Второй шанс

      Через три месяца после свадьбы Долохов понял, что все круто изменилось, и он не заметил, как. К нему заехал старый приятель Макарин, который, ранее получив письменный отказ, теперь лично уговаривал отправиться к нему на вечер. Он содержал молодую актрису, которая обещала собрать у него подруг.       — Шампанское, женщины, игра, — пытался соблазнить его Макарин. Долохов вечером собирался с Соней в театр. И описываемые товарищем развлечения не привлекали. Зачем куда-то рваться, что-то искать, если самое большое удовольствие было рядом?       Он по-прежнему любил бешеные скачки по ночным улицам, азартные игры, шумные споры, пари. И это становилось даже лучше, острее, ярче, потому что рядом с ним была Соня. Ко всему этому добавились тихие домашние удовольствия. Он ей читал, она ему играла. Они много говорили, а иногда подолгу молчали. Им всегда вместе было хорошо, даже если они проводили часы в одной комнате, не сказав ни слова, каждый увлеченный чем-то своим.       И секс, раньше бывший важной физической потребностью, стал чем-то большим. С ней самые простые движения и прикосновения обретали глубину и сладость. Долохов, который даже во время длительных увлечений не мог обычно удовлетвориться одной любовницей, сейчас не видел ни одной женщины, которая могла бы приблизиться к Соне в ее ослепительной красоте и неотразимой притягательности. Он любовался женой в бальных платьях, и еще больше любил ее сонную по утрам в постели, потому что в этот момент она принадлежала только ему.       В декабре Соня немного простыла. Ее смешно покрасневший и распухший носик все время хотелось целовать. Он подавал ей платки и с волнением и нежностью вслушивался в ее потяжелевшее дыхание.       Начав анализировать случившиеся в нем перемены, он обнаружил, что многое изменилось и в его отношениях с окружающими. Вначале он так же, как и раньше, срывался на слугах. Увидев однажды болезненный взгляд Сони после того, как вломил лакею, Долохов перестал наказывать при ней дворовых. Прислуга все еще могла выхватить по шее, но значительно реже.       Соня всегда следовала за ним в его порывах и настроениях. Она была восхитительно послушной, когда он трахал ее сзади. Испепеляюще страстной, когда сидела сверху на нем. Открытой и откровенной в своем желании, когда лежала под ним на спине, обнимая его ногами. Она могла захлебываться стонами, ее глаза закатывались от удовольствия, стонать тихо, закрыв глаза, умолять, требовать, глядя в глаза, жаждать удовольствия и отдавать всю себя в стремлении подарить наслаждение ему.       Все впечатления, мысли, идеи хотелось разделить с ней, потому что она всегда понимала. Даже то, что ей самой было неблизко, она старалась постичь, и ей это скоро удавалось. Они проникали друг в друга, смешивались и вместе с тем дополняли.       После той страшной ночи Долохов шутил, что их спасла любовь. Они вернулись с бала очень поздно. В спальне он стягивал с Сони перчатки, пока он целовал левую руку жены, ее тонкие пальчики правой расстегивали на нем рубашку. Ему нравилось, когда она раздевала его, показывая так желание.       Долохов снимал с нее платье, целуя гладкие плечи, ткань скользила ниже, и он спускался поцелуями по ее телу. Соня выгибалась навстречу, притягивала его лицо к своей груди. Они оба устали, но желали слиться в страсти.       В постели Соня лежала на боку, спиной к нему. Долохов, обнимая сзади, двигался в ней лениво. Соня прижималась к нему попкой. Она глубоко дышала, срываясь на мягкие стоны. Он опустил руку ниже, на клитор. Его пальцы двигались в такт общему ритму, чтобы помочь ей достичь оргазма. Соня выдохнула его имя перед тем, как начала сжиматься и разжиматься внутри от удовольствия. Она редко звала его по имени, и почему-то в этот момент, хотя он был сосредоточен на ее удовольствии больше, чем на своем, это закинуло его к самой грани. Еще несколько быстрых толчков в ней. Долохов вытащил и прислонился к ее бедру. Соня успела поймать его скользкий от общей, перемешанной смазки член и помогла усилить последние секунды удовольствия перед выплеском быстрыми движениями руки.       Соня повернулась к нему, поцеловала в губы и прижалась к его груди. Она проваливалась в сон. Долохов был готов последовать за ней. Но вдруг понял, что-то не так. В доме пахнет гарью.       Муж поднялся так резко, что это вырвало Соню из забытья, она с трудом следила за ним сонным взглядом. Долохов пересек комнату и дернул дверь. Запах усилился. Он метнулся назад и рывком поднял жену с постели.       — Живо выходим, — он накидывал на нее халат. Соня ничего не понимала. Он успел натянуть брюки и застегнуть бешмет, когда девушка только всунула руки в рукава. Муж надел на ее босые ноги туфли и подхватил на руки. В коридоре Соня поняла, что все в дыму. Перед дверью он громко звал прислугу и надевал на нее соболиный салоп. Движения были точными, как у лучшего лакея. На улице Долохов тащил ее за собой. Соня оглянулась на дом и поняла, что половина слуг горит. Пожар, по-видимому, начался на кухне. Девушка вскрикнула.       — Стой у дороги. Не приближайся, — Долохов побежал назад. Первым желанием было кинуться за ним, но она себя остановила. Разбуженная им прислуга валила из дома раздетая. Муж не появлялся. Огонь быстро распространялся по дому.       В его кабинете распахнулось окно, в него пытались что-то вытолкнуть. Долохов вместе с двумя лакеями перевалил бюро через подоконник. На той стороне конюх и дворник начали оттаскивать упавшее в снег бюро от дома.       Соседи тоже вытекали на улицу. Кто-то послал за пожарными. Долохов не появлялся. Бой Сониного сердца переместился из груди в виски. Она не слышала криков вокруг и не видела испуганных лиц.       Муж вышел из горящего дома быстрой уверенной походкой, через плечо у него был перекинут какой-то тюк. Соня кинулась ему навстречу, он остановил ее взглядом.       — Я, помнится, сказал тебе не приближаться, — голос был веселым, а глаза — нет. Долохов в общей суматохе как-то разыскал ямщика и усадил Соню в сани. Рядом с ней он закинул тюк и приказал ехать к его родным.       — А ты? — спросила Соня. Ей совсем не хотелось расставаться.       — А я разберусь.       В столовой в руках девушка слишком сильно сжимала остывшую чашку с чаем. Марья Ивановна тоже поддавалась тревоге, Оля была храброй за троих. Она уверяла матушку и невестку, что уж так глупо ее братец точно не сгинет.       Долохов появился в доме своей матери утром. Со следами копоти на лице, уставший и сердитый. С собой он привез спасенное бюро, которое теперь прислуга затаскивала в дом.       — Документы и деньги вытащил, почти все остальное пропало. Чертов дом отстраивать заново, — сказал он, глядя на трех встревоженных женщин. Только увидев его, Оля дала волю чувствам. Она трясла брата за руку и расспрашивала, что случилось.       Через неделю архитектор уже составил план постройки. После встречи с ним Долохов разбирал сохранившиеся бумаги и наткнулся на стопку Сониных писем. Он начал перечитывать их с первого. За этим занятием его застала Соня. Муж поднял на нее светлый взгляд.       — Поехали из этого вечно горящего города? — он спрашивал, зная, что жена согласится.       — В Петербург? — Соня прикоснулась к его лицу. Нежно обвела брови, скулы, контур губ.       — Подальше, — Долохов ухватил ее за талию и усадил к себе на колени. — Я тут читал письма одной несчастной барышни, она писала мне, что хотела бы посмотреть, как люди живут в других местах.       Соня загорелась его идеей. К отъезду со своим небольшим после пожара скарбом они подготовились всего за пару недель.       Полгода они прожили в Париже, который Долохов помнил по временам, когда здесь стояли русские войска после победы. Город был совсем другим без дикой разгульности. С Соней он открыл его заново. Еще полгода в Вене — музыкальной, чистой и спокойной. Дольше всего они задержались в как будто угасающем, шумном, непопулярном в ту пору у русских Риме. Затянувшееся свадебное путешествие закончилось в 1820 году.       Долохов вернулся в Москву с женой, когда она была на втором месяце беременности. Соня переносила первые недели своего положения не так уж плохо, но муж видел все в ином свете. Утреннюю дурноту, изменение вкусов в еде, осторожность в движениях он воспринимал куда тревожнее, чем она сама.       Новый-старый дом, отстроенный в Борисоглебском переулке, они наполняли по больше части вещами, привезенными из других стран. Хотя Долохову и Соне представлялось, что путешествуют они почти налегке, оказалось, что в каждой комнате появился предмет, напоминающий о времени за пределами России. Еще до того, как они успели обустроиться и разложиться, к ним заехали Оля и Марья Ивановна.       Проницательная Ольга в первый же вечер поймала в движениях брата нечто новое. Когда они разложили карты, сестра обратилась к нему тихо. В другой части гостиной Соня показывала свекрови картины, которые в основном в Париже покупал Долохов.       — Что с тобой? — спросила Оля. Долохов пожал плечами. — Я вижу же. Ты боишься.       Брат поднял лицо, до этого его взгляд не отрывался от карт. Уголки его губ скривились в странной ухмылке.       — Это то, от чего я ее никак не могу защитить, никак не могу помочь, — тяжело сказал он. Оля кинула быстрый взгляд на Соню, предполагая увидеть в ней какие-то признаки болезни, которые не заметила сразу. Но нет, Соня двигалась так же грациозно и легко ступала, цвет ее лица был свежим, а глаза блестели от радости.       — О чем ты? — требовательно спросила Ольга. Она ничего не понимала. По ее мнению, брат с женой продолжали смотреть друг на друга так же влюбленно, как и во времена еще даже до свадьбы. И тем непонятнее был страх, который примешивался в жестах Долохова. Он иногда быстро склонялся к Соне так, будто хотел закрыть ее от чего-то, смотрел оценивающе, потом, удовлетворяясь увиденным, тихо хмыкал.       — Пока не видно, но Соня ждет ребенка, — произнес он глухо. На Сониной фигуре беременность еще никак не отразилась. Оля посмотрела на невестку и теперь обратила внимание, что у нее тоже появилось новое движение. Соня складывала руки перед животом. Оля перевела взгляд на Долохова и едва не засмеялась.       — Во-первых, не она ждет ребенка, а вы, — сказала Оля, смех рвался наружу. — Во-вторых, и что такого? Ревнуешь к будущему карапузу? Думаешь, жена полюбит его больше, чем тебя?       Долохов раздраженно махнул рукой. Он заговорил с каким-то обреченным выражением. Хоть для этого и не было объективных причин, им владела тревога за Соню. Глядя на тонкую фигуру жены, ее неширокие бедра, он не мог представить себе, что ей предстоит выносить и родить.       — С этим справлялось и справляется ежегодно огромное количество женщин, — резонно отозвалась Оля.       — И многие не справляются, — сердито ответил брат.       Долоховы вели светскую жизнь. Жена вместе с ним поздно ложилась, никогда не жаловалась на свое состояние. Увидев ее как-то рядом в гостиной с разжиревшей Наташей Безуховой, он с ужасом подумал, что Соня легко спрятала уже округлившийся живот под шалью. Жена почти не набирала вес в период беременности. В ней не было этой животной силы плодотворной самки, которая ощущалась в ее широкой кузине. Она оставалась пленительной красавицей.       Чем ближе подступал срок, тем более нервным становился Долохов. Он ходил за Соней по дому, иногда заслуживая тем ее добродушные подтрунивания. Когда они засиживались в гостях, уговаривал ехать домой пораньше. После обеда старался уложить жену на диван, считая, что ей чаще нужен отдых. Соня, подчиняясь, прикладывалась, но уже через пять минут вставала, садилась за клавикорд, привезенный из Вены взамен сгоревшего пианино, или переходила в библиотеку.       Когда она разбудила его ранним утром, растолкав за плечо и произнесла «началось», он впервые в жизни замер от страха и не мог пошевелиться. Минуту он просидел, просто держа ее руки в своих. Соня смотрела на него тепло, но в ее темных глазах были волнительные искорки.       Приехала повитуха. Она много и ласково говорила, обращаясь к роженице. Через час прибыл подобравшийся, сосредоточенный врач. Он с первого взгляда понял, что появился слишком рано. Доктор хотел уйти, чтобы вернуться позже, Долохов его остановил.       Пару часов ему позволили просидеть рядом с женой. Она держала его за руку, иногда сжимала чуть сильнее и морщилась несколько секунд. Соня старалась говорить с ним об отвлеченных вещах, вспоминала последний спектакль, который они посетили. Сообщила, что ждет премьеры в следующем месяце. Мужчина отвечал ей через силу, выдавливая из себя не больше двух фраз за раз.       Из спальни его выгнала Оля. Она отвела брата в кабинет. Там они раскупорили бутылку вина. Долохов пил быстро, однако не чувствовал так необходимого сейчас расслабления. Он открыл вторую.       — Не надирайся, а то к моменту, когда надо будет идти смотреть на ребенка, не сможешь встать. Испортишь Соне впечатление, — Оля из своего бокала сделала два глотка. Его голубые глаза словно смотрели внутрь. Сестра заговорила с ним о чем-то, не связанным с тем, что происходило сейчас в доме. Он не вслушивался и резко перебил ее вопросом.       — Почему она не кричит? — Долохов спрашивал о Соне. То, как тихо его жена переносила схватки, казалось ему зловещим.       — Да вообще-то и нет смысла кричать. Только силы потратишь, — отозвалась Оля. Выдернуть брата из его окоченелой тревоги не удавалось. На предложение выйти из дома прогуляться, он ответил грубо. Сестра не обиделась. — Ну что же, я пойду почитаю Соне, она там наверняка скучает. До дела еще несколько часов.       Последние слова долетели до его сознания, когда Оля уже вышла. Долохов не мог заставить себя ничего делать. Он все время взглядывал на часы. Стрелки медленно ползли. Ничего будто бы не происходило. К нему зашел только раз лакей, предложил перейти в столовую, где слуги накрывали на стол. Хозяин молча отвесил ему оплеуху. Больше никто не появлялся.       Через восемь часов Долохов лежал на ковре возле дивана, вперив глаза в потолок. Из этого положения было неудобно подниматься, чтобы смотреть, сколько прошло времени. Прятавшаяся уже девять месяцев в самой глубине его сознания мысль теперь стучала в голове. Что если Соня умрет? Она тянула за собой другие. Что если ребенок тоже умрет? Что если останется? Тогда еще хуже. Как любить это существо, если его появление на свет станет причиной Сониной смерти? Как жить, если ее не будет, просто не будет? Он загонял себя так далеко в своем отчаянии, что теперь жалел о том первом написанном ей в пьяном угаре письме. Еще больше жалел, что приехал за ней. Жалел о своем огромном, все раскрашивающем счастье в последние годы. Если бы всего этого не было, Соня жила бы себе, пусть несчастной, тяжелой, но жизнью в Лысых Горах. Никогда бы не вышла замуж, никогда бы не забеременела, никогда бы не было этого жуткого дня.       Дверь открылась. По неровным шагам он узнал Олю, но не повернул к ней голову. В лице сестры он боялся прочитать беду. Ольга его пнула в бок довольно чувствительно.       — Рожала Соня, но ты выглядишь хуже нее.       Долохов неловко сел и повернулся к сестре. Оля насмешливо улыбалась. Так не улыбаются, если случилось страшное. Мужчина поднялся, пошатнувшись, и быстро вышел из комнаты.       Соня была утомленной. Ее глаза закрывались от усталости. Жена слабо ему улыбнулась. Долохов поймал ее руку и прижался к ней губами.       — У нас дочь, — произнесла Соня. Ее уставший, но счастливый взгляд разогнал все страхи в одну секунду.       — Хорошо, что дочь, — он прижался щекой к Сониной ладони, ее пальцы мягко поглаживали его лицо.       — Я думала, что все мужчины хотят сыновей, — ответила Соня. Долохов фыркнул. Он заявил, что, если сын был бы хоть немного похож на него характером, они бы сошли с ним с ума. — А если дочь будет похожа на тебя? — спросила жена с доброй улыбкой.       — О, она задаст жару, — ответил Долохов.       Вид сморщенного маленького тельца в тот день его не умилил. Со временем он стал замечать какую-то осмысленность в голубых глазах дочери, и однажды, поддавшись неожиданному порыву, скорчил ей рожицу. Малышка улыбнулась, и его сердце дрогнуло. Привязанность к ребенку разрасталась медленно, однако увернуться от этой новой любви уже было нельзя.       Соня после родов много гуляла. Долохов всегда ее сопровождал. И если не знать наверняка, нельзя была угадать в этой гибкой, миниатюрной, черненькой женщине мать. Она казалась моложе своих лет.       Девочка к году не пошла. Она сразу побежала. Долохов пришел к детской на звук топота маленьких ножек и увидел, что Танечка поднимается, держась за свою кроватку, аккуратно поворачивается, а потом торопливо начинает перебирать толстенькими ножками. Преодолев расстояние в полтора метра, она уцепилась за ножку стула, на котором должна была сидеть няня, но куда-то вышла. Девочка снова повернулась и проделала обратный путь так же стремительно. Он вышел, чтобы позвать Соню. Перед матерью малышка повторила свой новый трюк не сразу. Впоследствии это стало правилом — о всех ее проделках отец узнавал первым.       В конце апреля 1822 года Соня утром зашла к нему в кабинет и спросила, нет ли у него тысячи рублей наличными прямо сейчас. Долохов удивился. Пока он отсчитывал деньги, она призналась, что ей нужно вернуть долг.       — Я тебе говорил не садиться за карты без меня? — с самоуверенной насмешкой спросил он.       — О, это не карточный долг, — отозвалась Соня. Муж повернулся к ней с вопросом во взгляде. Она взяла деньги, а потом медленно пошла по кругу. Долохов наблюдал за ней с недоумением. Соня по-озорному улыбнулась и сделала еще один неторопливый круг, потом подошла к столу и положила деньги перед ним.       — Ты мне пять лет назад при въезде в Москву сказал, что даешь тысячу в долг с уплатой в пять лет. Вот.       Долохов захохотал.