Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Кафе на окраине города было почти полностью пустым. В дальнем углу находился неприглядный мужичок, похожий на мутировавшую крупную мышь тем, как отрывал кусочки от чего-то хлебного перед собой и торопливо пихал в рот. Официантки косо смотрели на двух худых молодых людей, молча сидевших друг напротив друга и тянувших кофе мелкими глотками уже полчаса не в силах начать разговор. Антон осознавал, что сходу перейти к просьбе, не дождавшись того, о чём с ним хотели поговорить, будет невежливо, поэтому терпеливо рассматривал забитое чернилами лицо второго. Казалось, за прошедшее время татуировок стало больше. То, насколько Арсений был против его идеи привлечь брата — отдельная история, на девяносто процентов состоящая из нецензурного ора и ещё на десять — из фразы «Я ему не доверяю». Ругань была односторонней: парень покорно впитывал чужое возмущение, относясь с пониманием, отбивался только банальными репликами вроде «Знаю, но других вариантов нет» и «Зато я верю». Как ни странно, лжи в этих «аргументах» не было. Для него человек, который скрывал наркотическую зависимость у хозяина под носом, и человек, который жил с ним в одной комнате, заботился и обнимал в минуты отчаяния — были двумя отдельными личностями. Такое разделение спасло, наверное, от лишнего разочарования в своё время и позволяло сейчас находиться с тем рядом, не испытывая отвращения. В конце концов это всё не было его проблемой: ни открывшаяся правда, ни болезненный разрыв, ни вина, мигавшая в серых глазах. Эд больше не казался таким омерзительным, как несколько месяцев назад, по простой причине — нашлись вещи поважнее. Его эмоции сосредоточились на одном существе, ради помощи которому он теперь сидел и ждал, когда второй заговорит, его внимание было сфокусировано на мужчине, разрешавшем наконец прикосновения и бытовую болтовню. В этом, пожалуй, даже была заслуга провинившегося — чёрт знает, как всё сложилось бы, если б Арсению не потребовалось заткнуть им образовавшуюся дыру. Полемика тогда закончилась тем, что ему пришлось поручиться своей головой за пятого члена команды ещё до получения согласия на участие в операции. И сам факт того, что он вызывал больше доверия, чем чужой бывший, что ход сработал, опьянял. — Я должен извиниться. Слова, сказанные на выдохе, разрезали податливую тишину. Официантки зашептались за стойкой, Антон качнул головой: — Нет, не должен. — Понимаешь, — его не услышали и продолжили реплику с того же места, будто готовили монолог заранее, — когда ты меня забрал, я уже был зависим, иначе бы столько не протянул, пока ждал… Не пытаюсь сейчас оправдаться, понимаю, что следовало сказать раньше, просто знай — у меня были причины. Иначе бы поехала крыша. Нужно было отстраниться, потеряться, сбежать в безопасное место, даже воображаемое, чтобы пережить всё то, что… — хриплый голос дрогнул, Эд закрыл лицо руками. Зрелище было, честно говоря, жалкое. — Я ведь не рассказывал, что с нами делали — со мной и теми девушками, которых ты прихватил за компанию. Потому что точно травмировал бы твою нежную психику и… Но нельзя же было в лицо Арсу тогда сказать: «Ой, а я уже сижу на наркоте, но не выгоняйте меня, пожалуйста, мне идти некуда, я и так умираю»! Помнишь, мне в первую ночь было очень плохо? — Это была ломка, да. — Так ты…? — на него подняли огромные глаза и приоткрыли рот в удивлении. То, что когда-то казалось странным, сейчас логично выстроилось в один ряд. Макс мог бы гордиться его запоздалой внимательностью. — Я — нет. А вот Арсений понял. И, видимо, пытался вытянуть из меня информацию, но сказать мне было нечего. Так бы всё закончилось раньше. — Получается, я ведь соврал тебе, — собеседник подался вперёд, перехватив его ладонь, потянувшуюся к остывшему кофе. — Предал! Мне так стыдно, господи. Так стыдно, маленький мой, прости… — Это уже не важно, — Антон аккуратно снял с себя прикосновение и улыбнулся, но так искусственно, что настоящую эмоцию тут же рассмотрели. — Тебе настолько плевать на меня теперь? Я всё испортил? Мне следовало прийти к тебе с повинной раньше, знаю, но я был уверен, что ты злишься, что не станешь разговаривать даже, а потом ты закрыл