Не присылай мне роз

ГЛАВА 60. «Мне отмщение и Аз воздам» Раннее утро 7 сентября 1989 года. Где-то между Брамафаном и Пон дю Лу       — Todo está bien… se acabó… ¡Estamos a salvo! (1) — шептал Самум, обнимая рыдающего Колумба, уткнувшегося ему в плечо, и предостерегающе покачал головой, едва Руди сделал ревнивую попытку подойти поближе.       Колонна замедлил шаг, но не остановился и с плохо скрытой обидой в голосе позвал:       — Анхель!..       Да, парень, вытащенный ими с живодерни Пуни, трясся и плакал после пережитого, да, парня было жаль — но в душе и теле Руди тоже дрожал и ныл каждый нерв. На его ладонях еще оставалась пыль, перемешанная с кровью врага, и сердце колотилось так, что светлеющее предрассветное небо казалось чернее чернил…       Анхель был ему нужен как воздух, даже еще нужнее. Он точно знал — просто не мог ошибаться! — что нужен Анхелю больше всех остальных.       Взгляд возлюбленного подтверждал это, но губы прошептали кроткую просьбу:       — Дай мне еще минуту, хабиб… — и Руди, не в силах отказать, кивнул.       Вито стащил чертов шлем, приблизился к брату, пошатываясь, как пьяный, перехватил его на ходу, обнял дрожащими руками и пробормотал:       — Мы ведь живы? Это все действительно с нами произошло? Или я до сих пор валяюсь в бреду на больничной койке? Скажи мне, Акула!       — Ты не бредишь… — на более пространную речь Руди сейчас не был способен.       — А мне все кажется каким-то нереальным… даже ты… Ущипни меня как следует!       Руди помотал головой и наотрез отказался причинять Прилипале даже пустяковую боль. Крепко обнял и взъерошил волосы на макушке, хотя черные кудри брата, едва освобожденные от шлем-маски, и так топорщились, как иглы дикобраза.       — Нет, ущипни! — настаивал Вито. — Я хочу проснуться и поскорее забыть этот кошмар…       — Кошмар? Посмотри на этого парня — вот кто выживал в кошмаре годами… — Руди кивнул в сторону Колумба, чье тело было покрыто свежими красными полосами и старыми шрамами, словно татуировками.       Он искренне сочувствовал парню, но его все больше злило, что Анхель предпочитает утешать товарища по несчастью, и по-прежнему сидит с ним рядом на подножке минивэна. И еще он злился на себя за то, что в такой момент проявляет эгоизм и ревнует — но ничего не мог с этим поделать.       Вито, поглощенный своими переживаниями, не заметил, что голос брата звучит немного нервно, и горячо воскликнул:       — Оххх… ну зачем ты про него сейчас напомнил! Меня до сих пор мутит от той сцены!..       — Хочешь попросить прощения?       — Еще бы!..       — Тогда присядь рядом с ним.       — Думаешь, он не будет против?..       — С чего бы ему возражать?       — Я ведь помешал этому храбрецу разнести череп подонку… и что вышло? Вонючий гад чуть не засек его бичом у нас на глазах!..       — Зато теперь ему бича не поднять! Эта мразь больше никогда и никого не сможет и пальцем тронуть… А ты… ты не хотел ему навредить, ты спасал всех нас… и его тоже спас! Так что давай-ка, давай, посиди с ним и поговори! — Руди настаивал, наконец-то найдя повод вырвать Анхеля из объятий Колумба — и забрать его, увести за собой.       Вито повиновался и подошел к минивэну.       Пока брат осторожно отцеплял пальцы освобожденного раба от шелкового жилета Анхеля, пока Анхель ласково уговаривал Колумба и менялся с братом местами, Руди не удержался и все-таки бросил жадный взгляд туда, куда давал себе слово больше не смотреть…       На дороге, рядом с передним колесом минивэна, уткнувшись лицами в асфальт, по-прежнему неподвижно лежали оба охранника с виллы Пуни.       Руди не хотел проверять, живы ли еще эти уроды после того, как они душили их цепями. У него перед глазами снова замелькали яркие блевотные картинки короткой и жестокой схватки в салоне машины.

