Не присылай мне роз

ГЛАВА 54. Погребенные заживо 4–5 сентября 1989 года Между Ниццей и Грассом Вилла «Священный трибунал»       — Добрый вечер, мастер… — мадам Штальберг, приветствуя хозяина виллы, кокетливо протянула ему руку, унизанную кольцами, и соблазнительно пахнущую жасмином и сандалом.       Пуни проигнорировал попытку флирта и ответил сухим формальным жестом — слегка пожал тонкие пальцы, но не притронулся к ним губами:       — Приветствую, мадам.       — Как чувствует себя мой жеребчик? Твои ловцы не сильно его потрепали?       — Нет, Самум отключился, когда машина влетела в отбойник… Вытащили без сознания, даже колоть не понадобилось. — сообщил Пуни и на всякий случай уточнил:       — Учти, к синякам на его груди и шее ловцы не имеют никакого отношения. Это следы от ремня безопасности.       — Ммммм… синяки на груди… и снова этот некрасивый след на шее… больше он никак не пострадал, надеюсь? — Розамунда сняла летнюю шляпу, темные очки и, не дождавшись приглашения от хозяина, села на круглый диван посреди зала.       Здесь по стенам были в строгом порядке развешаны рыцарские щиты, светильники в виде факелов и образцы средневекового оружия, а по углам стояли деревянные статуи и манекены в доспехах, что придавало помещению одновременно мрачный и величественный антураж.       — Нет, я лично его осмотрел. Ни переломов, ни серьезных ушибов, только легкая контузия, которая пройдет к завтрашнему вечеру. Мои люди свое дело сделали чисто.       — К завтрашнему вечеру, вот как… — Рози разочарованно поджала губы. — Вообще-то я рассчитывала уже сегодня пообщаться с ним, и… довольно близко. Ты напрасно отказался мне помочь с видео…       — Никакой видеосъемки здесь!       — Вот я и говорю: ты не даешь его снимать на камеру, так что придется сфотографировать поляроидом. И… еще я хочу срезать у него несколько золотых прядей. У тебя ведь найдутся очень острые ножницы? Или… нож?       Рено засунул руки в карманы кожаных брюк, обошел вокруг дивана, где расположилась гостья в воздушном летнем наряде, и, не скрывая раздражения, спросил:       — Ты хоть понимаешь, что делаешь — или тобой управляет только твоя бешеная матка? Разве я учил тебя чему-то подобному?       — А что не так… мастер? — Рози подняла тщательно подведенные брови и свободней откинулась на диване.       — Да все, начиная с твоего дурацкого полового недержания и заканчивая тем, что ты действовала в нарушение всех ваших правил! Вместо того, чтобы сосредоточиться на переговорах и быстро получить за своего жеребца то, что хочешь, ты опять приехала сюда развлекаться с ним! А он пока еще на миллионном контракте!       — Он моя собственность! Моя вещь! — вскинулась Розамунда. — Я имею право делать с ним все, что мне заблагорассудится! И сегодня мне хочется его трахнуть, ясно?.. Может, это последний раз, когда у меня есть такая возможность… и я не намерена упускать ее из-за иллюзорных страхов!       Пуни стремительно приблизился, склонился к женщине, его свирепое лицо оказалось в опасной близости от ее лица:       — Совать дилдо в задницу Самума или скакать на его члене своей ненасытной дыркой ты могла до того, как сдала жеребца в прокат! Сейчас право трахаться с ним не у тебя! И учти, я не буду держать его здесь так долго, как тебе того захочется!       — Да почему? Что на тебя вдруг нашло, Рено? — голос Рози стал почти жалобным. — Мы же с тобой условились, обсудили цену… за дополнительные хлопоты я заплачу, будь спокоен!       — Мне не нужны неприятности с Деметрио! — огрызнулся Борк.       — Господи Боже! Деметрио тут причем?       — Сама подумай! Включи голову для разнообразия!       