Не присылай мне роз

ГЛАВА 41. Неравные стороны треугольника

Пусть нас в любви одна связует нить, Но в жизни горечь разная у нас. Она любовь не может изменить, Но у любви крадет за часом час. В.Шекспир, сонет 36

9 июля 1989 года Марсель, Ля Корниш, дом семьи Колонна       — Я тебе не помешаю? — спросил Анхель, войдя на кухню, где Диего только что закончил приготовление десерта и собирался немного передохнуть в своем «уголке шеф-повара», за бокальчиком кьянти. Слуги, помогавшие ему, тоже наслаждались законным перерывом — между вторым горячим блюдом и подачей сладкого обычно проходило не менее получаса, а то и больше.       — О-ля-ля! Привет-привет! Если ты за коктейлем из верблюжьего молока, то придется тебе самому сперва добыть его у какой-нибудь верблюдицы! Холодильник пуст, как Сахара! Можешь сам удостовериться! — Диего сделал приглашающий жест и, стащив с себя фартук, уселся в любимое кресло возле раскрытого в сад окна.       — Нет, коктейль мне не нужен… но если ты не против, я выпью чашку кофе и немного посижу здесь.       Угольно-черные густые брови Диего изломились в удивлении:       — Тебя разжаловали из гостей в слуги? Раз так, добро пожаловать! Здесь мы все равны, нет ни господ, ни рабов!       — Ага, как же… — пробормотал один из молодых помощников повара и, повернувшись к нежданному визитеру, предупредил:       — Не верьте, синьор, наш шеф тот еще тиран и рабовладелец! Только и погоняет целый день, хорошо, что не кнутом!       — Да я б тебя и кнутом гонял, ленивца! Але-Але! Только твою толстую задницу и кнут не проймет! А мне вечно приходится переделывать за тобой, бездельник! — с притворной суровостью отчитал помощника Диего.       Парень закатил глаза и хмыкнул:       — Вот видите, синьор… И так целыми днями, целыми днями!       — Ха! Можно подумать, его тут кто-то держит! Да я сплю и вижу, когда ж ты расчет попросишь! На твое место у меня очередь из желающих!       Анхель терпеливо дождался конца шутливой перепалки и, обращаясь исключительно к Диего, уточнил:       — Так я могу посидеть с тобой?       Диего внимательно взглянул на Анхеля и гостеприимно указал на свободное кресло:       — Конечно! Иди сюда, приземляйся! Симон, кофе! Тебе как сварить — магриби, с пряностями, или ристретто? А может быть, по-турецки?       — Кофе лунго, с щепоткой морской соли.       — Симон, слышал? Лунго!       — Да, шеф!       — Благодарю. — Анхель сел напротив повелителя кастрюль и сковородок — по крайней мере, именно такую роль Диего Морена предпочитал играть — и… понял, что не знает своей сегодняшней роли. Устало провел рукой по лицу и стал смотреть в окно, на залитый жарким солнцем сад, купающийся в жемчужных капельках, летящих во все стороны от дождевателей (1).       Диего выдержал паузу, ожидая, что Анхель заговорит первым, но заметив, что тот не настроен на беспечную болтовню, решил не торопить события. Откинулся на спинку кресла, жестом фокусника извлек из кармана пачку «житан» и учтиво протянул ее гостю:       — Угощайся!       — Спасибо, я не курю.       Брови Диего снова изломились в удивлении:       — Наверное, ты один такой на весь Марсель! Ах, ну да, ты же теперь вроде как консультант по здоровью… Не станешь возражать, если курить буду я?       — Не стану, поскольку за твоим здоровьем я не слежу, а о своем не тревожусь.       — Вот и славно! — Диего ловко стукнул по пачке, выбил одну сигарету, захватил ее губами, таким же факирским движением извлек огонь из зажигалки, спрятанной в кулаке, и прикурил. Глубоко затянувшись, выпустил дымную струю в потолок, повернулся к Анхелю и поинтересовался:       — И почему же ты сбежал сюда прямо из-за стола? Обед еще в самом разгаре. Или меню сегодня слишком калорийное на твой вкус?       — Что? А… прости, честно говоря, я даже не заметил, какое сегодня меню.       В ответ на смущенную улыбку гостя, вовсе не желающего обидеть повара, Диего понимающе усмехнулся:       — Оооо, дай-ка угадаю! Это старый пердун Бенито отбил тебе весь аппетит!       — Пожалуй, ты прав. В обществе месье Ламберто не очень уютно…       «…Когда он не считает тебя членом семьи — и постоянно буравит взглядом…» — но эту часть рассуждения Анхель предпочел не проговаривать вслух.       Диего же хватило сказанного:       — Да уж, не очень! И не только тебе! То-то смотрю, на тарелках половина угощения оставлена!       — Это все из-за жары… у многих бессонница. А когда не выспался, совсем не хочется есть.       Все слова Анхеля звучали вполне уместно и разумно, но Диего видел, что мысли странного красавчика, которого Сонья сразу же определила в подружки, бродят где-то далеко…       «Ну да, жара виновата, как же! Да знаю я, кто не дает тебе выспаться! Вот и объяснение — похоже, Руди решил перебдеть… и спровадил любовничка подальше от этого негодяя… и правильно сделал! Парень целее будет!» — как всегда, при одном воспоминании об отце Соньи, у Диего напряглись желваки, пальцы сжались в кулак, и в груди шевельнулась черная змея мести, полная нерастраченного яда.       «Ничего, я с тобой еще поквитаюсь, убийца! Ты не отберешь ее у меня, старый людоед!»       Из-за старика Бенито, который нежданно заявился на воскресный обед вместе с дочерью, Диего не мог даже сам подать гостям десерт, не то, что рассчитывать на свидание с Соньей в дальней беседке — или хотя бы перекинуться парой слов.       Папаша Ламберто, если и не числил его в покойниках после зверского избиения два с половиной года назад, то уж точно был уверен, что наглый циркач, посмевший покуситься на честь богатой наследницы, усвоил урок — и сбежал, как заяц, куда-нибудь в Южную Америку…       Дом будущего свата, Никколо Колонны, казался последним местом на земле, где Ламберто стал бы разыскивать беглеца. Именно поэтому Сонья и упросила Родольфо оказать Диего протекцию, представить его отцу и матери под видом классного кулинара, знающего все тонкости средиземноморской кухни, и дать шанс проявить себя, заняв вакантное на тот момент место семейного повара…             Никколо и Мария Долорес довольно легко уступили старшему сыну, и Диего, после цирка в самом деле полгода проработавший коком на одной из яхт Родольфо, а потом еще и пару месяцев — в ресторане яхт-клуба «Пеликан», оказался при должности и отличном жалованье.       Карьера его пошла в гору, но вот любовные дела осложнились еще больше. Нечего было и думать о том, чтобы открыто встречаться с Соньей в доме семьи Колонна, а тем более — вступить в законный брак и жить вместе, как любой нормальной паре…       Диего много раз предлагал Сонье пожениться тайно, и если родственники откажутся признать их союз — сбежать на другой край земли, где их никто не сможет разыскать, и они будут свободны и счастливы! Подошла бы и Южная Америка, или даже Советский Союз, где как раз все стало меняться наилучшим образом!       Сонья клялась ему в любви и обещала, что однажды они обязательно поженятся, но… пока что считала это невозможным, и вела себя, как самая настоящая принцесса, кругом обязанная и отцу-королю, и монархам соседнего королевства, и… наследному принцу, назначенному ей в мужья, для совместного правления бизнес-империей. Он же со своим цирковым прошлым, при этом ее дворе мог претендовать разве что на роль шута… или на должность повара царственной четы родителей жениха.       Все друзья, знавшие о тайной любви шута с будущей королевой, не пророчили Диего ничего хорошего и в один голос советовали порвать опасную связь, едва не погубившую его. Оставить все надежды, горделивые притязания, и вместо избалованной принцессы найти себе девушку попроще, из какого-нибудь добропорядочного семейства в Камарге… Уж там-то, на родине, многие почтенные отцы будут рады видеть его своим зятем!       