меня собой и… — снова закрыв лицо, но уже предплечьями, и пальцами зарываясь в короткие волосы, тот замотал головой, будто отбивался от его успокаивающих слов, которых не было на деле. — Мне не хватило смелости. Просто не хватило, и за это стыдно тоже. Я собирался с мыслями слишком долго, пытался переварить понимание, что ты можешь всё ещё любить меня по-своему после этого всего, потому что ты — ангел, которого я не заслужил. А теперь вижу, что причинённую боль никакими словами не сгладить. Молодого человека напротив него ломало и скручивало, всё самобичевание отображалось в позе, да так явно, что слова действительно были не нужны. В ответ на искреннее «ангел» его сердце колыхнулось: пока сам он плевать хотел на окружающих, со стороны складывалось иное впечатление. Они ещё не ругались, не выясняли отношения, не обменивались обвинениями лишь потому, что в рамках его мира Эд не имел больше ценности, но для другого всё выглядело как почти христианское принятие и безусловная любовь. Ответную фразу пришлось подбирать тщательно, аккуратно — чтобы и до лжи не опуститься, и не уничтожить пренебрежением уязвимое существо, бывшее когда-то близким: — Тебе не нужно извиняться. По крайней мере, передо мной. Арсению всё равно было больнее. — Чушь. Мне только позволяли чувства, иначе бы он так легко всё не закончил! Антон не планировал выгораживать чужое умение привязываться перед братом, но это «легко» добралось до души и больно её поцарапало. Перед глазами замелькали кадры разговора на кухне, когда мужчина, вымещая эмоции, кричал ему в лицо и стрелял в стену, сверху налётом легли вернувшаяся зависимость от сигарет и потребность в его присутствии. Хозяин держал на расстоянии согнутой в локте руки и всё комкал, комкал два метра его роста, чтобы засунуть в себя, заполнить внутреннюю пустоту — и смог это сделать лишь недавно, когда, раненый, подпустил к себе почти окончательно. Само их общение было свидетельством того, как тяжело давался другому разрыв, но сказать об этом Эду — значило признать, что им воспользовались. Размолоть в крошку, в пыль собственные надежды на то, что всё происходящее выльется в нечто большее, чем дружба. И ради чего? Ради успокоения и надежды для того, кто уже не был важен? Обойдётся. При всей благодарности, при всей прошлой нежной привязанности — пусть катится к чертям. Но лишь после одолжения. — Ладно, сейчас это правда не имеет значения, — он подался вперёд, привлекая внимание, и перехватил украшенные чёрными буквами пальцы. — Я тебя прощаю, — осколки пустых радужек блеснули жизнью, смешавшейся со всепоглощающей братской любовью. Казалось, второй еле сдерживался, чтобы не притянуть его в объятия прямо через стол. Момент был выбран удачно, пришло время переходить к тому, ради чего парень вообще согласился на встречу: — А ещё мне нужна твоя помощь. Нюансы второму не были нужны, да он бы и не смог их дать: вся информация находилась в голове хозяина. С него — только общие сведения: требовалось приехать пару раз домой; сесть за руль, девять часов следовать в одну сторону, а потом ещё шесть — в обратную; в трейлере фуры будет несколько тонн запрещённой продукции; участникам обещали приличную сумму денег. Стоило отметить, что после пункта «приехать пару раз», он говорил не столько с лицом Эда, сколько со светом, от того исходившим. Его уже толком не слушали и кивали на каждое слово, словно где-то звучала бодрая музыка. Брат был готов на всё, если будет допущен домой, тогда как Антон силой давил в себе ощущение, что тащил в квартиру замену себе, что играл то ли в сваху, то ли в сестру милосердия. И пока второй тонул в признательности за выданный шанс всё вернуть, он за волосы вытаскивал себя из плохих мыслей. Когда имевшиеся в запасе фразы иссякли, у собеседника зазвонил телефон, а сотрудницы кафе принесли им по третьей чашке бодрящего напитка. — Мне нужно на работу вернуться, ничего? — Конечно. Я ещё посижу, допью, — он кивнул на кофе с автоматической улыбкой. — До завтра…? — Эд завис над стулом в ожидании подтверждения и, получив молчаливое моргание, залил своим счастливым светом всё помещение. К нему подошли со спины, на секунду еле ощутимо приобняли, прошептав на ухо: — Спасибо, маленький