Мост через Зи́му

— А ты за кого? — спросила Агата. — Я не пойму. Ты про каждого рассказываешь, как будто ты на его стороне. Марат удивился. Он никогда об этом не задумывался. — Я? Ни за кого. За всех. Против всех. Я как природа. За кого она? Я просто пытаюсь описать, как всё было. «Собачья смерть» Акунин-Чхартишвили       Шел снег, толстые пушистые снежинки безостановочно зарождались где-то в черном небе и беззвучно планировали к такой же черной земле. Постепенно картина мира менялась. Небо оставалось все таким же непроглядно-черным, а вот на поверхности земли черного оставалось все меньше, а белого, слабо сверкающего в звездном свете, все больше.       В небольшой деревне Ольд, несмотря на позднее время, еще никто не спал. Неплотно прикрытые ставни пропускали наружу лучи света, звуки веселой музыки, между домами сновали люди с фонарями и факелами в руках, кто-то второпях поскальзывался на заледенелой дорожке, слышался беззлобный смех и шутки. В эту ночь здесь отмечали одновременно Праздник Предзимья и неминуемый конец владычества итарков.       Впрочем, сами итарки, засевшие по крепостям и укрепленным замкам, еще не вполне осознали, что конец этот уже фактически наступил. Одним из тех, кто должен был окончательно объяснить им новую расстановку сил, был Тарес, глава северной армии повстанцев, собранной по окрестным деревням и удаленным городам, состоящей из бывших крестян, рабочих, нищих, заключенных, усиленной умелыми воинами, теми, кто уже давно боролся за освобождение Дари от владычества итарков. Армия стояла лагерем вокруг итаркской крепости Инсевель. Крепость стыла в глухой обороне, мрачно щерилась на все стороны света высокими черными башнями, но уже даже не пыталась огрызаться.       На всей земле наступали перемены. Именно поэтому в праздничную таинственную ночь в Ольде все так дружно и беззаботно болтали, танцевали и веселились. Почти все, потому что имелось одно исключение.       Эльгерд, пленный итаркский офицер, перебирал в памяти все события этого безумного дня. Его все еще трясло, и мысли путались, особенно при воспоминании о том, как мятежники всерьез обсуждали возможность повесить его на дереве.       Нет, ну какая же низость с их стороны! Расстрелять это ладно, но повесить, как… как… И трясло его, разумеется, вовсе не от испуга, ни в коем случае. Просто от возмущения, или от холода, который царил вокруг. Ну кто бы мог подумать, что он окажется в таком месте?       А вышло все так: после очередного вмешательства надоедливого жреца, который, кажется, поставил себе целью вмешиваться всегда и во все, Эльгерду натянули на голову тряпку, закрывшую глаза, и потащили куда-то. Он не видел дороги, поэтому то спотыкался, то вовсе останавливался, за что каждый раз получал пинок. И каждый раз бесполезно дергался от нестерпимого и бессильного желания ударить в ответ.       Эльгерд притормаживал еще и потому, что совершенно не стремился побыстрее дойти до места назначения. Он нисколько не сомневался, что стараниями деревенского старосты — вот кого нужно было пристрелить, когда еще была возможность, а не связываться с несчастной девчонкой! — ему там приготовлены какие-то особенные неприятности. К тому же Эльгерд недоумевал, куда его тащат мятежники. В «сохранное место», как выразился подлый староста? Это в каком смысле сохранное?! Он достаточно изучил деревню за это время, чтобы знать, что в ней не было ни одного строения, даже отдаленно напоминающего темницу. Или что имелось в виду?!       Разрываясь между злостью, беспомощностью, досадой и неопределенными, но крайне неприятными предчувствиями, Эльгерд по дороге старательно отмечал доступные ему подсказки — грохот дощатого настила под ногами, яблочный запах, скрип дверей, крутые ступеньки, на которых он наверняка упал бы, если бы конвоиры вместо того, чтобы пинать в очередной раз, наоборот, не удержали его от падения… А потом он почувствовал, что веревку, стягивающую запястья, теребят.       Вот это неожиданность! Но прежде, чем Эльгерд успел хотя бы вздохнуть от облегчения и порадоваться свободным рукам, его опять с силой пнули пониже спины. Совершенно обалдевший, он полетел с высоты, выставив вперед столь кстати освобожденные руки, и тут же врезался ими во что-то твердое. Сдавленно зашипел — дали о себе знать обожженные еще днем ладони — и торопливо сдернул с глаз тряпку, надеясь увидеть свою темницу.       