Причиной дурного настроения Рейнольда Борка на самом деле был короткий разговор с Самумом, состоявшийся незадолго до прибытия Розамунды. О содержании этой беседы он не собирался ей докладывать, однако уже успел пожалеть о своем поспешном согласии на авантюру с похищением.       Мадам Заноза сумела запудрить ему мозги обещаниями крупной награды, пела сладкие песни, как все выйдет хорошо и гладко, и какие выгоды им обоим сулит возвращение «золотого жеребца» законной владелице… вот только забыла добавить пару важных деталей. Зато о них рассказал Самум, которому так и так терять нечего, и точно не было нужды врать — а уж искусством отделять ложь от правды Пуни владел не хуже, чем плетью!.. И эти детали все меняли, абсолютно все!       «Если бы я заранее знал, что Колонна лично знаком с доном Деметрио, и что они уже обсудили будущий аукцион, то не дал бы Занозе ни людей, ни мою виллу, чтобы спрятать краденого жеребчика! Теперь давать задний ход поздно, но и потакать дальнейшим капризам этой дряни я больше не намерен! Чем скорее они оба отсюда уберутся, тем лучше! А может, мне просто избавиться от нее? Сдается мне, дон Деметрио не будет на меня в претензии…»       Заноза тем временем ползала по его дивану, извиваясь как змея, и пыталась умаслить компаньона, хлопая ресницами и разговаривая голосом маленькой девочки — но такие штучки выглядят пикантно только у шестнадцатилетних красоток. В исполнении же дамочки под сорок, претендующей на звание Метрессы, это было жалкое и лживое зрелище.       — Рено, Рено, ну слушай, слушай! Деметрио тут совсем-совсем ни при чем! Этот старый пердун понятия не имеет о нашей с тобой сделке… и нам совсем не нужно, чтоб он о ней узнал, а то от него одни проблемы в последнее время!       — Этот старый пердун поставляет мне вип-клиентуру! Он, а не ты! А проблемы в последнее время только от тебя! Каждый лишний день постоя Самума в моей конюшне грозит мне крупными неприятностями!       — Почему?       Пуни схватил Розамунду жесткими пальцами за подбородок и прорычал:       — Да потому, что безумный Колонна уже начал его искать! Я наслушался от Гульельмо про этого бешеного быка! Если Колонна прижмет доктору яйца, он сдаст ему и тебя, и меня, и даже собственную мать!       Розамунда поморщилась и кое-как высвободилась из захвата:       — Осторожней… синяков насажаешь! А насчет Рануччи не тревожься, он все равно не знает, где находится твоя вилла! И, даже если Руди отрежет ему яйца, поджарит и заставит сожрать, он ничем ему не поможет!       — Глупая женщина! Рануччи дорожит своими яйцами и очень изобретателен, когда ему припекает зад! Он быстренько сведет Колонну с Деметрио, и тот потребует у дона справедливости! И наверняка сделает очередное щедрое предложение… А ты, вместо того, чтобы честно откупить Самума и выйти из дела, решила кинуть агентство, во главе с доном! И только посмей сказать, что я не прав!       — Агентство не заплатило мне ни франка за Хабуба и Хамсина! Дескать, их смерть — это чистой воды форс-мажор! Деметрио и так прикарманил мои денежки, вот пусть ими и удовлетворяется! А значит, Самум — мой! Я ничего им больше не должна за него!       — Ах, как ты круто все порешала! А сам Деметрио об этом в курсе? Что он скажет Колонне, когда тот потребует у него вернуть жеребчика?       — Ничего он ему не скажет! Я сама уже связалась с Колонной, так что ему придется делать свое щедрое предложение мне, а не Деметрио!       — Оооо, тогда ты просто феерическая дура! Имей в виду, если Деметрио пришлет сюда своих капо с десятком солдат (1) и потребует твою голову, то я тебя сдам без лишних вопросов! Не буду дожидаться, пока кто-то из них прострелит мне колено или вышибет мозги! Я, знаешь ли, люблю жить!       Розамунда презрительно фыркнула:       — О, кто бы сомневался! Ты такой же жалкий трус, как и Рануччи! Только и умеешь, что рабов дрючить да запугивать! А сам чуть что — яйца поджал и в кусты! Смотреть противно!       — Придержи язык!       — Ох… а иначе что?       Пуни коротко размахнулся и влепил зарвавшейся компаньонке пощечину:       — Ты забыла, с кем связалась, дрянь! Я тебе не Колонна! Я прямо сейчас могу тебе шею свернуть — и никто из тех, кого ты планируешь поиметь, рыдать о тебе не будет!       Розамунда взвизгнула, схватилась за скулу и отползла подальше, но нападение Пуни не заставило ее замолчать, а только разозлило всерьез:       — Только посмей тронуть меня еще раз, ублюдок! Я знаю твой грязный секретик! Знаю, что ты снимаешь снафф-видео (2) и… неплохо им приторговываешь! И даже знаю, кто твои заказчики! Учти: если со мной здесь что-то случится, то материал о твоей тайной киностудии попадет в центральную прессу! И тогда тебе точно не жить, потому что тебя убьют твои же заказчики!       — Ты блефуешь! У тебя на меня ничего нет!       — Рискни проверить!       Пуни стиснул зубы и кулаки, борясь с искушением немедленно осуществить свою угрозу, но риск был слишком велик. Поведение Занозы делалось все менее предсказуемым. Лицо ее исказилось, покраснело — все это попахивало не просто манией, а настоящим безумием…       «Мамаша у нее ведь тоже чокнутая… видно, передалось по наследству… вот и прекрасно! Теперь я уверен, что дон Деметрио будет рад от нее избавиться. Осталось только выбрать способ и подгадать момент. А Самума я тогда смогу потребовать себе в качестве платы за услугу… Или сбыть его по-тихому, чтобы этот бешеный бык остался с носом...». — это соображение моментально успокоило его гнев и привело в хорошее расположение духа.       Пуни хищно усмехнулся и погрозил Розамунде пальцем, делая вид, что переводит ссору в мирное русло:       — Я запомнил все твои угрозы… но уговор есть уговор, и слово свое я сдержу. У тебя есть время до конца недели, чтобы решить все с Колонной! После этого или ты передаешь мне оговоренную сумму и забираешь Самума — или я сам на нем заработаю, и ты знаешь, как именно! И впредь я запрещаю тебе заявляться сюда на собственной машине!

***

      В подземелье не было окон, и Анхель чувствовал себя погребенным заживо.       Гробница, заставленная антикварной мебелью из красного дерева, смотрелась роскошно. Вдоль стен, драпированных атласом, увешанных гобеленами с золотой нитью и картинами фривольного содержания, стояли мраморные и деревянные статуи, изображающие любовников в эротических позах.       По углам возвышались золоченые канделябры — каждый на двенадцать свечей, но освещалось подземелье с помощью электрических ламп, замаскированных под факелы.       В просторным алькове за парчовыми занавесями пряталась широкая кровать с резной спинкой; снизу она опиралась на бронзовые львиные лапы, а сверху была завалена шелковыми подушками и одеялами.       Напротив алькова, в противоположной стене, помещалась узкая двустворчатая дверь, ведущая во вполне современную ванную комнату, с круглой купелью посередине, и разнообразными туалетными принадлежностями по углам.       Свет здесь был совсем тусклым, приглушенным узорной потолочной панелью — и бледные лучи, скользя по черному мрамору пола и стен, по черненому золоту зеркальных рам, придавали мирному помещению особенно зловещий и жуткий колорит…       В этом вычурном интерьере, служащем фоном для съёмок псевдоисторического порно, оставалось только повеситься на шелковых портьерах… или превратиться в подобие статуи или восковой фигуры, призванной украшать собой альков.       Хуже всего была глухая, сводящая с ума тишина. Анхель не знал, сколько точно этажей находится над подземельем — сюда его принесли без сознания — но снаружи не проникало ни звука.       