***

      Сигналом к началу послужил хлопок от лопнувших баллонов, не переживших наезда на замаскированного ветками «скорпиона» (2).       В то же мгновение Пуни, до последнего момента не заподозривший коварства в своем приятеле, получил от него укол шприцем в бедро. Адское парализующее средство немедленно впрыснулось в кровь...       Палач дико закричал и попытался отстегнуть ремень и выпрыгнуть на ходу, но не тут-то было. Дирк навалился сверху и держал свою жертву мертвой совиной хваткой. Пуни ревел и дергался под ним, в попытке добраться до шокера на поясе, но доза была большая, укол подействовал быстро, и, как и было обещано, все мышцы негодяя вскоре превратились в желе.       В это же время Руди и Вито выполняли свою часть задачи: разомкнув бутафорские браслеты, набросили цепи на шеи охранников. Те, хоть и не ожидали нападения, сопротивлялись отчаянно и пытались дотянуться до оружия или шокеров.       Тогда к братьям присоединились Анхель и Колумб, и они вчетвером сдерживали двоих церберов своими цепями, пока Дирк, закончив с Пуни, не вкатил каждому по лошадиной дозе релаксанта.       Борьба закончилась в считанные минуты. Едва конвоиры затихли, а минивэн на одних ободах скатился на обочину и заглох, Руди и Вито освободили Анхеля и Колумба от настоящих оков. Безумная радость захлестнула всех, но вместо того, чтобы насладиться ею, сжать Анхеля в объятиях, ответить на его поцелуи, Руди оттолкнул любимого и хрипло прорычал:       — Мне нужно закончить это дело!       — Стой, хабиб! Не надо! — полетело ему в спину, но Руди тогда даже не обернулся. Не сдержать клятву, данную самому себе, он просто не смог.       То, что он сделал потом, вспоминать и вовсе не хотелось… но это было сделано.       Колонна одним рывком вытащил обездвиженную тушу Пуни из салона и швырнул на дорогу, не чувствуя тяжести, поглощенный жаждой немедленной кровной мести. Подобрал с обочины подходящий камень, врезал что было силы по паху насильника, и бил до тех пор, пока на штанах не проступило темно-красное пятно. Но этим Родольфо не удовлетворился — перехватив камень поудобнее, он принялся дробить садисту пальцы на обеих руках, расплющил массивный перстень, и остановился лишь когда превратил кожу, мышцы, суставы и кости в кровавые ошметки.       Хоть негодяй и пребывал в полном сознании происходящего, адская боль совершенно помутила его рассудок. Он орал и визжал не переставая, так что Руди испытал огромный соблазн нарушить данное Мертенсу слово и заткнуть мерзавца навсегда. И уже занес руку, чтобы обрушить сокрушительный удар на перекошенную пасть Пуни… но Анхель повис у него на руке, закричал:       — Руди, нет! Умоляю! Не пятнай свою честь! Он не стоит того! — и остановил неминуемое возмездие.       Этого мгновения Дирку хватило, чтобы вмешаться и буквально заслонить ублюдка собой:       — Нет, Родольфо! Я не дам тебе совершить грех убийства! Теперь он мой, ты поклялся отдать его мне живым! Сдержи слово! — и то ли из милосердия к изувеченному врагу, то ли из сострадания к остальным, вынужденным слушать утробный вой Пуни, вырубил того еще одним уколом.       Жажда мести была утолена не до конца, но Руди вдруг ощутил в ней привкус отравы… Неодолимое отвращение обожгло ему нутро, а стоило взглянуть на свои руки, перемазанные кровью — и к горлу подступил болезненный рвотный спазм.       Руди выронил камень, ринулся к ближайшим кустам и согнулся пополам…       Встревоженный Анхель хотел пойти за ним, но его с двух сторон удержали Колумб и Вито:       — Оставь его!.. Оставь!       — Пусть остынет немного…       Зараженные яростью Родольфо, они и сами поначалу превратились в грозных ангелов мщения. Вытащили из машины обоих церберов, намереваясь точно так же воздать им по заслугам, но, увидев, что Руди вытворяет с главным палачом — застыли на месте с камнями в руках, и в ужасе наблюдали за сценой расправы, а когда она закончилась, растеряли весь гневный запал…       Когда Колонну немного отпустило, к нему подошел Мертенс, как-то вдруг резко постаревший, с усталым посеревшим лицом, и протянул фляжку:       — Сделай пару глотков, это поможет…       Обжигающий травяной настой на спирту, с полынным и пряным привкусом, смыл желчную горечь, освежил рот, успокоил спазмы и заставил кровь в жилах немного затихнуть.       Руди вытер губы и хрипло спросил:       — И что… теперь? Что ты намерен делать с этим отребьем?       — Передам братьям-траппистам, они отвезут его в аббатство Орваль. (3)       — Ты в своем уме? Какое, к херам, аббатство!.. Еще в санаторий его отправь, блядь!       — Ты не знаешь, что такое настоящий траппистский монастырь… и монастырская тюрьма.       — И чем такая тюрьма хуже обычной? В Тулоне тоже ведь не курорт!       — По сравнению с подземельем в Орваль, тюрьма Санте (4) — санаторий класса «люкс»! — усмехнулся Дирк и счел нужным пояснить:       — Мы заключаем в такие места преступников, для которых светское правосудие ничего в сущности не меняет. Или может вынести слишком мягкий приговор за недоказанностью большей части преступлений. К тому же, если Борк попадет в обычную тюрьму, пусть и пожизненно, то останется в ней все тем же отморозком и садистом, худшим среди худших.       — А в вашем аббатстве превратится в святого с нимбом! — едко пошутил Руди, все больше сожалея о том, что позволил Анхелю и Дирку остановить себя в последний момент.       — За такой исход не ручаюсь, но в монастыре у него будет больше возможностей для деятельного раскаяния. Мы следуем не принципу талиона, а закону Божьему. «Скажи им: живу Я, говорит Господь Бог: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от злого пути своего и жив был». (5)       — Кто это — «мы»?       — Тайная полиция Ватикана.       — Что?!       — Орден иезуитов.       — Ааа, наследники святой инквизиции… Подожди… здесь что-то не так! Он же не какой-то там беглый монах, а самый настоящий преступник! Работорговец и жестокий палач! Разве Ватикан не должен передать его в руки полиции и светского суда?       — Увы, в прошлом Рейнольд Борк принял духовный сан, которого пока еще не лишен. И потому он будет держать ответ перед церковным трибуналом, за все свои деяния по совокупности. К тому же, у церкви есть и другие причины не допускать полицию к этому делу… пока, во всяком случае… но тебе о них знать не стоит.       Колонна по-прежнему не спешил радоваться, и Мертенс дружески похлопал его по плечу:       — Даю слово, приговором настоящего священного трибунала ты останешься удовлетворен.       — Не надо решать за меня, месье инквизитор! — Руди сбросил с плеча чужую руку и резко заметил:       — Я буду удовлетворен, когда узнаю, что мерзавец подох, труп его сожжен в печи и прах развеян по ветру!       — Рано или поздно так и случится, поверь. А до этого момента брата Рено ждет трудный, скорбный и полный лишений путь искупления в одной из самых строгих обителей, куда нет доступа никому из мирян.       — Нет, я не считаю это справедливым наказанием для такого негодяя! Разве посты и молитвы хоть как-то исправят содеянное им, искупят его вину?       — Не знаю. Возможно, да. Не нам, смертным и грешным, судить об этом. Знаю одно — его казнь точно никого из погубленных им не воскресит и ничего не исправит. А убив его, ты сделал бы из преступника жертву.       Осознав что так оно и есть, Руди внутренне похолодел, и, принимая правоту собеседника, опустил взгляд.       Мертенс с легкостью считал признаки душевного смятения и проговорил очень мягко и тихо:       — Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо говорит Господь: Мне отмщение и Аз воздам. (6) Смирись с Божьим судом, Родольфо, смой со своих рук кровь, которую пролил, и ступай с миром… Твой друг ждет тебя.       Мертенс осенил Родольфо крестным знаменьем, и, перебирая четки в виде черепов, трижды прочел Pater nostrum. Руди склонил голову, прошептал:       — In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen… (7) — плечи и спину начало отпускать дикое напряжение последних часов, сердце немного замедлило бег и дышать стало чуть полегче.       Пока они разговаривали, где-то вдалеке послышался рокот мотоциклов - верные волки караулили их на верхнем шоссе, и потому осторожный водитель избрал узкую и пустынную местную дорогу. Впрочем, и здесь их тоже поджидали: к месту вынужденной остановки минивэна уже подъехал темный фургон. Из него вышло трое монахов в белых хабитах (8) и черных накидках. Двое тут же занялись оказанием первой помощи обезвреженным преступникам, третий учтиво, как старого знакомого, приветствовал Дирка и отвел его в сторону для беседы…       Руди же почувствовал, что медленно возвращается в мир живых, и все, чего он хотел — приблизиться к Анхелю, увести его подальше, в густую предрассветную тень апельсиновой рощи, и наконец-то остаться с ним наедине.

