Ревность
25 марта 2023 г., 15:10
Долохов прислал к Соне девицу лет тридцати, которая представилась Настей. Она подала записку и бойко улыбнулась.
Это ваша новая компаньонка.
Стоило бы возмутиться, что он, не спросив, все сам решил. Но, кроме него, ей все равно не к кому было обратиться с этим вопросом. Так что Долохов просто ускорил процесс.
Чуть позже пришло письмо от Жюли Друбецкой. В девичестве Жюли Карагина посещала дом Ростовых.
Я знаю, вы страдаете, но прошу, не запирайтесь. Мы с вами давние подруги.
Соня когда-то мимолетно ревновала Жюли к Ростову. Больше их ничего не связывало.
Я жду вас послезавтра у себя. И не приму отказа. Софи, позвольте вас утешить той, кто вас давно знает.
Дальше следовали изъяснения в глубоком теплом чувстве, которые Соню удивляли. Она написала Долохову с вопросом, стоит ли ей принять приглашение. Он ответил, что ей пора начать выходить из дома — все равно куда.
В доме Бориса Друбецкого, где он сам редко появлялся, его жена собирала большое общество. Одним из ее увлечений было устройство чужих браков. Конечно, Соня уже вышла из возраста невест первой свежести, но вместе с ней жених получил бы все состояние, а не обычные пятьдесят-шестьдесят тысяч приданого.
Когда Соня в черном траурном платье вошла вместе с новой компаньонкой, к ней поспешила хозяйка. Жюли ее расцеловала как сестру.
— Я хочу представить вам моих друзей, — Друбецкая подвела ее к трем молодым людям.
За этот вечер Соня услышала больше комплиментов, чем за всю жизнь. Она, по мнению Жюли, проявила недогадливость и не пригласила никого из кавалеров посещать ее. Друбецкая решила прийти ей на помощь.
— Когда в вашем доме приемный день? — громко спросила она. Соня в задумчивости отвечала, что Татьяна Васильевна принимала по четвергам и ей не хочется менять уклад. — Чудесно, я к вам обязательно заеду. У вас же есть альбом? — заговорщически добавила Жюли. Соня ответила отрицательно. — Я вам подарю. Это для девушки в вашем положении просто необходимо.
Долохов на этом вечере не появился. Он запросто приехал на следующий день к ней. Соня и компаньонка сидели в библиотеке. Мужчина долго посмотрел на Настасью. Девица поднялась и сказала, что пора распорядиться о чае. Она вышла, оставив их вдвоем.
Соня после их последней встречи ждала от него каких-то новых шагов. Но Долохов вел себя так, будто не было того удивительно долгого поцелуя. Он считал, что сделал уже достаточно движений ей навстречу. Теперь девушка должна была сама определить их отношения. Они провели вместе пару часов и расставались оба с чувством неудовлетворенности.
На следующий день, это был четверг, в Успенский переулок стали съезжаться гости. Первой прибыла Жюли. Она преподнесла Соне альбом и сказала, что взяла на себя смелость сделать в нем первую запись как близкая подруга. Долохов, приехавший к вечеру, с неудовольствием нашел в ее гостиной толпу народа. Он пробыл ровно столько, сколько было необходимо, чтобы его отъезд не был невежливым.
— Я люблю вас, — сказал Соне молодой человек по фамилии Гагин. Он догнал ее, когда она вышла из комнаты оправить платье.
— Это невозможно, мы познакомились с вами позавчера, — спокойно отвечала девушка.
— Разве для любви нужно время? — удивлялся он.
— Конечно, — Соня посмотрела на юношу серьезно, — вы должны узнать человека, чтобы любить его. В противном случае вы влюблены лишь в образ.
— Ах, я смотрю в ваши глаза и вижу вашу душу, мне этого достаточно, — говорил он. Соня поймала себя на мысли, что единственный человек, который действительно видел ее душу, притом еще много лет назад, сегодня уже уехал из ее дома. — Прошу, скажите мне, что я могу хотя бы надеяться на ответное чувство.
