Начистоту

      Костя просыпается. Липкий от пота, ненормально горячий, но — живой. Разум, наконец-то чистый, почти как после пробежки. Он чувствует теплое дыхание на плече и слышит размеренное сопение Максима.       Несмотря на болезнь, вчерашний день он помнит отчетливо. А еще помнит облегчение от тепла его прикосновений. Прямо как тогда — в подъезде, разбудить Максима не хочется и теперь даже не кажется смешной сама промелькнувшая идея.       А еще у Кости стоял. Сейчас это не воспринималось как что-то хорошее, а скорее как предательство собственного тела. Стыд комом сжался в районе кадыка. Он пытается подняться с кровати, но тело не слушалось. Кровать предательски скрипнула. Максим проснулся, простонав что-то в подушку. — Ну как ты, живой? — Интересуется Максим и кажется, даже не замечает происходящего вокруг. — Да… Спасибо, — Сухо отвечает Костя, а сам внутри готов от стыда провалиться под землю.              Максим потягивается и пытается размять спину. Он хочет вывалить на Костю, как неудобно с ним спать, потому что он ворочается и пинается, но осекает себя. Костя пытается подняться и даже доходит до стула, оставленного Максимом — видимо на каком-то неебическом усилии воли, потому что тут же ноги предают его и он подкашивается. Максим инстинктивно тянется и подставляет руку. Толкнуть бы его, сказать «Отъебись, пидор», но вчера… Вчера ведь помогло. Он помог. Его присутствие, неумелая забота. Оказывается, не все нужно вывозить в одно ебало, когда рядом есть кто-то, кто протягивает руку помощи. — Так, тебе до сих пор горячо? — Максим прерывает повисшее молчание и помогает Косте сесть. Он, кажется, все понял. До вчерашнего дня, Максим, живший исключительно своей привязанностью щенка и мыслями, что завтра, вот-вот Костя выпиздит его из дома, потому что тот заебал, сейчас казался серьезным.       Костю бесило, когда люди читали его как открытую книгу. А сейчас… Весь он являлся одной пляшущей жилкой стыда в области шеи и предательским бугорком под тканью. Кредо держать ебало итак пошло трещинами, как асфальт у подъезда, а теперь, его слова и вовсе заставили покраснеть. — Нахуя я тебе вообще сдался? — Вдруг резко спрашивает Костя. Это не интерес. Скорее, обвинение и констатация собственной беспомощности. — Зачем вообще ты мне помогаешь? Трешься вокруг меня, ухаживаешь.       Максим удивляется, но решает, что либо сейчас, либо вечером он соберет свои манатки в сумку и уйдет ночевать на вокзал. — Давай так. Я помогу тебе с «этим», — Он коротко, как ножичком, ткнул пальцем куда-то в область Костиных шорт, — А ты задашь мне любой вопрос. Я отвечу честно. Один раз. Про шрамы. Про то, почему я ору по ночам. Вскроюсь. А ты — мне. Баш на баш.       Костя мысленно ухмыляется. Щеночек осмелел и ставит свои условия в его конуре. Остается лишь принять правила игры и наблюдать, что будет дальше. — Делай. Только быстро.       Унизительно. Максим из беспомощного, тупоголового вдруг резко стал тем, кто использовал Костину слабость как обменную монету в своей игре. Костя разворачивается, закидывая ноги на кровать. Голова еще кружится, он, кажется, не до конца осознал, на что согласился.       Максим руками лезет под футболку, старается в глаза не смотреть. Кожа у Кости грубая, как та самая обожженная Володькина ладонь. Он пальцем пересчитывает все шрамы. Костя в ответ поддается, его тело дрожит в такт прикосновениям. — Штаны снимай и ноги разведи. — Он выдыхает, сцепив зубы и берет инициативу в свои руки, пытается командовать, но выглядит сейчас по-смешному серьезным.       