***

      Небо на востоке посветлело, но до восхода солнца было еще далеко, и в роще, под кронами густо разросшихся апельсиновых и лимонных деревьев, перемешанных с эвкалиптами, царила сиренево-серая мгла и клубился туман.       Руди и Анхель, прижавшись друг к другу плечами и сплетясь руками, медленно двигались вперед, словно души в царстве теней.       Проклятая маска как будто приросла к вспотевшему лицу, ошейник давил и мешал свободно дышать. Невольничья сбруя по-прежнему больно врезалась в усталые мышцы. Самочувствие было настолько ужасным, что вместо слов любви из горла Руди вырвался ревнивый упрек:       — Этот Колумб… так вцепился в тебя, не отодрать… и ты… ты не встал и не пошел со мной сразу!       — Прости меня, любимый… прости, что оставил тебя одного! — голос Анхеля дрогнул от душевной боли, мольба шла из самой глубины его сердца.       — Нет, это я тебя оставил…       — Неправда! — горячие пальцы любовника сильнее стиснули предплечье Руди.       — Не спорь! Меня не было рядом, когда тебя снова украли! Я считал, что сделал достаточно для твоей защиты, но… все равно не сумел уберечь тебя!       — Я не женщина и не ребенок, чтобы беречь меня! И не жемчужное ожерелье, которое нужно хранить в сейфе! — возмущение Анхеля было не притворным. — Потому все произошедшее - это только моя вина! Я сам должен был помнить о правилах, думать об опасности, а вместо этого… попался в ловушку, как последний дурак! Еще и Вито подставил! И заставил вас обоих так рисковать ради моего спасения…       Руди остановился, рывком развернул Анхеля к себе, стиснул его плечи и гневно выдохнул:       — Нет, ты не женщина, не ребенок и не жемчужное ожерелье! Ты — мой друг, ты — Эдгар Штальберг! А тебя опять подло похитили и опять превратили в товар! В красивую вещь, в безотказную секс-куклу, которую гнусный бесстыдный ублюдок на моих глазах сбывал за горсть камней!       — Все это в прошлом. Не думай больше об этом, хабиб…       — Не могу не думать! Я ведь так и не покарал его, как следовало! Поклялся уничтожить — и не довел дела до конца! И ты вправе презирать меня за малодушие…       — Презирать? За то, что не стал убийцей — собратом Пуни по ремеслу? — мрачно уточнил Анхель и приблизил лицо к лицу Руди, все еще скрытому грубой маской.       — Да, полюбуйся… убийцей я стать не смог, но ремесло палача освоил… — Руди не сдержался от кривой неприятной усмешки и резко убрал с плеч любимого пальцы, перемазанные кровью. — Я не жалею о том, что сделал, но мне больно думать, что ты станешь теперь бояться и сторониться меня…       — О, непременно стану… точно так же, как восхода солнца, шума дождя за окнами нашей спальни… или мурлыканья мистера Марчелло… — серьезно проговорил Анхель и, не спрашивая разрешения, притянул к себе голову Руди. Нащупал на затылке застежку и одним движением освободил его от маски.       — Оххх… наконец-то!.. — Руди встряхнулся, с наслаждением подставил взмокшую голову прохладному предрассветному ветру и глубоко вдохнул… Как же сладко было ощутить вместо духа грубой кожи разлитый в воздухе цитрусовый аромат, с вплетенными нотами горькой свежести эвкалипта!       — Ошейник тоже… я не могу его расстегнуть!       Пальцы Анхеля послушно легли на шею Руди и, почти мгновенно найдя на кожаной удавке скрытый механический замок, расстегнули его с привычной ловкостью. Ошейник полетел на землю вслед за маской…       — Хабиб… что сотворили с тобой! — горестно прошептал Самум и провел ладонями по нарочито небрежно выбритым щекам и подбородку возлюбленного. — Где же твои прекрасные усы, где твоя шелковистая борода, о халиф моего сердца?..       — Принесены в жертву ради твоей свободы, о алмаз моей души… зато грива Сёгуна уцелела!       — Хочу немедленно убедиться в этом!       — Тогда не медли! Распусти ее сам… — Руди хотел добавить — «а то у меня кровь на руках», но пересохшее горло не пропустило даже скрытого упоминания о Пуни и незавершенной казни.       