мой ангелок. Спасибо тебе, — и удалились. Осадок в душе остался странный. Стоило только его компаньону уйти, та самая человекоподобная мышь, с которым они теперь на двоих делили кафе, пересела за столик к Антону и принялась доставать из чемоданчика какие-то документы: — Молодой человек, миленький, Вы не поможете одинокому старику? По сути один хриплый просящий голос просто сменился другим, почти таким же. Морщин на втором не было, но жизненный опыт виднелся в потухших глазах, а тяжесть судьбы — в трясущихся руках. Не было похоже, что у него собирались просить денег, потому внутри вспыхнул детский интерес. Он не считал себя добрым, а всё ж, имея свободную минуту, подался к говорившему: — Что от меня требуется? — Вы не разложите их по дате? — стопку скреплённых бумаг протянули ему в руки с виноватой улыбкой. — Я забыл дома очки, а шрифт слишком мелкий… — Просто по порядку? — уточнил парень, внутренне радуясь, что не обманулся в ожиданиях и человек действительно не занимался попрошайничеством. Внимание не фокусировалось на чужой внешности или одежде, потому что мозг не посчитал происходящее важным. Макс в голове молчал. — Да-да. Это для начальника… Он принялся просматривать распечатки, стараясь особо не вчитываться. Второй всё лепетал что-то, периодически рассыпаясь в благодарностях, потом и вовсе предложил оплатить лишнюю чашку кофе в качестве ответной услуги. Получив отказ, незнакомец исчез в шуме улицы, дав ему возможность вернуться мыслями в не до конца продуманный план завтрашнего вечера. На шахматной доске не хватало ещё одной фигуры.

***

Эд приехал немного заранее, видимо, тоже наученный жизнью с Арсением — вылетел из метро на крыльях энтузиазма и, подхватив его под локоть, потащил в сторону квартиры. Однако встретил сопротивление: — Мы ещё кое-кого ждём. Поэтому и встретились тут. Чтобы прийти разом, вместе. — Ладно… Не расскажешь? Он только покачал головой, а несколько минут спустя просиял довольной улыбкой: Катя, вышедшая из того же вестибюля, тоже не поняла, зачем её встречали. Тем не менее смогла проглотить такой логичный вопрос, молча обняла его бывшего брата, кивнула ему и позволила себя вести по знакомому маршруту. Они шагали в тишине, пока, не дождавшись объяснений, та не подала голос: — Мальчики, а зачем я с вами иду? — Кстати, да, — оживился второй парень, притормаживая, — зачем нам… — Так, — Антон развернулся на обоих и выставил вперёд ладони в успокаивающем жесте. — Просто дайте мне сделать, как я хочу. Без вопросов. Ладно? Пожалуйста. И оба почему-то доверились, продолжили путь, а у входной двери покорились просьбе дать ему фору и войти через пару минут. В коридоре его встретили Серёжа в толстовке и Арсений в рубашке — напряжённые и молчаливые. Первый автоматически протянул конечность для рукопожатия, второй не поменял позу ни на градус. Заглянув на кухню, он помахал Диме, говорившему по телефону, а затем приблизился к мужчине на расстояние выдоха и завёл руки тому за пояс, не встречая протеста. Хозяин спокойно ждал его действий, хоть пока ничего не понимал. Ему позволили вытащить из-за пояса чужой пистолет и протянуть другому молодому человеку: — Придержи пока у себя, хорошо? — Зачем? — выгнул бровь тот, но, увидев, кто боязливо вполз в прихожую, ухмыльнулся. — А. Ясно. Комментарии были излишни, ситуацию понимали все. Брат врос в коврик, пристреленный прямо в лоб взглядом, который бросил владелец квартиры. Не произнеся ни слова, Арсений нашёл всё же способ убить бывшего на месте, после чего сразу убрал с лица агрессию, оставив лишь пугающее равнодушие — за такую актёрскую игру впору было вручить Оскар. Вошедшую же следом Катю заметил только коллега хозяина, но вопрос задать не успел — недостающее звено его плана также оказалось в коридоре и в свою очередь в упор не заметило Эда. Единственными непредвзятыми участниками действа остались они с Серёжей. — Привет, — произнёс Дима тихо, делая шаг навстречу. — Привет, — ответила девушка тем же зачарованным тоном. Диалог со стороны казался пустым, но Антон был достаточно внимателен, чтобы поймать эмоции в двух парах глаз. Мир выключился. Он буквально видел, как они, четверо неважных людей, размылись для этой