Он провел здесь, по ощущениям, несколько часов, но не имел понятия, день сейчас или ночь… и понимал, что очень скоро начнет терять счет времени. И тогда дистанция от спокойного и сдержанного поведения драгоценного заложника до приступа паники и клаустрофобии страдающего узника будет пройдена очень быстро.       Визит Пуни и первый разговор с ним дали Анхелю робкую надежду, что заточение не продлится долго, потому что планы похитителей сводятся к банальному шантажу и требованию выкупа… но Пуни исчез и больше не появлялся.       Время шло, ничто не нарушало гнетущую тишину, никто не заглядывал в подземелье хотя бы ради того, чтобы принести еды — и надежда начала таять, как свеча.       Страх снова обвивал сердце холодными скользкими щупальцами, и невеселые размышления о вариантах своего будущего перемежались вспышками отчаяния от невозможности хоть что-то узнать о судьбе Вито…       Вито был с ним в машине, но здесь его не было, и Анхеля пронзала острая боль, стоило представить последствия автомобильной аварии — подстроенной, подлой аварии…       Все могло обойтись для Вито благополучно, если у него тоже сработала подушка безопасности, но могло закончиться и совсем плохо. Точно так же, как два с половиной года назад, между Ниццей и Грассом, на самом опасном участке той проклятой трассы, где он потерял Хабуба и Хамсина, и сам спасся благодаря случайности, которую долго не смел даже мысленно назвать счастливой.       «Не смел… пока не встретил тебя, Руди… Руди…» — к горлу сейчас же подступили рыдания, глаза обожгло огненной болью, словно в них плеснули кислотой.       Анхель поспешно прижал к векам костяшки пальцев и стал продыхивать свое горе, считая каждый глоток воздуха, каждый удар сердца — плакать сейчас было нельзя… и нельзя было думать о Руди, нельзя было звать его: Анхель помнил наставления Эфенди. Помнил, что беспокойство и плач, отчаянные призывы в пространство, подобные крикам брошенного младенца или раненого зверя, не помогут — только привлекут голодных духов, питающихся страданием… и ослабят хабиба, как дополнительная рана, отравят его душу напрасной тревогой, собьют с нужного пути.       К тому же Анхель знал, чувствовал, что за ним наблюдают… через глазок, скрытый в стене, или с помощью видеокамеры — и будут только рады его слезам и отчаянию.       «Нет, слуги шайтана, такого удовольствия я вам не доставлю… можете пытать меня, морить голодом, замуровать в стену… но не заставите Эдгара Штальберга сделать что-то, достойное презрения — или способное повредить Родольфо Колонне!»       Ему удалось овладеть собой и выровнять дыхание… но сердце все еще билось сильно и гулко, и пульс отдавался в висках.       Внезапно погребальную тишину подземелья нарушил странный глухой скрежет. Анхель прислушался: нет, это не было галлюцинацией… Где-то в толще стены заработал механизм, вращающий на петлях потайную дверь, но потом все стихло.       Прошло не меньше минуты, прежде чем в замочной скважине заворочался ключ, возвещая о прибытии посетителя. Дважды щелкнул затвор. Толстая створка отворилась наружу и пропустила в гробницу сразу двоих человек.       Первым вошел охранник в маске и кожаной униформе, а вслед за ним…       — Колумб!.. — Анхель не сдержался и вскрикнул от неуместной радости, когда узнал во втором госте своего доброго друга — и товарища по несчастью…       На стройной фигуре Колумба красовались короткие золотые шорты, грудь крест-накрест охватывал широкий ремень с вышитым сложным узором, а сильные руки, охваченные рабскими браслетами, держали тяжелый серебряный поднос, накрытый сверху салфеткой.       Увидев Анхеля, он вздрогнул так сильно, что едва не выронил свою ношу, и выдохнул:       — Самум! Ты?.. — но грубый окрик охранника заставил его превратиться в соляной столб…       — А ну-ка замерли оба! И чтоб ни звука, ни движения, пока я все здесь не осмотрю!       