствах, что менее всего располагали к романтике.       Сегодня же, после пыток в подвале, и последующего изнурительного «праздника», больше похожего на шабаш или сатанинскую оргию, оба ощущали себя настолько выжатыми, что пределом обоюдной нежности было смазывание синяков и ссадин, с последующим крепким сном бок о бок.       Во сне Анхель видел прекрасный сад, с изумрудно-зеленой мягкой травой, звенящими ручьями с водой свежей и прозрачной, как хрусталь, цветущими апельсиновыми и персиковыми деревьями, клумбами цветов и буйными зарослями…       В этом царстве вечного лета, среди ярких красок и благоухающих ароматов, Руди был рядом с ним, обнимал сильными руками и покрывал жаркими поцелуями, и шептал о своей любви, давал сотни страстных обещаний… Анхель не оставался в долгу и дарил своему возлюбленному не менее страстные ласки и клятвы...       Кто-то распахнул балдахин и грубо встряхнул Самума за плечо, вырывая из грёзы, но он не хотел просыпаться, цеплялся сознанием за райский уголок, где тело нашло убежище от боли, а душа — от горькой тоски…       — Вставай, ленивец! — резким карканьем отдался в ушах противный голос одного из подручных Пуни, но Анхель наудачу прохрипел в пространство:       — Отстань… После шоу я имею право выспаться…       В ответ с него сдернули одеяло и снова грубо встряхнули, только уже за волосы:       — У раба нет никаких прав! Две минуты на сборы! — в лицо полетел влажный ком одежды, снятой с него после приезда на виллу, и, похоже, только что принесенный из прачечной:       — Шевелись, ослиная задница!       — ЗабеЭль хинзир… (2) — отозвался Самум с большим чувством, но все-таки подчинился тупой силе и поднялся с кровати.       — Não percebo a tua Abracadabra! Rápido! (3) — подручный, чью мерзкую рожу скрывала кожаная маска, отошел к окну и закурил нечто вонючее.       Колумб, который проснулся раньше Самума, еще от звука ключа в замке, с безумной надеждой взглянул на друга и ухватился за его руку:       — Амиго… Я не хотел тебя волновать раньше времени, но вчера утром слышал, как Пуни ругался с Гулем… и они обсуждали что-то про тебя… про твою готовность к работе на контракте…       — Что они говорили?       — Гуль беспокоился, что Пуни с тобой перестарался… и клиент будет недоволен. Там какой-то переполох из-за тебя случился… Наверное, тебя потому и решили вернуть в Мон Борон!       — Ты правильно сделал, что не сказал мне раньше… нет ничего хуже обманувшей надежды… а теперь я в любом случае скоро узнаю свою судьбу… — выдохнул Самум, и это вышло так отстраненно, смиренно, что Колумб покачал головой:       — Ох уж этот твой фатализм, твоя вера в судьбу!.. Просто пообещай, что будешь благоразумен и… больше не наделаешь никаких глупостей… Я… я буду рад снова увидеть тебя, но… не здесь… только не здесь…       — Брат мой… — Анхель стиснул руку Кристиана в ответном пожатии. — Если мне суждено выбраться отсюда, если я снова буду с ним… то сделаю все, что смогу, чтобы вытащить тебя из этого ада… только дождись!.. Не дай этому шайтану Пуни убить себя!       Колумб притянул Самума к себе и прошептал с горьким отчаянием:       — Лучше сделай так, чтобы самому сюда больше не вернуться!.. А я… я буду надеяться до последнего вздоха… — губы Кристиана соединились с губами Анхеля. Друзья крепко обнялись и замерли на несколько драгоценных мгновений… но потом Колумб сам отпихнул Самума прочь:       — Иди… не рви мне душу…       Подручный затушил окурок, кашлянул и обернулся:       — Намиловались, голубки? Ну и довольно! Еще полминуты тебе на поссать и одеться! Я жду за дверью! И только попробуй не уложиться в норматив!       — Чтоб у тебя член отсох, джахаш… (4) и ты до конца своих дней мочился по нормативу… через пипетку… — Самум сделал непристойный жест вслед охраннику, и Колумб, скрывая улыбку и слезы, спрятал лицо в подушку и опустил занавески над кроватью…       …Через пять минут Анхеля вывели из лабиринта многочисленных коридоров во внутренний двор виллы, залитый утренним солнцем.       Мастер Пуни, в палаческой маске и длинном балахоне, стоял рядом с минивэном и всем своим видом выражал крайнее неудовольствие решением, которому вынужден был подчиниться.       — Ослушник Анхель Корсини! Не надейся, что ты прощен, и твои прегрешения останутся без наказания! Благодари щедрость твоего временного господина и его нетерпение, подарившие тебе отсрочку! Служи хорошенько всем его желаниям! И благодари меня за уроки, которые я успел тебе преподать здесь!       Анхель, оглушенный известием, в которое боялся поверить — слишком велико будет разочарование, если он ошибся или неправильно понял своего мучителя! — замер как соляной столп…       Пуни шевельнул плетью, подсказывая строптивому невольнику, как именно ему следует принести свою благодарность Мастеру.       — Ну, раб? Или тебе всю память отшибло? Освежить?       — Нет, мастер… Я все помню… и… благодарю за науку… — Самум опустился на колени и коснулся лбом нагретых каменных плит двора. Он все еще не мог поверить в счастливое избавление…