пары, превратились в фон, как чужие взгляды зацепились, образовав проход, светившийся нежностью, и мог лишь позавидовать такой взаимности. Медики смотрели друг на друга так, как, наверное, Арсений никогда в жизни бы не смог, да не смог бы и сам молодой человек даже при всей своей влюблённости. Это было что-то выше его одержимости, привязанности Эда и дружеского чувства Серёжи. Их всех, вместе взятых. Выше даже объективной реальности, казавшейся теперь несуществующей. Перебарывание себя и возвращение в настоящее равнодушие заняло у мужчины около трёх минут — на него перевели недовольный взгляд, как бы кричавший «Что это ты удумал, а?», и ему пришлось наконец посвятить того в свои мысли. Удивительно, как старший человек, сосредоточенный исключительно на его брате, при всей внимательности не заметил магию, витавшую теперь между Димой и горничной. — Катюша любезно согласилась помочь нам с ужином, чтобы мы не отвлекались от обсуждения. Божилась не подслушивать. Всё правильно? — он улыбнулся той, хотя единственный знал, что такого уговора не было. Да никакого не было — она понятия не имела, зачем была вытащена из дома. — Само собой, — откликнулась девушка, насилу включаясь в происходящее, и с готовностью проследовала к холодильнику. Антон был так доволен собой, что даже не пытался это скрыть под подозрительным взглядом Серёжи, который считал ход его логики. Всё сложилось именно так, как должно было: он выдал Диме причину помогать и находиться в квартире, выдал Эду гарантию безопасности на ближайшие часы, а хозяину обеспечил четверых водителей, в коих тот нуждался. Со всех сторон — молодец. Люди рассредоточились по кухне: друг и брат остались стоять у островка, остальные трое разместились за большим столом, молодой человек автоматически прилепился к Арсению, подтащив стул поближе. И всё шло хорошо, пока он не заметил, как от него отодвинулись. Ненавязчиво, всего на пару сантиметров, но так, словно мужчине вдруг понадобилось пространство. Впервые за почти полгода тесного общения тот оставил между ними расстояние. Зачем? Почему? Что изменилось? «Может, не время и не место сейчас просто? На вас же смотрят», — попытался успокоить его рассудительный Макс. Предположение почти сработало, почти заглушило внутреннюю сирену, однако тут же рассыпалось, стоило ему попытаться коснуться второго коленом — не менее ненавязчиво. Ногу убрали так, что случайно ту тронуть теперь бы не вышло. Арсений выстроил незримую стену, в остальном не выказывая никакой враждебности. «Да почему? — выл парень, стараясь не выдавать панику. — Что не так с моими попытками сделать то, к чему я уже привык?» Его колотило — за последнее время физический контакт стал обыденностью, а потому, лишённый этого, он ощущал себя выброшенным из машины на полном ходу. Отвергнутым. Второй уже принялся объяснять в общих чертах, что от них требовалось, а Антон всё бился сам с собой и проигрывал. Заяц также потерял спокойствие и нашёл более очевидную причину чужого дистанцирования, поддавшись его нервозности: «Здесь Эд. Он либо не выдаёт, что теперь сблизился с тобой, либо… И это второе ‘либо’ мне, честно говоря, совсем не нравится. Прекрати пытаться заявить права. Остынь. Твои эмоции сейчас только всё испортят». Когда сердце уже почти свернулось в сингулярность, готовое взорваться болью, он вдруг ощутил фантомное прикосновение к рёбрам. То были два пальца, имитировавшие дуло пистолета — забытый жест, который оказался таким полезным на практике. В минуту надвигавшегося маленького апокалипсиса Макс неожиданно вышел за пределы его слуха и стал физически ощутимым, буквально заставляя отработанным движением перестать дёргаться. Лишний рывок — и раздастся выстрел. Потерянного друга не было с ними в комнате, но тот сидел в мозге так глубоко, что мог провернуть и такой фокус. Голова моментально перестала гудеть. Антон включился в обсуждение. Для первого раза хозяин ограничился общими сведениями: пять машин с товаром, три маршрута до Москвы, чтобы не вызвать подозрений, единая система связи и никакого оружия. До места они доберутся на двух автомобилях, которые бросят там же: Арсений с ним — на одной, остальные трое — на другой. Планы и карты обещали показать