— Боюсь, что нет, — отозвалась Соня. Ей нужно было назвать причину, и девушка поняла, что она у нее действительно есть. — Мое сердце уже занято.
Гагин тем не менее не отвязался. Он продолжил говорить ей о том, что не верит, что такое чувство, которое испытывает он, не преодолеет все преграды. Соня терпеливо его дослушала перед тем, как вернуться к остальным гостям.
Долохов продолжал ездить к ней, но теперь не появлялся в приемные дни. Между ними как будто натягивалась звенящая струна, которая могла в любой момент лопнуть. Оба чувствовали напряжение и теперь вместе по большей части молчали, не испытывая при этом неудобства. В театрах Соня видела его, однако он больше не поднимался к ней в ложу. Зато туда являлись другие самоуверенные мужчины. Некоторых ей представляла Жюли, другие рисковали представиться сами.
Друбецкая устраивала первый в сезоне бал после возвращения москвичей из имений, где большинство из них проводило лето. Долохов намеренно опоздал, чтобы пропустить полонез, с которого тогда традиционно начинались танцы. Это тридцатиминутное шествие он считал невыносимо унылым. На Соне он с удовольствием увидел жемчуг, который подарил ей в день рождения. Девушка улыбнулась ему еще издалека. Возле нее топтались два кавалера.
— У тебя еще остались незанятые танцы? — спросил Долохов, подходя.
— Я оставила тебе мазурку, — негромко сказала Соня. На все остальные танцы она уже получила приглашения. На этот тоже, но отказала, соврав, что уже обещала.
Долохов не танцевал ни с кем, ожидая своей очереди с ней. В нем медленно поднималось раздражение, когда он видел, как ее кружат другие мужчины. Терпение было вознаграждено.
Соня снова горела, ее скрытая страсть высвобождалась под руководством Долохова в мазурке. В ее темных глазах играли отблески свечей. Танец, как ему показалось, в этот раз закончился слишком быстро.
— Потанцуй со мной еще, — попросил он, ведя ее обратно.
— Я не могу, все уже расписано.
— Солги. Скажи, что забыла, что обещала мне раньше, — он видел, что Соня колебалась. Долохов сжал ее руку. Девушка все-таки не решилась. Она покачала головой. Мужчина почувствовал, что в нем поднимается знакомый темный порыв.
Он оставил Соню после ужина и направился к противоположному концу зала, где стояла графиня Еранцева. Красивая светловолосая девушка недавно вышла замуж за богатого старика. Долохов попросил у ее мужа разрешения пригласить ее на экосез. Во время танца он смотрел на графиню раздевающим взглядом и говорил ей о ее красоте. Скучавшая в браке графиня мечтала о чем-то волнительном и теперь это происходило. После танца он остался рядом с графиней и продолжал делать ей откровенные комплименты, не стесняясь ее супруга. Долохов пригласил Еранцеву снова. Вальс с ней был предпоследним танцем за вечер.
— Как жаль, что мы не можем потанцевать еще, — призналась графиня, когда он вел ее обратно.
— Конечно, можем, — ответил Долохов, останавливаясь.
— Ах, нет, остался только котильон, а мы не можем танцевать два танца подряд.
— Я очень хочу вас скомпрометировать, — сказал Долохов, улыбаясь. Это было немыслимой дерзостью, но такой притягательной, что графиня подчинилась и позволила ему вывести себя обратно на паркет. Его выходка была замечена всеми. Его же волновало только то, видит ли его Соня.
Долохов приехал в дом в Успенском переулке следующим вечером. Соня не вышла к нему сразу. В диванной он наткнулся на ее альбом и открыл. Страницы пестрели акварелями и стихами — в основном любовными, конечно. Он услышал шелест ее платья, но не поднял головы.
