Второй шанс

      В начале июля, когда в городе стояла пыль от проезжающих экипажей, жители потянулись в свои имения. Долохов тоже планировал увезти семью. С отъездом он медлил. Хотелось попрощаться с Соней лично. Только девушка, как назло, перестала выезжать.       Причина была в состоянии Белозеровой. Жара действовала на нее плохо. Ходить по гостям не представлялось возможным — уже почти все уехали. Вечерние спектакли тоже были забыты, так как старушка стала раньше ложиться.       Долохов приехал в четверг к пяти, заранее предупрежденный Соней, что Татьяна Васильевна не будет рада позднему визиту. Остаться надолго в этот раз он не смог. С первого взгляда он понял, что старуха сильно сдала.       — Я уезжаю через несколько дней, — сказал он. — Вам тоже стоит выехать из Москвы. Летом здесь невозможно находиться.       — Нет уж, я не поеду, — возразила Белозерова. — Здесь мне стены помогают, — заявила она. Старики, выдернутые из привычной обстановки, часто начинают теряться и стремительно угасать. Угадывая такую возможность, Татьяна Васильевна держалась за дом, несмотря на вечную духоту в нем.       Соня пошла его проводить. Она выглядела несчастной. Хоть они виделись иногда лишь раз в неделю, девушка привыкла к ощущению того, что Долохов всегда где-то рядом.       — Прощайте, Соня. И постарайтесь не скучать здесь в четырех стенах, — произнес он.       — Это невозможно. Я буду ужасно скучать по вам, — ответила девушка. Ее откровенность и нежный взгляд подтолкнули его. Он через плечо оглянулся на лакея, который должен был открыть ему дверь. Тот догадливо не смотрел в сторону господ. Долохов наклонился, быстро коснулся Сониных губ своими и отстранился.       — Я вернусь, — пообещал он начинавшей краснеть девушке и вышел. Когда дверь за ним закрылась, Соня прикоснулась к своим губам. Это было так неожиданно, что она теперь сомневалась, был ли этот поцелуй на самом деле или она его представила, потому что очень хотела.       Долохов уехал. Несмотря на буйство летних красок вокруг, мир немного померк. Соня целые дни проводила в доме, где, несмотря на то, что все окна были распахнуты настежь, воздух не двигался. Белозерова, обычно сдержанная, становилась ворчливой. Она никогда не срывалась на компаньонке, которая умела найти к ней подход, но прислуге в эти дни доставалось. Горничные и лакеи ходили на цыпочках. Настроение барыни ухудшил визит отца ее крестницы — Ивана Дмитриевича Авдулова. Он промучил старушку два часа. У Машеньки появился настойчивых ухажер, от которого в ближайшие месяцы ждали предложения. Татьяна Васильевна смутно обещала, что не забудет девочку, когда придет время. Этим гостю пришлось удовлетвориться.       Соне пришло письмо из Лысых Гор. Писали все сразу. Чета Ростовых, у которой в конце зимы появился первый ребенок — Андрюша, была занята новыми заботами. Удивлением для них стало то, что через три месяца после разрешения Марья снова оказалась беременна. Они и думать забыли про Соню, пока не получили ее письмо из Москвы.       Марья выражала неудовольствие, что Соня уехала, никого не предупредив. Она считала, что девушка должна была посоветоваться перед тем, как принимать предложение о работе в чужом доме. «Могут подумать, что родные не могли о тебе позаботиться», — упрекала она в письме. Николай явно и вовсе не хотел писать. Соня догадывалась, что он добавил пару строчек, поддаваясь уговорам жены. Кузен соглашался, что ей следовало сообщить о своих планах раньше.       Графиня Наталья Ростова жаловалась, что ей теперь вместо Сони читает горничная. «Бубнит без выражения. Ни слова не разобрать». Она добавляла, что у нее родился чудный внучок, но «больно шумный», по ночам не дает всему дому покоя.       