позже, дорогу до столицы требовалось выучить заранее, потому что телефоны были под запретом. Им выдавали информацию порционно, явно разбивая ту на несколько дней, чтобы не перегрузить головы. Катя, которая показательно летала по кухне в наушниках, раз в десять минут иногда дёргала Диму за рукав уютной вязаной кофты, но ничего не говорила, общаясь лишь глазами — те двое понимали друг друга на каком-то особенном, ему чуждом уровне. И даже при всей его отстранённости, при всём наплевательском отношении следить за этой коммуникацией было любопытно. За время почти одностороннего обсуждения дела Арсений не подал признаков дискомфорта от присутствия бывшего. Спокойно смотрел в до мерзкого влюблённые глаза, с кулаками не лез, словно не испытывал ничего или, наоборот, начал испытывать старые чувства. Антон абстрагировался от всех, сосредоточился сначала на ужине, потом и на выпивке — вот уж лишняя ревность ему была не нужна. Однако стоит уточнить: это не значит, что её не было. Проводив поздней ночью Серёжу, Катю и Диму до трех отдельных такси, он только в лифте вспомнил, что оставил в квартире Эда наедине с владельцем, и морально приготовился найти остывавший труп. Дверь, не закрытую на ручку, отворял тихонечко, чтобы в случае вооружённости Арсения не схватить пулю из-за громкого звука. В щель были видны мужчина, спиной облокачивавшийся на стену, и бывший брат, который прямо у него на глазах сделал к другому шаг: — Любимый, прости меня. Арсений приподнял голову, переводя взгляд с пола на худое лицо. Он застыл слишком далеко, чтобы увидеть эмоцию, и не знал, чего ждать от происходящего: по-хорошему стоило либо прекратить сцену, не дав случиться поцелую, который очевидно повис в воздухе, либо уйти куда-то на часок, чтобы дать этим двоим время на страстное примирение. Но Антон стоял, вросший в бетон лестничной клетки, и молился своему хозяину как единственному богу, в которого верил, чтобы появился третий вариант. Пока — те находились ближе, чем следовало, чтобы это не ранило. Пауза нагнетала обстановку, Эд протянул руки к безмолвному собеседнику, но те перехватили не резко, а мягко, и вернули на место: — Ты здесь, потому что Малой за тебя поручился. — Я скучал. Они говорили вполголоса, однако тишина была настолько звенящая, что как будто б даже слышалось два ритма сердцебиения. Нет, не так. Три. Последнее, оглушающее, принадлежало ему самому. — Рад за тебя, — всё так же непривычно спокойно бросил Арсений. Человек-взрывчатка не изменил отстранённому тону. Второй же вышел из себя, схватил того за грудки и отнял остатки дистанции, почти впечатавшись в губы. — Да наори ты на меня! Ударь! Хоть что-нибудь дай, кроме этого сраного равнодушия… Тонкие руки убрали тем же аккуратным движением. Мужчина вопреки явному нежеланию отвечать всё ж заговорил: — Я признателен за желание помочь мне. Но на этом всё. Ничего больше ты не получишь. Даже злобы. «Спасибо!» — практически вслух вырвалось из Антона, тут же сделавшего шаг в прихожую. Будничный тон дался ему удивительно легко, словно минуту назад он не чувствовал, как седел от страха: — Так, троих проводил. Эд, ты как? Останешься со мной в комнате, как в старые-добрые? — Спасибо, маленький, — тот всё смотрел в Арсения, а потом наконец отступил с улыбкой. — В другой раз, наверное, — брат подхватил с пола рюкзак, развернулся к двери лицом. На самом пороге, не в силах, видимо, сдерживаться, обнял его за талию, лицом уткнувшись в грудь. Футболка пропускала к коже чужие слёзы, он автоматически ответил на жест, не сводя взгляда с мужчины, который глядел на него тоже, пока не скрылся в темноте безлюдной кухни. Закрыв дверь за последним гостем, Антон не смог заставить себя сразу уйти спать — хотелось поговорить, вытащить причины отстранённости, обсудить подслушанное, словно всё это значило больше, чем казалось, но слова не шли в голову — и, засунув руки в карманы, он просто прислонился к косяку. Свет так и не был включён. Арсений наощупь взял со стола два стакана, принялся разливать алкоголь, не спросив, нужна ли ему порция, и в итоге подал голос первым: — Ну, давай, начинай уже. — Что начинать? «Неужели вся моя потерянность так очевидна? Ты заметил, как паршиво мне было, и