Начистоту

      В пятницу наконец-то дали зарплату. Костя даже не знал, что делать с деньгами. Хотелось зашить их в подушку и спать на них, как Кощей Бессмертный. Решение, что делать с внезапно свалившимся богатством, пришло внезапно.       Утром, вернувшись с пробежки, он заглянул их с Максимом комнату и бросил ему короткое: «Позавтракаешь — одевайся». Он удивился, но подчинился, быстро проглотил бутерброд с маслом и, натянув штаны и теплый свитер, через пару минут уже стоял в тамбуре.       До рынка шли молча, едва касаясь друг друга плечами, Костя курил одну за одной. Вдруг Максим заговорил: — А мы вообще куда идем-то? — Он скорчил идиотскую рожу, такую, что хотелось вдарить. Бесило, что если Максиму хотелось спросить — он спрашивал. Хотя, его беззаботность уже стала Косте привычной. — Ботинки тебе купим. Шлепаешь в дырявых, как будто тебя притопили. — Костя на секунду останавливается, тушит окурок о подошву и закидывает окурок в нагрудный карман куртки.       На «Юноне» было невообразимо шумно. И воняло. Едва удавалось различить чем — тухлыми пирожками, мокрой собакой, соломенными сигаретами. Челночницы толпились, пытались буквально запрыгнуть, лишь бы ты обратил внимание на их клетчатые баулы. «Шубы», «Джинсы фирма», «Шапочки Турция» — весь этот шум сбивался в одно, отталкивающее месиво. Вокруг челночниц крутились «быки» в спортивных костюмах.       Максим смотрел на все это с открытым ртом, будто улыбку ему гвоздями прибили, но все равно вжал голову в горловину свитера и инстинктивно прижался ближе к Косте.       Косте же, рынок такого удовольствия не доставлял. Впервые, сам, на рынок он пошел лет в девятнадцать, когда последние трусы и носки, которыми мать снарядила его из Кемерова, заимели перфорацию. Он шел быстро, не обращая внимания на гул, смотрел вперед, лишь изредка пробегая глазами по вывескам. Какое-то странное, непривычное безразличие к этому базарному филиалу ада.       Около ряда с обувью дорогу им перегородили двое. Костя инстинктивно сжал кулаки в кармане куртки, где были деньги. Один — тот, что постарше, шагнул вперед, заслонив собой лоток с грудами китайских кроссовок. — Помочь с выбором? — Поинтересовался он и оскалился. Второй — тот, что помладше и более щуплый, молча наблюдал.       Максим отступил назад, за Костю. Опять он струсил. Как всегда. Он вообще всегда жил по принципу «Быстрые ноги пизды получить не боятся». Правда, бегал он также хуёво, как дрался. Костя вынул руки из карманов и затолкнул Максима дальше, за спину. — Сами разберемся. — Сухо ответил Костя и рукой попытался раздвинуть их, создавая проход. — Че, умный дохуя? — Молодой дернулся, не давая пройти и зажимая руку между плечами. — Ботинки выбираете? Небось, дорогие? — Спрашивает старший, намекая. — А денег у вас хватит?       Костя резко опускает руку вниз, хватает молодого за предплечье, почти намертво и обращается к старшему: — Твой щенок? Хочешь, поломаю его? Скулить не будет?       Молодой вскрикнул от неожиданности и боли. Косте стало мерзко от самого себя, но он сжал пальцы еще сильнее, зная, что сделает это, если потребуется. Старый забегал глазами. Кажется, он понял: может, они и отберут у этого психа деньги, но сухими из воды точно не выйдут. А может, он и переломает их, как спички. И взгляд у него такой. Пробирающий до костей, обезоруживающий. Он отталкивает молодого и тихо, почти под нос говорит: — Пиздуйте.       Максим дрожит, ухватившись за шлицы куртки. Его не напугали бандиты, таких он видел еще дома. Его напугало что, кажется, Костя впервые удержал в узде свою голодную ярость. Костя расправил плечи, провожая быков взглядом. Он не хотел этого. Не хотел пугать. Не хотел трогать их, показывать силу. — Можно спрошу? — Если Максиму хотелось спросить — он спрашивал. — Ты ему… Чуть руку не сломал? — Мог. Не стал. Я теперь — не они. — Костя шарит по карманам куртки, пытаясь унять едва заметную дрожь в руках и достает сигареты. — Иди, ботинки выбирай.