Начистоту

      Каждое утро, после пробежки — той самой, в которой он бежит ежедневно по одному и тому же маршруту, лишь изредка, в особые — праздничные — дни, позволяя себе его изменить, Костя собирается на работу.       Свои пробежки Костя гордо называет тренировками, старательно избегая в речи слова «наказание».       Пробежка была не тренировкой. Ритуалом. Изгнания собственного, потаенного, закинутого в самый дальний угол антресоли, страха.       После пробежки — работа в газете. Местечковой, скроенной на коленке.       За одну заметку «платят» по пятнадцать рублей, точнее сказать, обещают. Три в день — четыреста в месяц.       Зарплату, правда, не платят с декабря, отчего приходится после работы тащить свою жопу в соседний продмаг и практически до ночи разгружать коробки.       В продмаге «зарплату» дают «Столичной» и сахарным песком в мешках, которые Костя меняет у спекулянтов на крупы, хлеб и бычки в томате.       Три-четыре года назад искренне казалось, что «золотой запас» гречки и риса не иссякнет, но крупы, как и многое другое (даже ворованная из придомового сада вишня и слива), заканчивались быстрее, чем у Кости получалось понять, где достать новое.       Обычный ужин — пустые макароны и банка бычков в томате заставляли поморщить ебало и вывернуться наизнанку. Бесило, что живот предательски напоминает о себе по утрам от запаха свежего хлеба в пекарне на углу дома, когда у самого-то в хлебнице только корка бородинского, которую можно разве что сосать, как сушку.       Костя идёт до работы пешком и внезапно вспоминает декабрь. Перед новым годом зарплату в редакции всё-таки дали. Мешком мелких монет. От обиды хотелось плакать, а он глупо улыбался, идя в банк.       Этот финт Костя называл «держать ебало». После пришлось сделать сто пятьдесят от пола, занимательная тренировка.       Жука, то есть, Женя — друг детства, одноклассник, одногруппник, а теперь и коллега шутил, что Косте таким ебалом надо заниматься криминалом, например, жечь ментовские тачки или, хотя бы, сидеть в танке в шлеме и бронежилете, но уж точно не писать заметки о внезапно поднявшихся ценах на картошку.       Костя такого юмора совершенно не выкупал, громко посылая Жуку в ответ, после чего цедил сквозь зубы: — Хочешь чтоб я как Володькин брат вернулся без руки и на пачку сигарет у вокзала стрелял?       Володькин брат вернулся с Афгана, и правда, едва ли похожим на человека. Скорее, человекоподобное чудовище — типа кого-то из лечебницы Аркхем, хуй знает, Костя комиксов не читал.       А сам Володя — тоже коллега, вёл в газете колонку про больные коленки для пенсионеров и, кажется, тратил последнее на сигареты, коих спокойно мог выкурить в день полторы пачки. «— Редакторши меня постоянно треплют, мол, «курение убивает». Брату моему расскажите» — увиливал Володя, когда кто-то в очередной раз третировал его по поводу вредной привычки.       Для Кости поворот страны на сто восемьдесят был, скорее, ценным моментом для наблюдений и выводов, чем большой трагедией. Он вообще считал ещё с детства, что многие люди скверные и склочные создания, едва ли способные на сострадание. И война в Афганистане просто обнажила лик зверя, скрытого под шкурой овцы. А потом… Развалилось детство.       Не сходились в его уравнении только самые близкие. Вот, Володя например, зачем-то притащил в редакцию вчерашнего студента Максима — распиздяя высочайшего класса.       Максиму поручили вести колонку о событиях в городе, даже всучили фотоаппарат для этих целей. Правда, статья про прошедший праздник, на котором раздавали бесплатную гречку оказалась таким редкостным говнищем, что Жука долго ругался в курилке, мол, как этого бездаря вообще взяли, при этом активно жестикулируя с сигаретой в руках. — Да забей, научится ещё, — Ловко парирует Володя, — Ты сам-то помнишь, как тебя чуть не выпиздили с учёбы, потому что ты доклад по истории журналистики списать умудрился неправильно? Тоже мне, гений журналистики из Костромы. — Из Кемерово. — Под нос шипит Женька и, отпульнув бычок куда-то в сторону, уходит в здание редакции.       Костю раздражает то, что сегодня Володя весь день подозрительно ходит на цырлах вокруг него. Под вечер нервы были уже на пределе, Костя целый день занимался чем-то невнятным — писал о многомиллионных ценниках на новые тойоты.       Даже попытался сосчитать, сколько ему нужно не есть, чтобы накопить на такую. Расстроился, что цифра приблизилась к тому, сколько он и не планировал прожить. — Володя, тебе чего надо? — Не выдержал. Твою мать. — Да хотел у тебя спросить кой-чё, да только не знаю, как ты отреагируешь… — Кажется, таким смущенным Володю он ещё не видел. — Володь, давай уже, а. Мне твои загадки щас не вперлись. — Ну это, короче, Максу жить негде. Его с хаты выпиздили, а у меня нельзя, сам знаешь…       В висках неприятно заколотило. Немного подумав, Костя отвечает: — И ты решил что я поселю его к себе? Я домой прихожу от-ды-хать, потому что хуярю сначала тут, а потом иду в продмаг — тоже хуярить. — Костян, сжалься, ему реально некуда. Бабки с него стрясти, заставь убирать и готовить, но не бросай его, я тебя прошу, я тёте Свете обещал, что с ним всё хорошо будет. — Кто такая тётя…? Впрочем, мне похуй, я сказал — он заноза в моей жопе на работе, из-за него три статьи переписывал уже, а ты хочешь, чтобы он мне ещё и дома глаза мозолил? — Глаз, — Отшучивается Володя.       Конечно, Костя умолчал одну важную деталь среди всего прочего. Он ненавидел соседствовать с кем-то. И если соседство с Жукой было хоть и вынужденным, но приятным, потому что тот тоже предпочитал молчать, то соседство с Максимом он представлял себе слабо.       А ещё он знал, что у Макса — язык без костей и черепная коробка без мозгов, и немного побаивался, что парнишка распиздит всем его секреты. Например то, что Костя домой женщин не водит и уже лет пять трахает только собственный кулак.       Максим же — взбалмошный. Максим любит говорить без дела и задавать глупые вопросы. — Мне на колени встать? — Володя после долгого раздумья выводит и Костю из собственных мыслей. — Я тебя прошу. Я ему лично пизды дам, если что-то не так будет. Это на пару месяцев, зарплату дадут и он съедет.       Володя хитрый жук. Знает, что Косте тяжело ему отказать. Потому что Костя знает о Володе всё: и про брата-инвалида, и про мать-алкашку.       А еще Костя Володю любит — по братски, конечно, может, как Жуку или чуть меньше, но любит. А ради тех, кого он любит, он готов вывернуться наизнанку.       Володя когда-то его тоже приютил. В общаге, под недовольные возгласы соседей по комнате, Костя прожил так пару месяцев, пока вставал на ноги. — Ладно. Пусть приезжает. Как зарплату выдадут — в этот же день пусть манатки собирает и уёбывает.       Володя от неожиданности обнимает друга со спины и второй рукой треплет по голове. Костя бурчит: — Отьебись, Седых, — Но отталкивать Володю силой совсем не хотелось.