Пальцы любовника стремительно прянули наверх, потянулись к узлу из волос, нещадно скрученному на затылке — и распустили его одним движением.       Едва длинные черные пряди свободно рассыпались по плечам Родольфо, Анхель зарылся в них лицом и принялся целовать с возрастающим жаром… и, теряя разум от любви, выражал свое сердечное пламя в прерывистом шепоте:       — Хабиб! Кальби! Ари дука актхар мин ай шэй фи алаламе! (9)       Руди, услышав снова возбуждающий язык джиннов, задрожал от страстного желания. Жадно вдохнул знакомый запах любовника, усиленный восточными благовониями, и поймал губами его губы… Языки столкнулись в жарком нетерпении, поцелуй сразу стал глубоким, настойчивым, и кровь вскипела от неистовой жажды взаимного обладания.       Как всегда, они понимали друг друга без слов, и тела их — равно разгоряченные и возбужденные до предела — тоже находились в полном согласии. С каждой секундой власть пережитого кошмара ослабевала, распадалась и уступала место сладостному влечению.       — Ана бехабек тебя… люблю… больше жизни! — громко выстанывал Руди между поцелуями, и Анхель вторил ему не менее пылкими признаниями на смеси языка джиннов и людей:       — Ант хаятаа… ты вся моя жизнь, хабиб… люблю тебя!       — Ты хочешь?.. — Руди крепко схватил Анхеля за бедра, прикрытые шелковыми шальварами, и тот сейчас же прижался к нему голым горячим животом:       — Да!.. О, да… Убедись сам…       Одно плавное движение любовника — и член Руди потёк в предвкушении встречи… но вместо влажного и теплого касания головку неприятно царапнула грубая кожа набедренной повязки.       Возбуждение перемешалось с гневом.       — Аааа, к дьяволу ебаный маскарад! — зарычал он, порвал крепления нелепой конструкции и сдернул ее с себя. Не удовлетворившись этим, разорвал на Анхеле шелковые штаны, и наконец добрался до напряженного ствола.       Соединившись ниже пояса именно так, как хотели, жадно потираясь членами, прижимаясь животом к животу, грудью к груди, любовники снова принялись целовать друг друга глубоко и страстно, с ненасытным желанием, рожденным долгой разлукой.       Руди почувствовал, как пальцы Анхеля гладят глубокую борозду на бедре, оставленную шнурами повязки, и это ощущение было едва ли не приятнее, чем скольжение члена по члену.       — Мммм… не останавливайся… — хрипло выдохнул он в губы любовнику, и слегка двинул бедром, подсказывая ласковым умелым пальцам, куда двигаться дальше. Впрочем, где бы Анхель ни касался его, тело, как наэлектризованное, немедленно откликалось всплеском острого возбуждения.       Руди не оставался в долгу, и щедро дарил любимому именно те ласки, которые — он знал — волновали Анхеля больше всего. Впечатывал ладони в горячую спину, нежно поглаживал под лопатками, с особенным блаженством погружал пальцы в золотой водопад прекрасных волос… удовольствие стремительно нарастало, переполненный им, он готов был пролиться… но вдруг что-то нарушилось в гармонии любовного танца.       В нос ударил до тошноты противный железистый запах.       «Черт возьми, что это?!» — тут Руди вспомнил, что руки до сих пор покрыты кровью врага, и его передернуло от омерзения:       — Ааааааа, нет, нет… вот же дрянь!       — Что с тобой, хабиби?..       — А разве ты не видишь? Не чувствуешь?!       — О чем ты?       Отшатнувшись от своего джинна, Руди показал ему ладони:       — Он все еще здесь!       — Нет, его здесь нет… — Анхель не выказал ни страха, ни отвращения, и успокаивающе погладил возлюбленного по плечам:       — Это просто кровь, хабиб. Засохшая кровь.       — Нет! Это кровь проклятого ублюдка! — Руди вновь как наяву увидел отвратительную сцену в зале, услышал довольное причмокивание Пуни, сальные шуточки и пошлые указания… На мгновение он испытал суеверный страх, что кровь садиста проникла сквозь ссадины на коже, попала в сосуды и заразила его безумием зверя. К горлу подкатила тошнота, а с губ сорвался отчаянный стон:       — Дьявол… зловонный шайтан… как его изгнать?!       