Но тут обнаружилось, что слово «темница» следовало понимать буквально. Вокруг царила полнейшая темнота, в которой даже настроенные на ночное зрение глаза не могли разобрать ничего. Эльгерд не видел даже собственной ладони у лица. Тогда он медленно, осторожными движениями принялся ощупывать то, на чем лежал. Под руками оказались твердые, круглые, холодные предметы. Между ними продольные ребра, жесткие, занозистые, а дальше еще больше круглых, гладких на ощупь…       Внезапно Эльгерд понял, где он, и ему сделалось смешно. Яблоки! Его всего лишь бросили в подпол, полный яблок. Повсюду здесь стояли корзины и ящики, наполненные яблоками, щедро присыпанными… опилками, которые липли к рукам, щекотали кончики пальцев. Он поднес ладонь к носу. Так и есть, запах свежего дерева, хотя и с трудом, но пробивался сквозь пропитавший подпол мощный яблочный аромат.       Ну что же, могло быть и хуже. Гораздо хуже. По крайней мере здесь ни голод, ни жажда ему явно не грозили.       Постепенно успокаиваясь, он нащупал под затылком мешающее яблоко, вытащил и начал жевать. Кисло-сладкий сок брызгал в рот. Невидимое яблоко хрустело на зубах, вкус почему-то ощущался особенно интенсивно, не как обычно. Может, потому, что за день Эльгерд успел зверски проголодаться?       Доев яблоко, он осторожно поднялся на ноги, а потом, вытянув перед собой руки и бесполезно таращась широко раскрытыми глазами в полнейшую темноту, двинулся вперед. Впрочем, далеко он не ушел, почти тут же наткнулся на сухую прохладную глиняную стенку. Поковырял какое-то время твердую, как камень, глину, скорее для очистки совести, чем действительно надеясь голыми руками прокопать выход наружу. Разочаровавшись в этом бесполезном занятии, повернулся вокруг своей оси, но тут же споткнулся о край очередного ящика и рухнул навзничь.       Тяжело вздохнул, улегся поудобнее и устало потянулся за следующим яблоком. Далеко тянуться не пришлось — они громоздились повсюду, окружали со всех сторон, куда ни потянешься, всюду наткнешься на округлые прохладные бока.       Прикончив четвертое яблоко, Эльгерд откинулся на спину и попытался представить себе, что с ним будет дальше. А что, собственно? Да ничего! Впереди долгая холодная ночь…       Он так и будет валяться, в тишине и в темноте, ничего не делая, разве что жевать яблоки, одно за другим. Как… как яблочная гусеница. От этой внезапной и совершенно дурацкой мысли его вдруг обуял приступ неудержимого, почти истерического смеха. Эльгерд лежал в полнейшей темноте, среди упоительно пахнущих яблок, и смеялся до слез.       А наверху, в деревне между тем без устали праздновали, тем более погода была такой подходящей. Предзимье переходило в зиму, снег сыпал все быстрее и чаще, густо устилая огороды и поля вокруг. Нескончаемый снегопад заворачивал в белое обгорелые ветки в пострадавшем от недавнего пожара лесу, куда уже пробовали возвращаться напуганные огнем обитатели.       Парочка горлиц угрюмо нахохлилась на высокой ольхе, почти не пострадавшей от пожара. Маленький, круглый как шарик снегирь прищелкнул клювом, недовольно завозился в низко стелющемся меж высоких деревьев можжевельнике, на серебристых веточках которого тут и там чернели следы пламени.       Нервный молодой лис подозрительно обнюхал обгорелый ствол дерева рядом со своей норой, уже припорошенный свежим снегом. Все инстинкты подсказывали ему, что грядет что-то необычное, что нынешняя зима, вторая в его жизни, будет не такой, как первая. Хорошо хотя бы иметь надежную нору, вот как эта. Он нашел ее еще осенью, разрыл, расширил, щедро пометил прямо внутри, чтобы никакой пришлый зверь и не подумал занять её, и всегда возвращался сюда. Но теперь…       Лис никак не мог бы связать утренний пожар, про который уже успел позабыть, и резкий, непривычный запах гари, но ему инстинктивно не нравились изменения в привычном и укромном месте. Он еще раз придирчиво понюхал воздух, сдавленно чихнул два раза подряд и решительно потрусил прочь, искать себе новое убежище, подальше от горельника.       По холодной реке, никому не видные в ночной темноте, плыли невесть откуда взявшиеся льдины. Их становилось все больше. Они толкались, наползали друг на друга и, казалось, реке все труднее уносить их прочь. Вот одна зацепилась за соседнюю, третья перевернулась вертикально и застряла, упершись в эти две. Течение все еще боролось со льдом, но все ленивее и неохотнее. К утру река встала.       