О ее делах спрашивал только Николенька Болконский. Мальчик, к которому Соня нежно относилась, интересовался, как она живет в Москве и не обижает ли ее барыня. Девушку умилила забота от этого ребенка, которого теперь в доме Ростовых задвигали назад.       Дочитав, Соня испытала облегчение. Никто не звал ее обратно. Девушка осознала, что приняла правильное решение, отделив свою жизнь от Ростовых. В ответном письме Соня не отвечала на упреки. Она коротко поздравила Ростовых с рождением сына. Выразила свое почтение графине. Самая длинная часть послания была адресована сыну Андрея Болконского. Она заверила, что ее барыня — самая лучшая на свете, а в Москве она сама счастлива. Написав эти строки, девушка подумала, что по-настоящему была всем довольна последние месяцы, но теперь ей владела тревога за Татьяну Васильевну и тоска по Долохову.       Мысли о нем были неотступны. Однако Соня ему не писала. Так как рассказывать, в общем, было нечего. В один из тихих вечеров, когда барыне было получше, компаньонка решилась с ней поделиться мучившим ее вопросом.       — Как вы думаете, Татьяна Васильевна, — Соня сделала паузу, обдумывая формулировку, — Федор Иванович что-то чувствует ко мне?       Морщинистое лицо Белозеровой было ехидным.       — Соня, я с уверенностью могу сказать, что да. Почему вы сомневаетесь?       — Он не говорит об этом, — ответила Соня. С ее скромным опытом в любовных делах объяснения представлялись ей обязательными.       — Разве все его поступки касательно вас не выглядят выразительнее слов? — Соня соглашалась, что никто никогда не заботился о ней так, как Долохов. И все же он не говорил ей нежных слов. — В вашем случае есть куда более важный вопрос, — заключила барыня. — Любите ли вы его?       — Я не знаю, — сказала Соня до того, как успела подумать. — Я вспоминаю о нем каждый день. Находиться с ним рядом легко и приятно. Он очень умен.       — А еще красив, сохранил свою военную выправку, обеспечен. И со всех сторон удачная партия, — насмешничала старушка. — Чего вам не хватает?       Соня покачала головой. Свою любовь к Николаю она помнила смутно. Это было совсем другое чувство. Ей хотелось все ему отдать. И их общение с кузеном никогда не было таким близким, как с Долоховым. Зато выражений нежности в какой-то период было в избытке. С Долоховым она не чувствовала потребности в жертвенности. Наоборот, он будил в ней новые желания и подталкивал к их исполнению.       Это был один из последних дней, когда Белозерова была оживлена. Дальше ей становилось хуже. Старушка теперь, как кошка, спала едва ли не по шестнадцать часов. Она теряла аппетит. Соня видела, что ее подруга таяла.       Долохов написал ей один раз — в конце июля. Он сообщил, что у него все хорошо, хотя в имении полно забот. Соне ответила ему так же коротко, заверив, что с ней тоже все в порядке.       Беда пришла в конце августа. Белозерова однажды утром не поднялась с постели. Соня послала за доктором, который после быстрого осмотра в коридоре тихо сообщил девушке, что надежды нет.       — Скоро отойдет, — уверенно сказал он. Старушка промучилась еще почти сутки. Все эти тяжелые часы Соня находилась рядом, пыталась хотя бы поить ее и говорить с ней. Выцветшие голубые глаза были затуманены.       Соня задремала в кресле под утро. Когда она проснулась после короткого тревожного сна, тело барыни уже холодело.       Днем в дом явился Иван Дмитриевич Авдулов. Он расспрашивал так и не ложившуюся Соню о завещании. Девушка сказала, что не видела этого документа. Она пыталась заниматься вопросами похорон.       — Как же так, — кипятился мужчина. — У Белозеровой ведь нет прямой родни. Не могла же она не подумать о наследственном вопросе. Да и потом, вы помните, она же обещала Машеньке не меньше двадцати тысяч приданного.       