Понимая умом все эти резоны и даже временами соглашаясь с ними в душе, Диего ничего не мог поделать с тем, что Сонья прекрасной розой проросла в самом его сердце, опутала гибкими побегами — и разве страшно, что порою он ранился о шипы? Шипы невозможно отделить от розы. Все мелкие раны и царапины, причиненные ими, раз за разом исцеляли нежная верность и пылкая любовь Соньи…       Вот и Анхеля он поначалу воспринял, как очередной такой шип. Встретил в штыки, вообразил соперником за внимание любимой женщины…       Сонья же в два счета сделала белокурого красавца союзником, пособником их любви; и открыла Диего, что Руди Колонна с Анхелем влюблены друг в друга и при этом находятся в еще худшем положении, чем они: ведь брак между мужчинами невозможен по определению.       Диего не очень-то поверил ей — работая коком, он узнал о Руди много такого, о чем Сонья даже понятия не имела, вдоволь насмотрелся на его развлечения с матросами… и не видел причины считать нынешнее увлечение жениха Соньи чем-то таким же серьезным, каким было их чувство.       Еще меньше причин у него было доверять любовнику Руди столь же безоглядно, как Сонья — они и виделись-то всего несколько раз, мельком, и пообщаться накоротке не выпадало возможности. И Диего поступил, как обычно — решил держать с ним ухо востро.       «Да что ж это за мода такая пошла у мужиков — носить бабские космы до пояса? Причесоны, что у Руди, что у этого… и бабой его вроде не назовешь, но и настоящим мужчиной тоже — чисто ангел грёзовский, (2) как с картины! Хорошо, что не завивается и не красится, как придворные пидорки с буклями и мушками! И без этого красив, не отнять! Купидон, только без крыльев!» — со смесью неприязни и восхищения подумал Диего.       Он с трудом подавил импульс дернуть Анхеля за роскошный «конский хвост», прихваченный затейливой «самурайской» заколкой… — и вдруг его осенило:       «Ааааа! Сонья ведь могла мне с этим Купидоном весточку послать!..» — смяв в пепельнице недокуренную сигарету, Диего наклонился к Анхелю и, понизив голос до шепота, проговорил:       — Что она просила мне передать?       — Ничего не просила… прости, я был бы рад тебя порадовать, но нечем. — Анхель вздохнул и снова стал смотреть в сад, где под лучами солнца переливались соцветия крупных роз.       Разговор прервался на время, пока Симон подавал свежесваренный кофе, и пауза дала Диего возможность выбранить себя за пустую надежду, а Купидона — за проявленное к влюбленным равнодушие, пережить постигшее разочарование и вновь собраться с мыслями.       — Жаль… а я для нее постарался, приготовил ее любимый рататуй и манговое желе на десерт… Она хоть ложечку смогла съесть в присутствии своего папаши?       — Не знаю… я не смотрел, что у мадемуазель на тарелке… но кажется, у нее тоже нет аппетита.       Диего разозлился не то на отстраненный тон Анхеля — тоже мне Купидон! — не то на Сонью, которая не воспользовалась шансом передать ему послание, то ли вовсе на то, что все планы «святого воскресенья» оказались грубо перечеркнуты костистой рукой старого поганца Бенито.       Анхелю не повезло оказаться ближе всех, так что раздражение сполна выплеснулось на него:       — Раз ты здесь не за тем, чтобы… тогда какого хрена притащил сюда свою задницу? Компания там для тебя неподходящая собралась? Смотрят, как на дрессированную обезьянку, которую по ошибке посадили за стол с приличными господами?       Анхель повернул голову, и они с Диего встретились взглядами:       — Стоит ли так злиться? Тем более, ты злишься не на меня…       Диего чуть смягчил тон и выбил из пачки новую сигарету.       — Ну мог бы в сад пойти, подышать цветочками, птичек послушать, а не на кухне торчать, нюхать табачный дым и подгоревшее масло! Удовольствие так себе…       — Хотел побыть немного с товарищем по несчастью. В столовой разговоры о свадьбе, я не могу это выносить… и не хочу портить настроение синьору Родольфо своим кислым видом.       — Ах ты ж… свинячье дерьмо! — Диего вскочил с кресла, направился к плитам, врубил на полную мощь кухонную вытяжку, и, вернувшись назад, выпустил клуб дыма из носа, словно дракон.       — Нет, ты мне скажи, как они вообще себе это представляют! Сидят вот там сейчас, — он ткнул рукой с зажатой в ней сигаретой в сторону столовой, — спокойно обговаривают детали, приглашения, рассадку и праздничное меню, так что ли? И Руди с Соньей участвуют в этом… этом… сраном бардаке! Кивают, соглашаются, мило держатся за руки, и целуются по команде, да?!       — Все приблизительно так, как ты описываешь… за исключением поцелуев и рук.       — Дерьмо! Нет! Дерьмее дерьма! — воскликнул Диего, выбежал в рабочую зону и накинулся на притихших помощников:       — А вы что тут сидите, уши греете? Десерт пора сервировать! А ну, живо за работу!       Придав подчиненным ускорение, он вернулся к своему креслу и упал в него, как подрубленный. Стянул бандану, которую носил вместо поварского колпака, взъерошил жесткие волосы, и, приведя прическу в полный беспорядок, искоса взглянул на Анхеля, спокойного, как ледяная статуя:       — Руди же обещал, что ничего такого не случится в ближайший год! Что изменилось, мать твою? Откуда вдруг спешка?       — Видимо, что-то важное произошло в семье.       — Это и дураку ясно, но что, что?!       — Я думаю, тебе стоит спросить Сонью…       — Да как я ее спрошу, если мне и носа нельзя высунуть из кухни, пока ее папаша давится спаржей! Наверное, старый хрыч решил не дожидаться окончания траура по Никколо, чтоб самому сыграть в ящик! А перед этим радостным событием все же хочет самолично притащить Сонью к алтарю и убедиться, что миллионы жениха не проплывут мимо! — Диего сорвался в крик и его голос едва не перекрыл шумную работу вытяжки.       Анхель сделал предостерегающий жест:       — Тише, тебя услышат…       — Аааа… и плевать, раз все уже решено без… без нас с тобой. — Диего впервые взглянул на Анхеля с непритворным сочувствием и горько усмехнулся:       — Мы же вроде как теперь в одной лодке… но тебе-то проще!       — Почему?       — Да ты и так с ним живешь открыто, и вряд ли для тебя что-то изменится от того, что Руди обзаведется еще и официальной женой…       — Полагаешь, быть второй женой синьора — предел моих мечтаний? — голос Анхеля совсем утратил краски, в то время как в сердце все сильнее разгоралось гневное пламя. Гнев этот был направлен не на Диего, и уж точно — не на Руди, он вообще не касался людей; его объектом была прозрачная стена, воздвигнутая Семьей и Религией между чувствами и долгом… главным из которых был священный долг отцовства и материнства.       — Ну ты ж на Востоке вроде жил, там еще есть гаремы!       — Есть. И что?       — Тогда ты лучше меня знаешь, как эти самые эмиры справляются и с большим числом жен! Каждой по отдельным апартаментам или даже дому, каждой свой штат прислуги, подарки, равное внимание и… все такое. Да и потом, что за вздор мы тут городим! Ты же все равно никогда не станешь ему ни женой, ни мужем, и даже усыновление в вашем случае не прокатит…       Анхель промолчал, но Диего, приняв это молчание за согласие, опять перешел на доверительный тон:       — Пусть так, но на что хочешь поспорю, что когда они поженятся, в твоей постели Руди будет оказываться куда чаще, чем она — в моей…       «И тогда мне совсем труба… Не хочу так и проходить всю жизнь в любовниках! Пусть Руди Колонна сто раз отличный мужик, да к тому же голубой, пусть я ему жизнью обязан, но не хочу и не могу делить с ним Сонью!..»       — Я не стану это обсуждать… и тебе стоит образумиться. Криками раны не заживить. Олень, бьющийся со стрелой в боку, лишь загоняет ее глубже.       — А… так вот ты зачем сюда явился! Образумить меня! Да что тебе, баловню судьбы, может быть известно о ранах! Тоже мне, доктор нашелся!       — Я уже сказал, зачем я пришел. Выпить кофе и посидеть в тишине, подальше от разговоров о свадьбе.       — Тогда тебе лучше было пойти в сад, к музыкальному павильону! Там на входе есть статуя нимфы Эхо, вот она с удовольствием помолчит с тобой за компанию! Я же молчать не стану! И… бездействовать тоже! Если этот старый урод так настаивает, что ж… значит, его час настал!       — Что? О чем ты говоришь?..       — Сейчас увидишь и сам все поймешь!       Диего решительно поднял себя из кресла и двинулся к разделочному столу, где опасно блестели ножи и прочие поварские инструменты. Придирчиво осмотрев каждый нож, испытав заточку на остроту, он остановил выбор на филейнике с длинным и тонким лезвием, напоминающим мизерикорд (3). Отложил его в сторону, вновь повязал бандану на голову, и, воздев взгляд и обе руки к потолку, пламенно взмолился:       — Святой Лаврентий! Ты знаешь, как долго меня поджаривают на этой чертовой сковородке! (4) Мое терпение иссякло, баста! Помоги восстановить справедливость! Если у меня получится исполнить мой обет, это навсегда освободит ее от долга перед этим тираном! Пусть хотя бы она станет свободна от своих цепей!       — Да. Прекрасное решение. Твоя возлюбленная будет очень счастлива, когда ты убьешь отца, которого она обожает, и сядешь в тюрьму на пожизненное.       — Я — мужчина! Гордый мужчина! Я — камарканец! И готов купить ее свободу ценой своей собственной! — запальчиво возразил Диего и, направив нож острием в сторону Анхеля, добавил:       — Может, еще и ты мне скажешь спасибо, когда Руди разорвет помолвку!       — Так. Успокойся, пожалуйста… — Анхель тоже встал, подошел к Диего вплотную и крепко взял его за локти:       — Ты пересмотрел Корнеля… или перечитал Дюма. Вы с Соньей — граждане Французской Республики, где никто никому не раб; но если ты кого-нибудь убьешь, или серьезно ранишь, то потеряешь Сонью навсегда, а ей — разобьешь сердце и сломаешь жизнь! Раз ты мужчина, так научись терпеть боль, выносить ее молча, без жалоб и стенаний… а не разыгрывай драму!       Диего дернул руками, норовя освободиться, но крепкую хватку так просто сбросить не удалось.       — Отпусти, или я тебя порежу! — пригрозил он, ловко перехватив нож так, чтобы Анхель сам поберег свои пальцы, и прошипел, глядя ему в глаза:       — Он едва не уничтожил меня, отомстить ему — мое право! Не вставай на моем пути!       — Да уж, стоять на пути у чужой глупости — все равно что руками удерживать самум… но я все же встану. Сядь сейчас же на место, и не вздумай нарушать покой в этом доме! Хватит и того, что ты уже успел сделать…       — Ты о чем? Что я успел сделать, кроме обеда и десерта?! — Диего опустил нож острием вниз, и гневная гримаса на его живом лице сменилась выражением растерянности.       «О Всевышний, дай мне терпения!» — мысленно воззвал Анхель к небесам, но, продолжая на всякий случай удерживать пылкого камарканца в захвате, проговорил тихо и настойчиво:       — Поговори об этом с мадемуазель… но сейчас не время и не место для скандала.       — Ты говоришь так, будто у скандалов имеется свое расписание… — вспышка ярости погасла так же резко, как конфорка газовой плиты, залитая перекипевшим бульоном. Диего перестал сопротивляться, перехватил нож за лезвие и сунул его рукояткой вперед:       — Держи! Вот уж не подумал бы, что у сукиного сына Бенито появится такой рьяный защитник…       — Я защищаю вовсе не Бенито. — Анхель отпустил Диего, забрал нож и вернул его на место; в глубине души он очень жалел, что не имеет никакого права сообщить черноглазому гордецу истинную причину семейного переполоха… и что гордым камарканцам своевременно не удаляют семенники — раз они считают ниже своего достоинства предохраняться от нежелательной беременности.       — Эхххх, знать бы заранее, что он сюда припожалует! Уж я бы добавил кое-что в тарелку этого ублюдка!       Услышав угрозу, Анхель устремил на Диего долгий взгляд, в котором читалась сложная смесь гнева, презрения и подозрения.       Диего сделал вид, что не заметил ничего такого, сел обратно в кресло и мстительно развил свою идею:       — Нет, не стрихнина, конечно, травить ядом — это не по-мужски. Но слабительного старый хрыч у меня отведал бы столько, что ему пришлось бы ночевать в сортире!