Анхель разжал руки — кольцо объятий распалось. Руди счел это плохим знаком и прошептал сквозь горечь во рту:       — Чувствую себя прокаженным… я отвратителен тебе… да?       — Маджнун… ты форменный безумец, хабиб, если способен всерьез заявлять подобное! — в мягком и певучем голосе Анхеля отчетливо проступила штальберговская твердость… но через мгновение речь джинна снова заструилась бальзамом на раненое сердце:       — Стань ты прокаженным, я сам лечил бы твои язвы… и не перестал целовать твои губы… но на твоих руках — никакая не зараза, а обычная грязь. Пойдем со мной… пойдем же, хабиб!       — Куда? Куда ты меня ведешь?       — К воде. Все демоны боятся чистой воды. И никакая грязь перед ней не устоит.       — Да! Вода! Мне нужна вода… море воды! — Руди воспрял духом. — В этой роще наверняка имеется какой-нибудь источник — колодец, ключ, горный ручей!       — Тшшшш… — Анхель положил пальцы на губы возлюбленного.       — Что?       — Перестань кричать, о мой принц правоверных, и ты услышишь песню ручья…       Руди прислушался. Сквозь шелест ветвей апельсиновых и лимонных деревьев, колеблющихся на ветру, в самом деле проступало громкое журчание проточной воды.       Он схватил Анхеля за руку, уже не заботясь о том, что запачкает его кровью, и воскликнул:       — Кажется, там! Идем!       Вода нашлась легко и быстро, и, к удобству любовников, это был вовсе не ручей, а подобие грота с рукотворным источником. Из поросшей мхом стены торчала труба, а из нее с большим напором вытекала широкая прозрачная струя, пахнущая свежестью… и ледяная наощупь.       Руди, не раздумывая, подставил под струю свои руки — сразу по локоть, и принялся ожесточенно оттирать следы крови, но Анхель остановил его:       — О нет, султан моего сердца… позволь твоему гуляму (10) послужить тебе, как подобает. Я сделаю твою кожу чистой и гладкой, как атлас, и не позволю тебе застыть и обратиться в камень. А потом, хабиб, нам придется поскорее вернуться… пока наши друзья не решили, что нас с тобой украли местные феи. Примечания: 1. Все хорошо… все закончилось… Мы спасены! (исп). 2. «Скорпион» — лента-ловушка с шипами, средство принудительной остановки автомобиля, применяемое дорожной полицией. 3. Трапписты — они же Орден цистерцианцев строгого соблюдения. Католический монашеский орден, основанный в 1664 году. Трапписты соблюдают устав святого Бенедикта более строго, чем в остальных орденах. Они обязаны молиться 11 часов в сутки, трудиться (первоначально в поле), соблюдать молчание, прерываемое только для молитв, песнопений и по другим уважительным причинам, и строгий пост (полный запрет на мясо, рыбу и яйца), облегчаемый только для больных. Трапписты одеваются в хабит с капюшоном и поясом. Аббатство Орваль — траппистский монастырь на территории современной бельгийской провинции Люксембург. Является одним из старейших и известнейших в Бельгии. Дата основания — 12 век 4. Тюрьма Санте в Париже до сих пор считается одной из самых страшных тюрем в Европе. 5. Библия, Ветхий Завет. Книга пророка Иезекииля, 33:11 6. Послание апостола Павла к римлянам, 12:19. Св. апостол Павел ссылается на Второзаконие: У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них (Втор.32:35). 7. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen! (лат) — во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь! — тринитарная формула, начало многих христианских молитв. 8. Хабит — основное монашеское облачение, обычно подпоясанное поясом-шнуром с тремя узлами. 9. Любимый! Мое сердце! Я хочу тебя больше, чем все на свете! 10. Гулям (гулам) — мальчик, юноша; личный слуга; в средние века это слово имело также значение «раб», «телохранитель» и употреблялось как термин для обозначения рабов, обычно тюркского происхождения, купленных главным образом для военной службы и составлявших отдельные отряды. Гулямами в арабском мире также именуют прекрасных юношей, прислуживающих в Раю, наряду с гуриями.