Соне было тяжело выслушивать его слова. Она страдала от утраты, как будто потеряла любимую бабушку.       — Вы можете посмотреть бумаги самостоятельно, — Соне хотелось от него отделаться.       Через пару часов пришел душеприказчик Белозеровой. Соня вспомнила, что около месяца назад видела этого человека, когда он посещал Татьяну Васильевну, но она не запомнила его имени.       — Прекрасно, все, кто нужно, в сборе, — заявил он, оглядев бледную Соню с потемневшим взглядом и живенького Авдулова, который обрадовался этим словам.       Они разместились в библиотеке. Соня села поодаль. Она подпирала голову рукой. Оказавшись в кресле после многих часов на ногах, девушка чувствовала, что может теперь провалиться в сон. Иван Дмитриевич сидел прямо перед душеприказчиком и удерживался от того, чтобы потирать руки.       — Марии Ивановне Авдуловой, своей крестнице, почившая завещала десять тысяч приданого, — объявил душеприказчик. Иван Дмитриевич был разочарован, что сумма вдвое меньше желанного, но был уверен, что это не единственный пункт, касающийся их семьи в документе.       — А дальше? — спросил Авдулов.       — Для вашей семьи больше ничего нет, — последовал ответ.       — Не может быть, кому же все остальное? — спросил мужчина, подаваясь вперед и стремясь заглянуть в бумагу, которую держал душеприказчик. Тот не стал сопротивляться и опустил документ на стол.       — Все остальное, включая дом, наличные деньги и имение под Воскресенском, отходит Софье Александровне Ростовой.       Соня, услышав свое имя, не сразу поняла значение этих слов. Они не произвели на нее никакого впечатления. Взгляд девушки оставался устало-безразличным.       — Вы, — завопил Авдулов, подскакивая к ней, — вы обдурили бедную старуху. Заставили ее переписать завещание, — возмущался он. Соня ничего не отвечала, ей просто хотелось тишины. — Надо еще проверить, насколько естественной была ее смерть, — мужчина опустился до совсем уж грубого обвинения.       Соня в эту минуту подумала, что больше не будет ее приятных вечеров с Татьяной Васильевной в театрах, чтений книг и долгих бесед. Ее больше нет. Девушка затряслась и закрыла лицо, зарыдав.       Долохов в имении редко посылал за почтой на станцию. Сонино письмо он получил со значительным опозданием.       Умоляю вас, приезжайте. Татьяна Васильевна умерла. Все так ужасно.       Он собрался за полчаса. Долохов предполагал, что Соню теперь гонят наследники из дома и ей нужно искать новое место.       Он прибыл в Москву поздно вечером. К этому моменту с похорон Татьяны Васильевны прошло два дня. Экипаж Долохов оставил уже в темноте, не доезжая до Успенского переулка. Появляться в доме Белозеровой открыто, чтобы посетить ее бывшую компаньонку, было неприемлемо. Мужчина быстро прошел по улице и тихо, как вор, скользнул во двор через калитку для слуг. Он постучал в дверь негромко. Дожидаться пришлось минуту. Когда лакей открыл, Долохов уверенно сунул ему в руку десять рублей.       — Мне нужно видеть барышню, если она еще в этом доме, — была вероятность, что Соню уже выставили. И ее письмо с новым адресом разминулось с Долоховым.       — Наконец приехали, — обрадовался лакей. — Барышня велела пускать только вас.       Слуга проводил Долохова в диванную и ушел. В доме было тихо. Соня появилась из другой двери. Увидев Долохова, она подбежала к нему, обхватила руками за шею, уткнулась лицом ему в плечо и заплакала.       — Тихо-тихо, — он гладил Соню по волосам, прижимая к себе, и говорил еще какие-то бессмысленные фразы. Долохов знал, что плачущие женщины реагируют скорее на тон голоса, чем на суть сказанного. — Все самое плохое уже случилось. Я здесь, я о тебе позабочусь, — он не заметил, что в этот момент стал говорить ей ты, а не вы.       