Анхель опустил голову и застыл в привычной позе смирения, хотя кровь в жилах вскипела, и мышцы мучительно заныли от желания броситься на негодяя с яростью барханной кошки — и разорвать ему горло… и у него не было ни малейшего сомнения, что Колумб его поддержит.       Вот только что делать потом? Как выбираться из подземелья, а самое главное — как покинуть незамеченными территорию виллы?       Анхель позволил себе всерьез поразмышлять об этом, пока охранник бродил по комнате и осматривал все углы.       «Если нас поймают — а скорее всего, так и произойдет, в этом страшном месте повсюду натыканы камеры и прослушка — то мне едва ли причинят сильный вред… Я им еще нужен в качестве предмета для торга… Ну разве что прикуют цепью к стене и наденут колодки, но… судьба Колумба наверняка будет плачевной. Пуни не прощает даже простого неповиновения, что уж говорить о настоящем бунте с попыткой побега… нет, друг мой, прости… втянуть тебя в мое спасение - это скверная идея…»       Охранник заглянул в ванную, проверил шнуры на портьерах, белье на кровати и, не обнаружив ничего подозрительного, удовлетворенно кивнул и обратился к Колумбу:       — Ладно! Делай, что приказано… я жду снаружи. Не возись тут слишком долго!       Колумб молча подошел к столу и поставил на него поднос.       Дверь за охранником захлопнулась, в замке повернулся ключ.       Друзья переглянулись… и, оглушенные биением собственных сердец, выждали не меньше минуты, прежде чем броситься друг другу в объятиях.       Стискивая горячие плечи Колумба, покрытые золотистым загаром, Анхель только сейчас осознал, как холодно и сыро в подземелье — никакой роскоши не под силу было замаскировать и сгладить затхлую атмосферу склепа.       Колумба же била крупная дрожь, он сжимал спину Анхеля и, задыхаясь от слез, бормотал:       — Санто Кристо! Самум!.. Ты… так, значит, это ты… какого черта ты снова здесь!!! Я ведь тебя предупреждал… чтобы ты больше никогда… аааа…       — Я здесь не по своей воле… ты же понимаешь…       — Но как… почему? Твой господин… он что, отказался от тебя? — в голосе Колумба послышалась едкая злость. — Наигрался?.. Пресытился?.. Как быстро…       — Что?.. — при столь оскорбительном для Руди предположении Анхель гневно оттолкнул невольника и взглянул на него с негодованием. — Не смей говорить такое даже в шутку!.. Ты… ты ничего не знаешь о нем!..       Колумб отшатнулся назад, безвольно уронил руки и, продолжая смотреть на Анхеля сквозь пелену слез, вдруг оскалился, как загнанный зверь:       — О да, конечно, я ничего не знаю о нем! Где уж мне знать… о таком прекрасном господине! Я вообще уже не знаю, на каком я свете! Считаю дни, сколько мне осталось жить! И знаешь… если раньше я молился о спасении из этого ада, то теперь молюсь о том, чтобы это все поскорее закончилось…       — О Господи, cariño, прости меня… — Анхель мгновенно остыл и устыдился своей вспышки, личное горе от разлуки с любимым показалось ему незначительным перед поистине страшными страданиями Колумба. — Послушай, я не брошу тебя здесь… мой господин… нет… мой хабиб придет сюда, скоро придет — и спасет нас обоих!       Он сам не знал, верит ли до конца в свои слова, но шагнул к другу и мягко дотронулся до его плеча… на сей раз Колумб сам отбросил его руку и выкрикнул:       — Я не верю! Ни ты меня не спасешь, ни твой господин… ни даже Бог, только смерть… только мертвым я смогу уйти отсюда!.. — сделав страшное признание, он рухнул на колени и, обхватив руками голову, раскачиваясь всем телом, даже не зарыдал, а глухо завыл.       — Братец… — Анхель сам едва не заплакал при виде отчаяния Колумба, сел на пол рядом и крепко обнял за плечи. Невольник уткнулся в него лбом и простонал:       — Я не могу больше… я не вынесу больше того, что он теперь делает со мной… пытает и насилует почти каждую ночь! Смотри… смотри!.. — он вытянул дрожащую руку и повернул так, чтобы Анхель заметил на внутренней стороне предплечья свежую круглую язву с красноватыми вспухшими краями:       — Видишь?..       — Пресвятая Дева!.. Что это такое?..       — Это кислота! Уже пару недель он проверяет на мне разные дьявольские составы! Хочет знать, как быстро и как глубоко они разъедают плоть, и заодно полюбоваться, как я корчусь от боли!.. У меня по всему телу отметины от его… экспериментов, я… я скоро буду весь в язвах, как прокаженный! Буду гнить и умирать заживо… а он продолжит наслаждаться моими мучениями! Он, как ненасытный дьявол… жрет мою боль и никак не нажрется! Ненавижу его… ненавижу себя… я уже готов язык и губы себе откусить, лишь бы не произносить «благодарю, господин… вы так добры, господин» в ответ на все, что он мне вкалывает, загоняет в задницу или втыкает в уретру! Ты не поверишь, мои самые счастливые ночи — когда он ограничивается только отсосом и поркой!       Анхель тщетно искал слова, способные если не утешить, то хотя бы поддержать несчастного друга, но отвращение и ужас от увиденного и услышанного намертво сковали ему язык… и все, что он мог сейчас сделать — только обнимать Колумба и делиться живым теплом своего тела.       Несколько минут протекло в молчании, но вдруг Колумб сцепил дрожащие пальцы в замок, устремил глаза вверх и взмолился, словно надеялся докричаться до небес:       — Господи, если таково наказание за мои грехи, то я сто раз искупил их в этом аду! За что же Ты длишь и длишь мои мучения? В чем я так провинился перед Тобой? Я ведь никого не убивал… не насиловал… не грабил… неужели такова Твоя кара за то, что я люблю мужчин больше женщин? Или это все мне за тот злосчастный кокс, который я возил из Колумбии в своем желудке? Ответь, за что я так наказан?! За что???       — Это не Бог… не Бог тебя наказывает… — наконец-то сумел выговорить Анхель. — Ты не грешник в аду, ты — жертва немыслимых злодейств, ты попал в лапы омерзительной твари, извращенца и психа, и… прости меня, Колумб, прости!..       Невольник слабо усмехнулся и потрепал друга за белокурые пряди:       — Да что ты мог сделать… Вижу, твой господин очень добр к тебе, похоже, он в тебя влюблен не на шутку, но… какое ему дело до меня? Я ведь давно не в агентстве, Пуни выкупил меня в безраздельную собственность… и никогда, ни за что не продаст и не уступит никому другому!       — О, поверь мне, мой хабиб умеет убеждать… и находить управу на мерзавцев! — припомнив расправу над Гульельмо, горячо воскликнул Анхель, но Колумб недоверчиво покачал головой:       — Только не на такого, как Пуни… здесь у него неприступная крепость, вооруженная охрана! Даже если твой господин ради тебя надумает брать виллу штурмом, Пуни успеет уничтожить нас, замучает насмерть… а тела сожжет в печи… и это случится совсем скоро, я чувствую…       — Горе мне, беспечному и нерадивому!.. Если Всевышний кого здесь и карает, так это меня, меня — и карает справедливо! — Анхель схватился за голову и тоже взглянул на потолок, расписанный отнюдь не ангелами, а чудищами из средневекового бестиария:       — Вот почему я снова попал сюда! Я должен был сразу рассказать о тебе Руди… я не имел права так надолго бросать тебя одного… но знай, что я не забывал о тебе! И… мне повезло встретить человека, который давно охотится за Пуни… Молюсь о том, чтобы хабиб тоже о нем вспомнил!       — Что за человек? Кто он? — Колумб схватил Анхеля за руки, как утопающий хватается за спасательный круг и, понизив голос до хриплого шепота, попросил:       — Расскажи…       — Его зовут Дирк, Дирк Мертенс. Он травник и отличный врач, или скорее даже — знахарь… когда мы с Родольфо первый раз приехали к нему по… по одному делу, я здорово перепугался, потому что он… напомнил мне Пуни: такой же плотный, коренастый, с бородой… только не лысый — наоборот, с густой шевелюрой, рыжеватой с проседью… и голова круглая, как у совы…       — Травник и знахарь?..       — Да! Руди поначалу невзлюбил герра Мертенса… и очень рассердился, заподозрив в чересчур близком знакомстве с этой мерзкой виллой и здешним хозяином… и Дирк не стал отрицать. Только уточнил, что не ради развлечения сюда приезжает… но на самом деле он… в своем роде охотник.       — Стой… стой… я знаю, о ком ты… но, боюсь, что твой хабиб прав на его счет, а ты ошибаешься… Этот тип такой же, как Пуни, жестокий садист, и… кажется, вообще сатанист…       — Что?.. Нет! Это невозможно! — при одной мысли, что Колумб лучше осведомлен, и Дирк на самом деле совсем не такой мудрый и добрый, каким выглядел — или хотел выглядеть, душу Анхеля захлестнул ледяной страх.       — Поверь, я не лгу!.. Я… мне… мне пришлось весной, на Вальпургиеву ночь, участвовать в мистерии, вот она была в точности сатанинским шабашем! И этот тип, которого ты описал… рыжеватый, коренастый, на Пуни похожий… он тоже там был!       — Ты уверен?..       — Уверен ли я? — Колумб горько усмехнулся. — Да я его видел так же близко, как тебя сейчас! И… охххх… не хочу даже вспоминать, чего я тогда натерпелся и насмотрелся! Они же девушку убили, перерезали ей горло на моих глазах, потом смешали кровь с вином и… пили и мазались этим!.. Жертва сатане, понимаешь?       — Хватит, перестань! — Анхель, не в силах совладать с ужасом и отвращением, попытался зажать другу рот, но Колумб увернулся и мрачно заключил:       — Нет, cariño, не видать нам свободы… во всяком случае — мне! Ты же молись не о том, чтобы твой хабиб вспомнил про Дирка, а о том, как бы Дирк не заманил его самого в смертельную ловушку!       — Нет! Нет, ты не прав! Если бы герр Мертенс был заодно с Пуни, он бы тогда ни за что не стал помогать мне…       — Помогать? Не знаю, Самум, чем уж таким он тебе «помог»… чем приворожил, что ты за него заступаешься… но скажи — если он за Пуни охотится, что же тогда не отравил эту гадину прямо на пиру? А? Удобный был случай! Так нет же, они вместе наблюдали, как девчонка умирает, захлебывается кровью! А потом за ужином вместе пили, смеялись… как будто давние друзья!       Анхель хотел снова возразить — у него не было никакого внятного оправдания для Дирка, аргументы Колумба звучали убийственно — но все же душа противилась настолько страшной развязке…       Вероятно, он смог бы переубедить друга, рассказав ему полную историю своего исцеления, о возвращении памяти, о своем настоящем имени и происхождении, однако на это потребовалось бы слишком много времени, которого у них не было.       Колумб подумал о том же и, устыдившись своих жалоб, не способных ничего изменить, тихо сказал:       — Тебе надо поесть… давай посмотрим, что там на подносе…       — Давай. — Анхель боялся, что не сможет проглотить ни кусочка, но им обоим стоило немного отвлечься и преломить хлеб, как подобает братьям.       Трапезе не суждено было состояться — в замке снова повернулся ключ, дверь открылась, и в комнату вошла белокурая дама в розовом полупрозрачном платье и тонкой золотой полумаске…       Полумаска почти не скрывала ее лица, но даже если бы на ней была венецианская баута, или нанесен зловещий макияж калавера (3), Эдгар все равно узнал бы Розамунду Штальберг, свою сестру…       Ее эффектное появление здесь, в этом подземелье, развеяло последние сомнения Анхеля в том, что Розамунда и загадочная Дама в Красном, Метресса, дочь Маркизы — одно и то же лицо.