В эту же морозную и снежную ночь в окрестностях осажденного Инсевеля состоялась очень важная встреча, которой, возможно, суждено было изменить ход военного противостояния. Перед Таресом стоял человек, с которым он раньше не был знаком лично, но многое слышал. Одет новоприбывший был легко, совсем не по-зимнему, как будто его не брал никакой холод. Чеканные черты лица, твердый, выдающийся подбородок, мощная грудная клетка, золотистые густые волосы без следа седины, все в нем дышало здоровьем и силой. Казалось, если кто-то станет у него на пути, то будет отброшен в сторону или растоптан. Ростом он был на целую голову, а то и полторы выше Тареса, который вовсе не считался низкорослым. Но к счастью, этот великан был на его стороне. Он улыбнулся так широко и щедро, что казалось, у него во рту больше зубов, чем у нормального человека, и прогремел, не спрашивая, а утверждая:       — Я — Сорен. Так ты, значит и есть тот самый Тарес? Говорят, что ты прирожденный мастер военного дела, везуч, как третий сын мельника, и к тому же умнее двух жрецов, вместе взятых. А я вот просто сражаюсь, как придется. Но тоже иногда неплохо получается. — На этих словах он усмехнулся. — Погляди-ка, кого я тебе привел! Вот они, победители всей итаркской армии на той стороне реки, той армии, что они горделиво называли Тийан Лаэр. Была, значит, эта Тийан Лаэр, да вся и вышла. Ох и наделаем мы дел вместе!       Тарес молча разглядывал в свете факелов решительные, загорелые, обветренные лица пришедших за Сореном людей, их уверенную манеру держаться, и нисколько не сомневался, что так оно и будет.       Пока Сорен знакомился с другими военачальниками Тареса — Гилдаром, Виреной, Барном, его люди возводили палатки. Им следовало отдохнуть после долгого перехода.       Тарес разглядывал нескольких из них, что возились с шестами и полотнищем. Трудно было работать замерзшими пальцами, но им на помощь пришли его собственные люди и возвели палатку объединенными усилиями. Кто-то уже волок ветки и груду поленьев, чтобы разжечь огонь.       "От холода мы точно не умрём, — думал Тарес. — Окружающие Инсевель леса могут еще очень долго снабжать нас дровами и ветками. Но деревом и ветками сыт не будешь. Теперь, когда число ртов, которые необходимо кормить, так внезапно возросло, накопленные припасы очень быстро подойдут к концу. Нужно попытаться срочно раздобыть в окрестных деревнях побольше продовольствия. Это лучше всего поручить Гилдару, он хорошо находит язык с местными, даже лучше, чем Барн.       И вот еще вопрос, где взять денег, чтобы заплатить крестьянам? Прибытие таких значительных подкреплений означает и новые проблемы, которые необходимо будет решать. И кстати, нужно бы сначала определиться, кому предстоит их решать."       Сорен вполне мог претендовать на командование в объединённой повстанческой армии. Он ведь привел с собой больше людей, чем было у Тареса. И мог похвастаться военными успехами, да и сам производил внушительное впечатление. Не было сомнений, что и местные повстанцы охотно пойдут за ним.       А сам Тарес совсем недавно вынужден был бежать из Эйнаса. Пусть ему и простили происшедшее, но успехом это не назовешь. Да, он в короткие сроки набрал новых бойцов, но все же… Люди любят победителей и не хотят слушать никакие оправдания. Нельзя сказать, что Тарес охотно передал бы новоприбывшему командование, но это было бы справедливо.       Он вгляделся в темноту, вслушался в происходящее в лагере. Неподалеку Сорен громко и весело что-то рассказывал сгрудившимся вокруг него людям. И судя по всему, его рассказ имел большой успех. Среди ответных шуток и беззаботного хохота прозвучал даже смех Вирены, а она до сих пор не то что смеяться, даже улыбалась на памяти Тареса только пару раз за все время. Вот ему самому всегда не хватало этой простоты и умения легко и быстро сходиться с людьми. Может, и поэтому тоже Сорен лучше него годится для командования объединенной армией?       Пока он обдумывал, как лучше начать беседу о том, что его волновало, Сорен подошел, запросто хлопнул его по плечу и рявкнул:       — Слушай, Тарес, ты тут уже давно, и у тебя, вроде, совсем неплохо получается. А я никогда не рвался в командиры, оно само так уж вышло. Короче, имей в виду, что я не стану оспаривать твое командование. Хочешь меня порадовать, так пусти в первые ряды и дай мне меч потяжелее, а уж думать, как и где сражаться, куда наступать, прикидывать силы, осторожничать, это все охотно предоставлю тебе.       