Соня успокоилась через несколько минут и подняла к нему заплаканное лицо. Она в минуту слабости выглядела очаровательно со своими мокрыми ресницами и дрожащими губами.       — Все кошмарно, я не знаю, что делать, — произнесла она. Долохов понял, что теперь она готова слушать.       — Сейчас мы со всем разберемся, шаг за шагом, — успокоил он. — Скоро надо будет съехать. На какое-то время вернешься в меблированные комнаты. Потом я найду тебе новое место. Сейчас это затруднительно. До середины сентября многие продолжают жить за городом. Если будут кончаться деньги, я помогу. Кстати, старуха тебе что-нибудь оставила? — Долохов был почти уверен, что Белозерова, искренне полюбившая Соню, не забыла упомянуть компаньонку в завещании.       — Да, — ответила Соня. Мужчина увидел, что она снова готова заплакать. Он взял ее лицо в свои ладони. Этот жест ее успокоил. — Она оставила мне все, — справившись с подступившими слезами, сказала девушка.       — И все это?       — Дом, имение, деньги, — Соня говорила с отчаянием в голосе, как будто ей не состояние досталось, а предложили взойти на плаху. Долохов прикусил щеку изнутри, чтобы не засмеяться.       — Позволь, я уточню. Все кошмарно — это означало, что ты теперь всем обеспечена? — на его губах расползалась улыбка.       — Вы не представляете, что здесь было! — Соня рассказала, как на нее накинулся Авдулов с обвинениями. — И я понимаю, почему он считает, что я не заслужила ее имущество, я ведь ей не родня. Мы жили вместе всего несколько месяцев.       Долохов усадил Соню на диван и сел рядом. Он держал ее руки в своих.       — Как ты думаешь, в жизни Белозеровой был человек, который относился к ней лучше, чем ты? — спросил он. Соня задумалась, потом покачала головой. — И ты, я полагаю, у нее ничего не просила? — девушка снова покачала головой. — Значит, она отдала все тому, кто ей был дорог. Это правильно.       Соня удивилась тому, как легко Долохов расставил для нее все по полочкам.       — И что мне теперь делать? — спросила она.       — Ну раз ты получила от Татьяны Васильевны наследство в таком объеме, то вполне уместно заказать траурное платье, — легко отозвался Долохов.       — Я же серьезно!       — Я между прочим тоже. И еще я не могу сюда так просто приезжать, как ты понимаешь. Тебе самой теперь нужна компаньонка, — он понимал, что жизнь Сони круто изменится. Ему было интересно, как она выдержит испытание, когда все те, кто раньше не видел ее в упор, теперь станут набиваться в друзья.       Они провели вместе еще несколько часов. Соня описывала ему последние дни Белозеровой и свои чувства. Долохов только иногда задавал ей вопросы, помогая выговориться. Из дома он уходил в четвертом часу ночи. Прислуга давно спала. Возле двери в темноте Соня удержала его за рукав. На секунду ему показалось, что сейчас он услышит признание.       — Я хочу сказать вам спасибо, — произнесла она, опустив ресницы.       — Ну говори, — отозвался Долохов, который был немного разочарован.       — Спасибо, — Соня подняла на него беззащитный взгляд.       — Мне кажется, я сегодня заслужил немного больше, — сказал Долохов, придвигаясь к ней. Мужчина довольно резко притянул к ее к себе за талию. Девушка порывисто выдохнула.       — Что вы хотите? — прошептала она.       — Поцелуй.       Соня несколько секунд смотрела на него, не двигаясь, потом медленно потянулась к его губам. Долохов положил ладонь ей на затылок, не давая слишком быстро отстраниться. Ее поцелуй был невинным, Долохов его углубил, проникая языком в теплый ротик. Соня отзывалась. Через минуту ее рука поднялась к его волосам, пальцы запутались в кудрях. Девушка чувствовала нарастающую страсть. Ей не хотелось отрываться. Долохов отстранился сам.       — И еще кое-что, Соня, — она ждала. — Говори мне ты, — мужчина отпустил ее. И девушка испытала досаду.