ничего не сделал?» — закипело внутри. — Допрос, — огрызнулся второй, сделав глоток выпивки. — Или проповедь. Или что там у тебя по расписанию? — Зачем? — непонимание росло и развивалось так стремительно, что уже закончило школу и поступило в институт. — Чтобы узнать, что же я такого жестокого ему наговорил. Раз до слёз довёл, — собеседник явно выходил из спокойного режима. — Это не моё дело. — С чего вдруг? — голос стал громче. — Раньше ты вполне лез! Что ж поменялось?! — Ты сейчас злишься именно на меня, или я огребаю за других? — улыбнулся он. — На тебя, — Арсений не дал ему времени, чтобы запросить объяснения, тут же обосновывая мысль: — За то, что притащил в дом предателя. — Он полезен, сам знаешь. — Да, — в его сторону махнули стаканом так, словно собирались кинуть, но следом лишь поднесли тот ко рту. — И от этого бешусь ещё больше. «Почему мы всё ещё это выслушиваем? Мало, что ли, нервов уже было потрачено?» — хмыкнул Макс в ушах. Сложно было не согласиться. — Спокойной ночи, — оттолкнувшись от вертикальной поверхности, парень почти шагнул в коридор. — Малой, погоди, — уже более мягкий оклик вцепился в шею и заставил замереть. — Я ничего особенного ему не сказал. Только, мол, спасибо за помощь, между нами ничего не будет больше… и что ты сам его привёл, без моего желания. Голова взорвалась вопросами. «Зачем ты отчитываешься? Что хочешь услышать от меня сейчас? Почему даёшь эмоции мне, а не ему? Почему отказался пробовать всё вернуть? Не простил? Не переболел? А, если переболел, зачем всё ещё затыкаешь мной пустующее место?» Он напряг бедро, чтобы сделать шаг вперёд, но внутри громко запротестовал голос разума: «Не делай ничего за другого. Захочет — сам подойдёт. Ты поставил грань, так держись её. Заставь перейти на прямолинейность вместо того, чтобы кидать тебе по одной косточке, как псу!» Сам факт того, что ему не соврали, что зачем-то пересказали диалог вкратце так, как действительно было, вынуждал метаться между вариантами действий. Хотелось ответить честностью, хотелось урвать поцелуй, который не отдали другому, или молча сбежать, лишь бы не сказать лишнего. Нечто среднее родилось само: — Знаю. Слышал, — бросил коротко в мигающие в темноте голубые огоньки чужих глаз. — Спокойной ночи ещё раз, — и направился в комнату, запретив себе ждать реакцию на сказанное. Всё равно знал ведь, что остаться с хорошей миной при плохой игре удалось. «Я горжусь твоей стойкостью», — шепнул Максим. «Я себя ненавижу за неё», — швырнул он обратно в голову.

***

Это был последний вечер перед главным событием недели. Все участники находились в гостиной и впитывали последние рекомендации: как вести себя, если на пути окажется авария и изменится время прибытия в Москву, куда обращаться за помощью, если что-то случится с фурой, как не уснуть за рулём с непривычки ездить на дальние расстояния. Поскольку остальные имели опыт в этом деле, финальный пункт был озвучен скорее персонально для Димы, который сидел на подлокотнике кресла, занятого Серёжей, и периодически отвлекался на горничную, оставшуюся на кухне. Бывшего одноклассника почти физически тянуло к ней, как Антона, стоявшего на максимальной дистанции от дивана, у стены, тянуло к хозяину. Сбоку его подпирал брат, жавшийся так сиротливо и ласково, как когда-то, в первые недели, словно был обнажённым и просил прикрытия. А, может, таковым и являлся. Парень не хотел думать о том, как плохо тому было, как больно — находиться в одной комнате с Арсением, однако всё равно думал. Потому и не отстранялся. Его внимание, невольно откусываемое понемногу остальными, старалось сосредоточиться лишь на мужчине в плотной чёрной водолазке. Сменивший в последние дни домашние, уютные футболки на более закрытую одежду, тот будто и стилем старался отгородиться от мира. Но только пока в квартире были гости. Или, лучше сказать, коллеги. Стоило двери закрыться за людьми, а тишине — наполнить коридор, хозяин менялся в лице, как маску, снимая холодность, и делал вид, что не ранил его последние несколько часов, пока усиленно демонстрировал равнодушие. Когда за ними наблюдали, Антон становился таким же неважным, как Эд, а потом не мог снять с себя это чувство, не поддавался смене