— У тебя тут премилая коллекция выраженных чувств, — глухо произнес он.
— Не знаю, я его ни разу сама не открывала, — Соня села чуть в стороне. Девушка не смотрела на гостя. Долохов молчал, продолжая вертеть страницы.
— Ты повел себя непристойно с графиней Еранцевой, — услышал он голос сбоку. Звучало как упрек.
— Ничего страшного не произошло, а она получила удовольствие, — неторопливо ответил мужчина.
— А ты? — Долохов отложил альбом и посмотрел на Соню. Она глядела в сторону, ее щеки пылали. Девушка кусала губы.
— И я, разумеется, тоже, — произнес он. — Люблю, когда женщины не стесняются своих желаний.
Соня наконец взглянула ему в лицо и напоролась на его наглую ухмылку.
— Ты собираешься встретиться с ней еще? — она знала, что не имеет права задавать этот вопрос.
— Может быть, — уклончиво ответил он. Соня, которой владела ревность, услышала этот ответ как «да».
— Она ведь замужем, — обиженно произнесла девушка. Долохов откинулся на спинку дивана.
— Если ты устраиваешь мне сцену, хотелось бы видеть больше чувств, — его спокойный нахальный тон вывел девушку из себя.
— Как ты смеешь? — Соня поднялась и сделала несколько быстрых шагов.
— Как я смею что? Ухлестывать за замужней дамой или критиковать твою скучную реакцию?
Сдерживаемые с обеих сторон чувства забурлили в бешеном потоке, который теперь прорывался наружу.
— Ты просто безнравственен!
— А ты даже ругаешься невыразительно. Безнравственен. Чтобы придать происходящему хоть какие-то краски стоило хотя бы назвать меня мерзавцем, — Долохов провоцировал Соню, надеясь, что эта вспышка ее к чему-то подтолкнет. В первый раз в жизни он видел ее по-настоящему рассерженной.
— Ну тогда слушай, ты мерзавец, достаточно красок? — Соня не предполагала, что способна сказать ему в лицо такое.
— Почти, еще какие-то ругательства знаешь или можешь только повторять, когда тебе подсказывают? — ему показалось, что она сейчас вывалит на него все плохие слова, которые ей известны. Соня стояла перед ним несколько секунд, собираясь что-то сказать, ее губы дрогнули, она порывисто отвернулась.
— Уходи, — потребовала она. Долохов подчинился.
Он больше не приезжал. Соня чувствовала себя виноватой и боялась ему писать. Он, в отличие от девушки, не был несчастен в этот период. Ее срыв дал ему наверняка знать все, что было нужно.
Двадцатипятилетний Михаил Заборовский был, пожалуй, самым настойчивым Сониным поклонником. Молодой человек был весел, приятен, и девушка действительно с удовольствием с ним говорила. Его ухаживания длились больше месяца, и теперь, когда Соня сняла траур, он готовился сделать предложение. Михаил был уверен в успехе, так как не замечал, чтобы кому-то другому девушка отдавала предпочтение. Ее встречи с Долоховым, который раньше являлся к ней домой, когда там никого не было, оставались для света незаметны.
Последние дни Соня была рассеянна и тревожна. Заборовский верно угадал в этом признаки любовного томления, только направлены эти чувства были не на него. В назначенный день он открылся приятелям, что готовится стать женихом и вечером собирал пирушку, чтобы отметить. Соня встретила его вместе с компаньонкой, которая покидала ее только во время приездов Долохова. Юноша попросил разрешения поговорить с ней наедине.
— Вы знаете, как я к вам отношусь, — заговорил молодой человек. Соня остановила его жестом.
— Пока вы не сказали того, что собираетесь, я должна признаться, что уже люблю одного человека. Поэтому прошу вас, не продолжайте, вы не можете услышать от меня того, что было бы вам приятно.
Оскорбленный в лучших чувствах молодой человек молча вылетел из комнаты. Больше всего его тревожило то, что об отказе теперь все узнают.