***

6 июля 1989 года Ницца, порт Лимпия Борт яхты «Нептун»       Едва синий мерседес с тонированными стеклами показался на набережной и поехал в сторону их причала, Мики, дежуривший на корме с биноклем, убедился, что номера те самые. Ринувшись на верхнюю палубу, обрадованный матрос сунулся в салон и гордо объявил:       — Подъезжают, патрон! Через минуту он будет на борту!       Руди, до этого момента равнодушно наблюдавший за тем, как Рануччи дрожащими руками в третий раз пересчитывает деньги, рванул с места, в два счета оказался на корме и спрыгнул на пирс.       Здесь он замер, весь дрожа от напряжения, стараясь рассмотреть хоть что-то за тонированными стеклами автомобиля, бликующими на солнце — но с таким же успехом мог бы вглядываться в бутылку чернил.       «Черт побери! Давайте же, шевелитесь, проклятые ублюдки! Если хоть один синяк на нем замечу, я вас всех притоплю, суки!»       Мерседес плавно подкатил почти к самому трапу и остановился. Через опущенное водителем стекло Руди заметил, как в салоне мелькнули золотистые кудри и знакомая белая футболка.       «Оооо… наконец-то!.. Ты здесь!..»       Бешеное биение сердца заполнило всю грудную клетку. В крови взметнулся гейзер смешанных чувств — страха, облегчения, радости, смятения и безумной страсти. Руди подскочил к машине, и в тот же момент задняя дверь распахнулась — и выпустила Анхеля. Они обнялись и вцепились друг в друга намертво, как двое тонущих… или двое альпинистов, повисших на одной страховке над пропастью.       Тем временем из мерседеса начал поспешно выбраться водитель, а со стороны пассажирского сиденья — охранник, но подоспевшие пираты Колонны ловко заблокировали попытку обоих мордоворотов покинуть салон.       Конвоиры Анхеля схватились было за оружие, пираты тут же ощетинились ножами, но потасовку предотвратил капитан Пепе. Сжимая в ручищах корабельный багор, он надвинулся всем телом на капот, вскинул брови и громогласно поинтересовался:       — Хочешь без колес остаться? Легко! С которого начать?       Тот из двоих, что сидел за рулем, оказался сообразительным: сразу же убрал свой пугач в кобуру и миролюбиво показал великану с багром обе ладони:       — Спокойно, дружище! Мы не хотим проблем!       Второй тоже спрятал оружие и поддержал товарища:       — Да-да, проблемы нам не нужны! Нам нужен доктор Рануччи! Где он? Пусть подтвердит, что все в порядке!       Пепе поднял багор острием вверх, сам отодвинулся с дороги и кивнул в сторону парковки:       — Там встань и жди. Доктор скоро к вам обоим присоединится. И подтвердит, что все в порядке.       Водитель предпочел не спорить, но, прежде чем тронуться с места, второй охранник вытащил с заднего сиденья и сунул в руки ближайшего пирата черную сумку:       — Передай Самуму! Чао!       Пепе проводил машину взглядом, кивнул своим парням в сторону яхты, а сам подошел к Родольфо и Анхелю, по-прежнему обнимающим друг друга и как будто утратившим связь с реальностью:       — Патрон, и охота вам миловаться у всего порта на виду! Репортеров из «Утренней Ниццы» ждете, что ли? Давайте-ка от греха поднимемся на борт. — и мягко, но решительно подтолкнул обоих влюбленных к трапу.

***

      Оказавшись на борту, увидев над головой синее небо, внизу — синюю воду, а прямо перед собой — раздвижные двери, ведущие в кают-компанию, к мягким диванам и шелковым занавесям, Анхель внезапно ощутил, что его физические силы исчерпаны, и душевные тоже на исходе… Упасть в обморок, как манерному трансу, было бы форменным позором, и он изо всех сил вцепился в Руди, и напряг колени и бедра, чтобы хоть как-то удержать себя в вертикальном положении.       — Хабиби… постой… секунду… — голос стал таким хриплым, что если бы эти звуки записали на плёнку, он сам ни за что не узнал бы себя.       — Что? Что с тобой, мой ангел? — услышав еле различимый шелест вместо привычной певучей тональности любимого, Руди сперва испугался, но испуг тут же оказался сметен сильным гневом и волной нарастающего беспокойства. Он ощутил, что Анхеля затрясло с головы до ног, и пальцы до боли впились ему в предплечье и грудь — и подхватил любимого, крепче прижал к себе, не давая осесть на палубу.       — Тебе плохо! Ты весь горишь!       — Да… да… мне очень плохо… но… ты рядом, ты спас меня… Это ничего, ничего! Просто мне нужна вода… много-много воды… и немного кофе… можно, хабиби?       — Да! Да, родной, все что захочешь… Боже… что эти твари сделали с тобой? — не видя никого, кроме Анхеля, он рыкнул в пространство:       — Воды! Кофе! Аптечку! — и, подхватив любимого за пояс, бережно повел его вниз, в каюту.