Тарес взглянул в его открытое лицо и даже не сразу нашелся с ответом. Все только что передуманные собственные мысли показались ему мелочными и слишком расчетливыми.       — Я знаю, сколько хороших начинаний распалось и сколько прекрасных подвигов оказались совершены зазря из-за того, что главари не могли поделить между собой власть. Я поклялся сам себе, что в этот раз так не будет. По крайней мере, насколько это зависит от меня, — просто пояснил Сорен.       Теперь, когда вопрос с командованием прояснился, Таресу было о чем подумать. Даже больше, чем раньше.       Появление бойцов Сорена здорово изменило реальное соотношение сил между повстанцами и их врагами. Раньше-то Тарес, несмотря на численное превосходство его бойцов, осознавал их слабость. Он реалистично оценивал умения и выучку повстанцев, поэтому так опасался профессиональной итаркской армии под предводительством Ленеда, старого опытного военачальника. Особенно после своего поражения в Эйнасе.       В лучшем случае его люди могли создать угрозу для крепости Инсевель и тем самым выманить основные силы итарков из захваченного города. Но раньше он никогда, даже в самых смелых мечтах не планировал вступать с ними в открытую битву.       Теперь же все изменилось. Повстанческая армия пополнилась более чем в два раза, и кем? Обстрелянными, стойкими, закаленными бойцами, твердо верящими в себя. Пускай они были неграмотными или малограмотными крестьянами, мелкими ремесленниками и выходцами из городских низов, они своими глазами видели разгром регулярных сил итарков в окрестностях Таэны, их боевой дух был высок, они знали, что могут выстоять под огнём, и умели побеждать.       А это значит, не только Инсевель окончательно обречен и падет тогда, когда это будет удобно Таресу. Теперь можно и нужно думать о том, как раздавить всю здешнюю итаркскую военную силу.       Подумать только, ведь, как стало известно из донесений симпатизирующих восстанию горожан, итарки только что приказали разрушить стены Эйнаса, чтобы сделать город беззащитным в случае осады. А теперь это деяние обернется против них самих. Им не удастся отсидеться в городе, а значит, придется сражаться. И в этот раз им не победить!       И все же Тарес колебался. Он не разделял радостное предвкушение Сорена, его бодрый оптимизм. Наоборот, предстоящее сражение заранее ужасало его. Не потому, что он все же боялся его проиграть, нет! Он был уверен, что против таких превосходящих сил у итарков просто нет шансов. Они обречены на поражение.       Вот только Тарес до сих пор с содроганием вспоминал тот отряд у себя в тылу. Всего пара десятков врагов умудрялись долгое время терроризировать всю округу. Они лишили жизни не меньше чем восемь сотен славных парней, из которых можно было со временем вылепить хороших солдат. А в результате несчастные так никогда и не добрались до повстанческой армии. Уж лучше бы оставались дома. Но кто же знал… Хотя погибшие еще не успели даже присоединиться к нему и вручить свои судьбы в его руки, воспоминания об их участи наполняли сердце горечью. И одновременно внушали опасения, когда Тарес думал о предстоящем большом столкновении.       Ведь победа над целой армией итарков будет стоить еще больше крови. Много больше. Даже если предположить, что итарки будут сражаться честно, а не устроят одну из всех тех хитростей и пакостей, на которые они были мастера и охотники. А они наверняка устроят, ну или хотя бы попытаются.       И даже зная, что им ни за что не победить, будут драться до последнего. Чего-чего, а упорства им не занимать. А это в свою очередь означало, что множество хороших людей, пошедших за Таресом, поляжет в землю вместо того, чтобы выжить и вернуться к своим семьям.       До самого утра мысли о неизбежном кровопролитии не оставляли Тареса. И порождали новые. А нельзя ли этого избежать, спрашивал он себя снова и снова. Чего вообще хотят итарки, что может заставить их испугаться, одуматься или, возможно, даже выслушать его аргументы?       Ответ пришел почти сразу же. Тем более, он, хотя и невидимый в ночной тьме, лежал прямо перед ним. Инсевель. Итарки больше всего хотят защитить свою крепость, как хищник — нору, как птица — гнездо. А если выяснится, что ее не спасти, то хотя бы эвакуировать население. Ленед обязан это сделать в первую очередь и ради этого он готов на все. Разве не так?