Начистоту

      Утро началось с пробежки. Как и каждое утро в течение пяти лет до этого утра.       Костя не спеша, почти вальяжно, заходит в подъезд, гремя связкой ключей, поднимается по лестнице на промежуточную лестничную площадку и, провернув ключ в почтовом ящике, достаёт почту: письмо от мамы из Кемерово, квитанции за коммунальные услуги — всё это он сгребает в кучку и начинает подниматься выше, параллельно открывая квитанцию за свет — «они, суки, что думают, у меня деньги есть на эти долги?».       Он поднимает глаза и видит на лестнице Максима. Он уснул, оперевшись на перила лестницы, сжимая между ногами свой скарб — полосатый пакет и спортивную сумку.       Поднявшись выше, он замер. Рука сама потянулась, чтобы тряхнуть его за плечо, но остановилась в сантиметре. Разбудить его казалось совсем кощунственным, а оставить тут — смешным, но унизительным.       Что-то внутри сжало желудок знакомо и противно, но не голод, после утренней пробежки, а чувство, которое он и забыл, что умеет испытывать. Как будто он шел под дождем и в коробке около помойки нашел котенка.       Он кидает свои бумажки в пакет Максима и очень легко поднимает его на руки, после чего подбирает его скарб.       Тело Максима оказалось почти невесомым, но непригодным к переноске — конечности нелепо болтались на весу, а голова бессильно упала на плечо. Костя почувствовал тепло его щеки через тонкую ткань футболки. Мышцы под футболкой невольно сократились.       Руки подтянули спящее тело ближе, чтобы не задеть узкую лестницу. От Максима пахло чем-то необычным… Мылом или просто чистотой.       Сердце колотилось. «Наверное, после бега» — подумал Костя.       Открыв дверь, он занёс Максима в комнату и положил на железную кровать, стащив обувь.       Два года эта комната была у Кости под замком, он её использовал исключительно под то, что называл «хламом» — ношенную одежду, которую уже стыдно надевать, но ещё жалко выкинуть, остатки былой советской роскоши — посуду, книги, постельное бельё и даже пылесос.       Приезд Максима дал повод прибраться и даже починить ножку кровати, убрав с неё книги и поставив парочку самых скучных вниз, чтобы она не шаталась.       Вечер пятницы он потратил на уборку. Со злостью, присущей ему, выкидывал старье: рубашки, оставшиеся ещё с института, треснувший красный сервиз в белый горошек. Особенно разозлился, что пришлось полезть на антресоли, чтобы достать побелку и замазать пожелтевшее пятно на потолке.       Хлам был загнан в угол около двери и накрыт старой простыней, как двухсотый.       Костя прикрыл Максима байковым одеялом сверху и, окинув его взглядом, пошёл прочь из комнаты. «Пусть спит» — подумалось.       Спустя время, Костя сидел, пил чай и читал «Доктора Живаго». Максим ещё спал, а Костя прислушивался. Он встал, чтобы налить себе еще чаю, прошелся мимо двери комнаты, где спал новоиспеченный сосед, приоткрыл дверь и заглянул в комнату, залитую светом дня. Максим спал. Ворочался и бормотал что-то едва разборчивое. На щеке красовались полоски от шва подушки.       Костя резко закрыл дверь и пошёл на кухню. Поставил чайник на плиту и просто смотрел на огонь.       В кухню вошел сонный, с бардаком на голове, Максим: — Ты меня на руках занёс сюда, что ли? — Он потупился, мял край футболки. Казалось, что земля под ним вот-вот разойдется и он провалится прямиком в ад. — Во первых, «Привет» — так говорят, когда видят кого-то впервые за день, во вторых, «Спасибо, что приютил» — так говорят, когда кто-то тебе помогает, в третьих, нет, протащил по подъезду за шкирку и заволок в постель. — С-спасибо… — Кажется Костя впервые видит, как Максим неловко мнётся.       Это тот Максим, который на пьянке у Володи несколько месяцев назад разделся и напялил на хуй носок, надо сказать.       Это тот Максим, который сказал главредше «Пошла нахуй», после разгромной критики его новой статьи.       