***

      Вопреки многолетним традициям семьи Колонна, воскресный обед закончился до неприличия быстро.       Вместо расслабленной летней атмосферы в воздухе висело напряжение, и беседа за столом больше напоминала деловые переговоры, чем милое домашнее общение родственников и друзей.       Солистом был Бенито Ламберто, примадонной — Мария Долорес, остальным же достались хоровые сцены и коротенькие дуэты. Анхель и вовсе выбрал роль без слов, но сумел сбежать из-за стола перед десертом, под благовидным предлогом «поискать сбежавшую Пипу, она, наверное, крутится на кухне…»       Сонья со стариком Бенито уехали сразу же после кофе, сопровождаемые нервными восклицаниями бабушки и настойчивыми пожеланиями «здоровья» по адресу обоих. Должно быть, старая матрона, большую часть времени живущая на границе сна и реальности, и беседующая с ангелами, получила от крылатых существ некие обеспокоившие ее вести…       Руди, следуя правилам галантности, проводил невесту и будущего тестя до машины, и Сонья, прежде чем скрыться в прохладном кожаном чреве отцовского «кадиллака», шепнула жениху:       — Слава Богу, все получилось, они поверили!.. Значит, у нас еще есть немного времени… но помни, ты должен решить до конца недели!.. Иначе я все решу сама…       — Да, я решу и сообщу тебе! Скоро увидимся! — тихо ответил Руди, поцеловал в щеку и ободряюще пожал ее пальцы.       — Надеюсь, твой консультант догадался передать шеф-повару мои извинения за… за мой плохой аппетит! — вздохнула она и села рядом с отцом.       Водитель закрыл дверь, занял место за рулем, и «кадиллак» лениво тронулся с места и покатился к воротам.       — Уфффф… святой Христофор! Да когда же это все закончится! — выпалил Руди, чувствуя, что утренний разговор с Соньей, последующий ее визит в компании с папашей и семейное обсуждение деталей будущей свадьбы натурально добавили ему седых волос.       — Как будто мне мало было всей прошлой недели! И куда, черт побери, свалили Самум с Прилипалой!       На его раздраженный рык пространство немедленно ответило звуками взвизгивающего лая:       — Ав-ав-ав-ав-ав! — и откуда ни возьмись выскочила Пипа, испачканная с одного бока сухой землей — должно быть, всю вторую половину обеда она сыто проспала в ямке, выкопанной на клумбе с петуниями на теневой стороне.       — А… вот и ты, пропажа! Ну… и где шляется тот, кто отправился тебя разыскивать? Уже до погреба дошел, наверняка!       Левретка тщательно вытерлась о брюки Руди, оставив на них пыль и землю, потянулась с грацией балерины, комично сморщила носик и звонко чихнула… Покончив с этими важными делами, побежала к дверям дома, села на пороге и требовательно оглянулась на Руди.       — Ах, простите, мадемуазель! Сию минуту! — Родольфо исполнил обязанности привратника, с поклоном открыл Пипе дверь, прошел в прохладный холл и замер в раздумье, куда же идти прежде всего       Прилипала наверняка отправился в кабинет отца и приступил к инспекции фотоархива, старых кинопленок, видеокассет (5) и коробок со слайдами, чтобы найти в семейном прошлом следы Штальбергов. Значит, искать его не требовалось… зато нужно было как можно скорее найти убежище Самума, вытащить его оттуда — и высказать джинну все, что думает о его дезертирстве из-за стола…       — Пипа! Ты ведь охотничья собака! — обратился он к левретке строгим тоном. Та замотала тонким хвостом-прутиком в знак согласия и выжидательно уставилась на грозного великана (грозного, но не внушающего Пипе ни малейшего страха).       Руди взял со столика книгу в подарочной обертке — ту самую, что вручила Анхелю хозяйка дома — и, сунув собачонке под нос, приказал:       — Тогда нюхай, нюхай хорошенько! А теперь ищи! Ищи Анхеля!       Левретка ткнулась носиком в сверток, навострила ушки, закрутила треугольной головкой и, выбрав направление, со всех ног помчалась по анфиладе в сторону столовой.       Руди поспешил за легконогой собачкой, резво взявшей след, однако Пипа оказалась не настолько хорошим следопытом — и привела его прямиком в маленькую гостиную, где расположилась хозяйка дома после отъезда гостей и ухода бабушки на сиесту.       — Ах, вот и ты, моя малышка! Где же ты пряталась все это время, а? Анхель тебя нашел, да?       