Костя, не вставая, слушается — стягивает шорты вместе с трусами и наблюдает, широко расставив руки за собой. «Добился чего хотел? Ну, давай». Рука у Максима скользкая, он аккуратно берет член в руку и начинает водить по стволу, пытаясь подобрать ритм. — Тебя когда-нибудь так трогали… — Начинает Максим, параллельно сцепляя пальцы вокруг основания члена. — Ну, мужчины…       Член у Кости длинный, ровный, с выпуклыми венами. На секунду Максим представил, что, возможно, однажды ему придется его в себя запихать и засомневался в своих способностях. Он почувствовал, как его собственный член напрягся, а под брюхом завязался узелок. — Нет, — резко прерывает Костя, голос почти сорвался на фальцет, но член в руке соседа предательски дрогнул. — Я же не пидор.       Костя вжался в кровать. Вообще-то, мужики и не дрочат друг другу. Но это и не дрочка вовсе, а, скорее, сделка. В которой выиграет только он сам, получит и удовольствие и ответы.       Максим понимает это и тоже стягивает свои трусы, нависая над Костей. Он впервые смотрит ему в глаза. Не по-щенячьи, а с нежностью. Максим плюёт на руку, берет в нее оба члена и начинает двигаться.       Кровать скрипит в такт движениям. Они сейчас слишком близко. Ближе чем тогда, на кухне, когда он оголил свои шрамы на потеху Косте. Максим запрокидывает голову, продолжая двигаться. Пальцы вцепились в простынь, сжали крепко. А Костя вдруг, внезапно, нашел в себе силы и приподнялся выше. В его глазах была ярость, почти первобытная, животная, необузданная. Он резко потянул мальчика на себя. Грудь к груди. Запахи: больной, потный мыльный — Костин и одеколоновый — Максима, вдруг смешались.       Поцелуй вышел хуже, чем в первый раз. Скомканный, непонятный, а затем, Костя прошептал на ухо: — Быстрее.       Не угроза. Приказ. Он не хотел сдаваться первым. Не сейчас. И Максим поддается — хватит с него инициативы. Взвыл. Глухо. Выгнулся почти дугой, пытаясь прижаться ближе. Сперма вылилась Косте на живот, как липкая волна. Костя издал рык, пальцы бессознательно вцепились в шрамы на спине. Максим обмяк и уткнулся Косте в шею. А он — не оттолкнул. Инстинктивно прижал ближе.       Война проиграна. Наступило неловкое перемирие. Костя обтирается углом простыни. «Все равно менять пришлось бы». — Не ты мне сдался, — Вдруг начинает Максим, — А я тебе. Чтоб ты не сдох. Напоминать тебе, что ты человек. У тебя только снаружи все хуево. Как в подъезде, знаешь? Воняет, лампочку кто-то спиздил, — Он скользнул пальцами к Костиной груди, — А внутри, даже обои есть. И штукатурка на бошку не падает. Ну иногда, разве что. Теперь я.       Максим глаза прикрывает. Вскрываться, оказывается, даже больнее, чем когда тебе ножичком по спине водят: — Почему не выпиздил? Обратно, на улицу. Я ж тебя и правда заебал. Сдал бы обратно Володе, мол, «забирай своего щенка, он у тебя конченый».       Костя поерзал и сел, сдвинув в бок колени, обнажая шрам на внешней стороне бедра: — И не смог бы. Мы похожи слишком. Я только недавно понял. Ты такой же, весь в заплатках, как и я, — Он аккуратно ведет пальцем по своей от шрама к Максимовому, практически под самым ребром, — Только я молча терплю, как самурай, а ты пиздишь. Смысл один — внутри все поломано. — Спрашивай еще. А то нечестно выходит, как будто я отбрехался. — Хитро прищуривается Макс. Он немного заигрался после такой открытости. Решил было встать, но Костя резко прижал его к матрасу. — Чего боишься больше? Что я тебя выгоню или что оставлю? — Костя оставляет на рубце легкий поцелуй. — Что ты передумаешь. Как в тот раз, на кухне. Скажешь, мол, забудь. — Не передумаю. Но учти, придется меня спасать, если вдруг я решу сдохнуть.       Максим не ответил. Просто прижался ближе к Косте и провел большим пальцем по щеке.