Это тот Максим, который за словом в карман не полезет. — Спасибо, что приютил. И спасибо, что в подъезде не бросил… Я пришёл, а тебя не было, решил дождаться и уснул. Случайно… — Я понял. Не за что, — Костя хочет посмеяться, но держит ебало. Чайник отвлекает свистом, — В квартире не срать, тёлок не водить, курить на улице, в мою комнату только со стуком. И ещё — ты не обижайся, но мне с тобой не то чтоб интересно, так что живи, а потом уёбывай. Я не тебе одолжение делаю, а Володе, потому что он мой друг. — Х-хорошо.       Максим явно погрустнел — Костя заметил это краем глаза и удивился такой реакции. Его голос сорвался, он разглядывал пол, будто правила, как на скрижали, были написаны там.       Костя не ожидал этого. Он ждал чего угодно: дерзости, шутки, наглости. А получил… Растерянность? Нахуя ему вообще сдался этот пацан.       Вечером Костя собирается на работу в продмаг: натягивает штаны, носки, закидывает вещи в пакет.       Он планирует выйти из дома пораньше, чтобы успеть на рынок и там попытаться обменять водку на хлеб и консервы. — Куда-то уходишь? — Максим в одних трусах и футболке появляется в дверях комнаты. — К шалавам, сейчас напою их водкой и буду всю ночь ебать. — Костя демонстративно гремит пакетом, бутылки в нём весело лязгают в ответ. — Кстати, что я говорил о моей комнате? — Технически, я не в комнате, а в дверях… И вообще, я стучать не привык.       Комнату Кости даже комнатой назвать было сложно. Узкое, темное помещение, прокуренное так, что новую сигарету можно скрутить прямо из обоев. На незаправленной постели валяются вещи. — У вас там в деревне дверей нет? — Ауч. Сам ты деревня. А шлюхам твоим, вижу, повезло, ну и пресс у тебя, — Максим Костю рассматривает почти не стесняясь и резко отводит взгляд, сталкиваясь глазами с соседом.       Слова Максима, обычно вызывающие раздражения, удивительно, не показались противными. Как будто Костя всю жизнь ходил с дырой в кармане с листочкой, куда проваливались зажигалки и монетки, а этот пацан взял и засунул туда теплую руку. — Будешь паясничать и не будешь стучать — поедешь обратно коров доить, или чем ты там занимался до того, как тебя Володя подобрал. — Не подобрал он меня… — Максим надулся. — Ты сам навязался, я понял.       Костя заметил, как Максим руки сжал в кулак и покраснел. Он ухмыляется собственным и напяливает футболку. Краем глаза он замечает, что парень снова повернулся и невольно разглядывает мышцы своего соседа. — Что ты вообще понимаешь?! Не навязывался я… Мать меня послала, чтоб я за ним следил. Мы с ним почти с пелёнок вместе, он меня в первый класс под руку вел, у него, блять, ожог на ладони знаешь откуда? Это он меня в восьмом классе защищал от пацанских убеждений одного барана, — Максим выпаливает это всё как на духу, практически не делая пауз, при этом смотря Косте, резко прекратившему копаться в вещах, в глаза. После этого он тихо выдыхает и разворачивается, чтобы уйти, но неловкость продолжает держать его в дверях, — Он в Афган поехать хотел, ты знал? За братом. «Ну и дурной он. Хотя, про ожог, не пиздит, вроде» — Знал, — Отвечает Костя, параллельно продолжая закидывать вещи в пакет. — Это мы с Жукой его отговорили. Точнее, Жука говорил, а я просто вломил ему пиздюлей. — Я это… Не паясничал… Ну, по поводу мышц. Форма у тебя, правда, хорошая, — Костя ума не может приложить, зачем Максим это говорит и почему оправдывается.       Это звучит по-пидорски. Косте, как человеку советскому, это было чуждо. Он, думалось, пока не научился формулировать свои чувства и собственное мнение по таким вопросам.       Но слова Максима не вызвали отвращения, как ожидалось, а задели в нем что-то, что Костя скрывать пытался даже от самого себя. Он себя красивым никогда не считал и у женщин особым вниманием не пользовался, в отличии от Жени, на которого дамы буквально «вешались». Наверное, он ему даже завидовал.       И комплименты Костя слышал до этого только от продавщиц на вещевом рынке.       А слова дрыщеватого Максима он посчитал действительно искренними и приятными. Как будто бы и нет ничего пидорского в том, чтобы сказать комплимент другому мужчине. — Чего? — Костя от неожиданности даже оборачивается на Максима, но потом до него резко доходит, что это похвала, — Спасибо… Если будешь по утрам бегать — у тебя тоже будет.       Ведь нет ничего пидорского в том, чтобы сказать комплимент другому мужчине.