Услышав обрадованный голос матери, Руди чертыхнулся про себя и хотел незаметно улизнуть, но было уже поздно: его заметили.       — Родольфо! — мама позвала старшего сына особенным голосом, которому нельзя было не подчиниться, хотя в нем не звучало ни одной угрожающей ноты.       — Да, мама. Тебе что-то нужно?       — Подойди ко мне, пожалуйста… и закрой дверь. Я хочу с тобой поговорить. — Мария Долорес позволила Пипе запрыгнуть и удобно расположиться у нее на коленях.             Поняв, что разговор будет долгим и едва ли приятным, Руди предпринял попытку уклониться от него хотя бы сегодня:       — Пипу нашел я, мама. И напрасно надеялся, что она поможет мне взять след того, кто вызвался искать ее. Придется самому напрячь нюх… Ты позволишь, я сперва разыщу моего… консультанта по здоровью?       — Он был на кухне с Диего — вероятно, обсуждал с ним твою новую диету, а затем я отправила его в библиотеку — помогать Вито с разбором отцовских бумаг… там его знание арабского может пригодиться. Это минимум на час, а то и на всю сиесту, так что нам хватит времени для беседы.       Левой рукой Мария Долорес погладила Пипу по шейке, а правой указала на большое вишневое кресло, прежде служившее только Никколо, а теперь по праву перешедшее к Родольфо:       — Присядь, пожалуйста. Если хочешь, я позвоню, чтобы принесли оранжад и побольше льда.       — Раз Анхель нашелся и приставлен к делу, то конечно, мама… — Руди сдался, сел в отцовское кресло и благодарно улыбнулся матери, хорошо знающей его желания и вкусы:       — Я в полном твоем распоряжении. И да, оранжад со льдом — как раз то, что мне нужно в такую жару.       Мария Долорес нажала на кнопку звонка, и графин с прохладительным принесли так быстро, что Руди окончательно уверился: мама заранее приготовила ему ловушку.       Едва они снова остались наедине, за плотно закрытой дверью, Мария Долорес спросила без обиняков:       — Что происходит между тобой и Соньей? Что это за странные перешептывания, переглядывания… и почему она такая бледная и ничего не ест? Да, да, я сегодня десять раз слышала про жару, и про какие-то там плохие лангусты в университете, но я давно живу на свете, Родольфо, и у меня четверо детей… скажи мне честно: это ты — причина ее нездоровья?       «Нет!» — едва не вырвалось у Руди в ответ на вопрос, заданный с такой прямотой, что уклониться, не солгав, было попросту невозможно. Лгать в лицо матери он не хотел, и пришлось действовать испытанным способом — включить дурака:       — А… что с ней такое? Нет, я, конечно, заметил, что она бледная, и за обедом толком ничего так и не съела… Значит, все-таки отравилась на том фуршете сильнее, чем сама рассказала! Ты ведь знаешь ее добрый нрав, она испугалась, что я натравлю на болванов из университета комитет по санитарному надзору! И теперь я точно это сделаю, черт побери!       Мария Долорес очень внимательно посмотрела на сына… но не смогла прочесть на его лице ничего, кроме искреннего огорчения по поводу плохого самочувствия невесты.       — Сколько раз я говорила: летом нужно быть очень осторожными с дарами моря, особенно с ракообразными, если вы едите не дома и не в одном из наших ресторанов…       — Ты совершенно права! А вот Сонья об этом постоянно забывает! Ты знаешь, она просто обожает шиши (6) и прочую уличную снедь, жареную в кипящем масле! От такого и более крепкий желудок испортится! А ей много ли надо, с ее сложением и некрепким здоровьем?       — Ммммм… да, да. — Мария Долорес снова принялась ласкать левретку, блаженно развалившуюся у нее на коленях, и как будто потеряла интерес к беседе…       Руди насторожился, такая пауза в разговоре вовсе не сулила его быстрого окончания. И не ошибся — мама подняла глаза и пустила в него новую парфянскую стрелу:       — Тогда… возможно… твой новый друг больше знает о причинах плохого самочувствия Соньи?       Такого коварного маневра Руди от мамы никак не ожидал; но, несмотря на покрасневшие уши, продолжил разыгрывать все ту же карту:       — Что?! Анхель? Аааа… ну да… он сопровождал ее по моему поручению, и вот результат — сам второй день жалуется на плохое самочувствие! Но ему я уже сделал выговор! Нет, как тебе это нравится — консультант по здоровью прошляпил несвежие канапе!       — А тебя не удивляет, что они так сильно подружились за столь короткое время? Да… кажется, разговоры о вашей с Соньей свадьбе очень расстраивают Анхеля. Неужели ты думаешь, что если я вижу тут связь — другие ничего не замечают?       Этот козырь нанес его жалкой защите сокрушительный удар. Мама как будто играла с ним краплеными картами, так что нужная всегда была под рукой… но Руди твердо решил держаться прежней тактики и, отпив оранжада, спокойно рассудил:       — Ну, с Соньей никому еще не удавалось поссориться за месяц знакомства, так что остается только дружить. А что до огорчения Анхеля — оно тоже вполне объяснимо. И ты знаешь настоящую причину не хуже меня, мама.       — Какую же причину я знаю? — Мария Долорес приподняла брови точно таким же движением, как это сделал ее любимый сын. Теперь Руди не осталось ничего другого, как признать очевидное:       — Ревность.       — Вот как? Анхель ревнует?       — Да. Но не Сонью ко мне, как могут подумать другие. А меня к ней. Это естественное чувство для всех моих… близких друзей.       Мать и сын снова встретились взглядами, и на сей раз Руди не дрогнул и не опустил глаза. Молчание тянулось долго… но в конце концов Мария Долорес первой нарушила его:       — Родольфо… ты мой первенец, моя гордость, и, что бы ты ни делал, как бы ни вел себя, я всегда буду любить тебя и защищать, пока жива. Помни об этом, но не забывай и о другом: ты теперь новый глава семьи. Глава рода Колонна… и на твои плечи ложится тяжелое бремя — беречь и преумножать семейное богатство, как это делали твой прадед, твой дед и твой отец… и крепко держать доверенные тебе бразды правления компанией, ведь от тебя отныне зависят даже не сотни, а тысячи людей со своими семьями!       Руди скривился, словно лед из стакана с оранжадом попал ему на больной зуб:       — Мама! Ты слово в слово повторяешь ровно то, что я сегодня уже выслушивал от Бенито Ламберто, а до этого — от Вито, дяди Джу, членов совета директоров… и даже от бабушки и всех наших тетушек! Я наизусть выучил всю эту пафосную речь! Скажи мне без всей этой красивой риторики — чего ты от меня хочешь?!       — Детей, Родольфо. Законных наследников, то есть — рожденных в браке. Твоих кровных детей… Я люблю Сонью, она прекрасная девушка, и возможно, сможет стать хорошей женой… но главная ее задача — подарить тебе наследника. Твоего наследника, иначе все наши свадебные хлопоты не имеют никакого смысла.       — Пффф… Наследника я тебе обеспечу, но сперва нам с Соньей следует пожениться!       — Так вы все-таки поженитесь?       Теперь у Руди не осталось никаких сомнений, что мать знает о беременности Соньи и подозревает, что отец ребенка — не он.       «Мама порой проявляет такие поразительные способности к дедукции, что вполне заслуживает называться синьорой Пуаро… И если она раскопала всю правду, то горизонт принятия решения сужается до предела…»       — А ты видишь достаточно уважительную причину для отмены свадебных планов и расторжения моей помолвки с Соньей? Если ты присмотрела мне другую невесту, знай: я не согласен!       — О, Пресвятая Дева, дай мне терпения с моими детьми… — Мария Долорес сняла с колен недовольно заворчавшую собачку, переложила ее на стул и взглянула на Руди в упор:       — Родольфо! Мне, в конечном счете, все равно, на ком ты женишься… и когда — я, в отличие от твоего дяди и синьора Бенито, считаю, что спешить некуда, и с твоим бракосочетанием можно повременить годик-другой, а то и дольше… В этом же году, пока не закончился траур по твоему отцу, играть свадьбу и вовсе неприлично! Надеюсь, что Сонья того же мнения, и сумеет донести его до своего упрямого отца… и знаешь, Руди, будь Анхель женщиной — я бы с радостью благословила ваш союз! Я знаю его очень мало, но мне кажется, что он хорошо влияет на тебя… намного лучше, чем кто-либо другой из всех твоих нынешних и прежних друзей и подруг… но увы! Мужчины не могут вступать в брак, а если бы и могли — у них все равно не получилось бы обзавестись общими детьми! Твоей же семье, Родольфо, нужны дети. И желательно, чтобы их было много…