Заборовскому пришлось выдержать худший вечер в своей жизни, выслушивая подколки друзей, на которые нечего было ответить. Униженный, он теперь ненавидел Соню, поставившую его в такое положение.
Молодой человек был заядлым понтером и посещал все места, где играли в карты. Он бывал и в доме у Долохова. Во время одного из таких вечеров кто-то у него над ухом пошутил, что теперь фортуна точно должна ему улыбаться, раз чувство к Ростовой было отвергнуто. Хозяин дома, метавший банк, начал прислушиваться.
— Да я благодарю бога за то, что не стал женихом, — выкрикнул Заборовский. — Не знаю, как мог быть так слеп. Она вовсе и не красива, а через пару лет совсем увянет. Она только кажется невинной, потому что чуть что краснеет. Уверен, это лишь прием обычной шлюхи.
Долохов вскинулся на последнем слове.
— Вы оскорбляете девушку, которую хотели назвать женой? В таком случае она верно вам отказала, угадав мелочность и слабость вашей натуры, — его кровь кипела.
Молодой человек был сконфужен. Он уже пожалел о своей грубости. Долохов же не собирался ему этого прощать. В этом кону он обыграл Заборовского на сто рублей. Взволнованный понтер опрокинул бокал. Банкомет посмеялся над его неловкостью и предложил освободить место за столом для того, у кого руки растут из плеч. Это было грубо. Уколы продолжались. Игра у Заборовского не шла, он проиграл больше, чем мог себе позволить.
Во время ужина Долохов поднял тост за женщин, которые умеют себя ценить и не говорят «да» смешным болванам. Сказав это, он отсалютовал бокалом Заборовскому. Молодой человек подошел к хозяину дома.
— Вы оскорбляете меня весь вечер, я не намерен этого больше терпеть, — произнес Михаил. Долохов смотрел на него презрительно, ожидая того, что должно было последовать. — И я требую извинений или вам придется со мной драться, — Заборовский не был трусом и однажды уже стрелялся.
— До встречи завтра утром, — Долохов был доволен.
Друзья пытались отговорить Заборовского. Один из них увещевал его, вспоминая, что в его возрасте Долохов уже убил на дуэли не одного человека.
— Когда это было? Он почти старик, — дерзко отвечал молодой человек. — Наверняка и в отставку со службы вышел, потому что уже не мог прямо держать пистолет.
Секундантом Долохова стал генерал Василий Денисов, который тоже присутствовал во время карточной игры. Ему не по чину было участвовать в этом деле, но отказать бывшему боевому товарищу он не мог.
— И чего ты на него взъелся? — спрашивал Денисов, пока они ждали противника и его секунданта у Сокольницкого леса. Отговаривать Долохова драться он считал бессмысленным. Он узнавал в его взгляде тот жестокий порыв, который видел во время войны. Так же Долохов смотрел, когда приказывал расстрелять пленных.
— Если тебе станет легче, знай, я убью его не просто так, а за дело, — отозвался дуэлянт.
Заборовский держался хорошо. Молодой человек прямо смотрел на противника, пока секунданты отмеряли шаги и втыкали сабли, отмечая барьер.
— Правила стандартные, — послышался картавый голос Денисова. — Сходитесь каждый с десяти шагов до барьера. Стрелять можно в любой момент после сигнала. Со своей стороны, прошу подумать о примирении.
Долохов ответил, что извинений не будет. Заборовский тоже не считал примирение возможным.
— Три, два, один, — прозвучала команда.
Долохов сделал только два стремительных шага вперед, поднял пистолет и нажал на спусковой крючок. Заборовский услышал громкий звук выстрела, но ничего не успел понять. Он упал, его руки и ноги еще какое-то время мелко подергивались. Пуля вошла в переносицу и вышла через затылок. Противник подошел к барьеру, чтобы наблюдать конвульсию было удобнее.