чужого настроения. С той первой общей встречи он больше сам не лез. Не касался, не приставал, оставляя за собой право выбирать, на какие реплики Арсения реагировать. Они находились в одной квартире, ели одну еду, больше не сливаясь в единый организм, пока не дошло до скучания. Мужчина всегда оставался на расстоянии руки, но оба не спешили теперь сократить жалкие сантиметры — и это вызывало в нём тоску по человеку, который фактически никуда не исчезал. Так и сейчас, внимательно слушая заготовленные реплики за счёт Макса, парень не сводил глаз с хозяина и ждал, когда повторится то «Сюда иди, сказал», с которого всё началось. Искал требование в языке рельефного тела, что говорило обычно даже громче, чем Арсений мог кричать, в прямых, но безэмоциональных взглядах, во взмахах кистей, нотах голоса — и погибал, не находя. Второй принял показательность его жеста, когда он остался стоять в ожидании приглашения, это вызывающее «Хочешь себе личное пространство — на! Забирай!» и, словно учась у него, ни черта с этим не делал «за другого». Тогда-то и оказалось, что отбиваться от двусмысленных движений и фраз легче, чем их вовсе не получать. Если раньше ситуация была в его руках: хочешь — действуй, не уверен во взаимности — пресекай, то теперь всё застопорилось. Пресекать было нечего, потому что никаких выпадов не наблюдалось. И пока сам Антон еле справлялся, мужчина вёл себя так, словно происходящее входило в планы. Первой уехала Катя, у которой на следующее утро в институте было какое-то важное событие, следом умчался спать Серёжа, толком даже не попрощавшийся. Эд мялся в прихожей, как бы надеясь, что будет задержан на лишний стакан виски или хотя бы кружку чая, но ни он, ни хозяин руку помощи не протянули, сосредоточенные каждый — на своём. Больше всего чувств вызвало прощание с Димой, который вдруг, вместо уже привычного рукопожатия, распахнул объятия: — Спасибо, что притаскивал Катю, — шепнули ему на ухо, приподнявшись на носочки. — Знаю, ты не обязан был, потому правда спасибо. Это важно для меня. Играть в купидона у него явно получалось лучше, чем имитировать для Арсения непреступную крепость, на деле готовую пасть при первой же прямой просьбе. Ни на кого особо не реагировавшее сердце отозвалось теплом — приятно было знать, что существовали люди, которые не играли в кошки-мышки, не жрали нервы друг друга из принципиальности, как делали два жильца этой квартиры. — Я пришлю тебе её новый номер. — Нет, что ты… — от него отстранились, чтобы выплеснуть через глаза страх прямо в лицо. — Я бы не стал её дергать, ведь… — Братан, — Антон покосился на третьего участника сцены, тихо говорившего с кем-то по телефону в другом конце коридора, и понизил громкость голоса, — я пригласил её только в первый раз. Остальное было не моей инициативой. Возьми всё в свои руки, не заставляй девушку действовать в одиночку. Не жди, пока что-то случится само, — новый взгляд был отправлен в Арсения, после чего вернулся к медику. — Не будь мной. Это дерьмовая идея. — Не могу. Всё бессилие, стеснение, неуверенность были вложены в одну лишь фразу. Они давно уже не казались близкими, потому внезапная откровенность и потребность в поддержке поразили. В сознании вспыхнуло старое чувство ответственности за это робкое, набожное существо, впервые на практике столкнувшееся с большим, чем человеческое существование. Макс ответил синхронно с ним — внутреннее и внешнее срослось на секунду в единое целое: — Можешь. И сделаешь. Собеседник улыбнулся, утвердительно качнув головой. В уверенность поверили, как случалось у него с Арсением. Проводив до лифта последнего гостя, Антон прошагал мимо мужчины, словно того не заметил, чтобы отоспаться перед важным событием. Ближайшие сутки никому не обещали отдыха. Парадокс возник там, где не ждали. Когда маршрут поездки был выучен наизусть, аппаратура — выложена в прихожей, а будильники обоих — заведены на утро, он начал нервничать. Если бы операцию не курировал лично Арсений, парень бы никогда не полез за руль машины, доверху набитой запрещёнными веществами, но сейчас же точно знал, что всё продумано на сто шагов вперёд, что имелся чёткий план. Потому, беспокойно ворочаясь в кровати вот уже второй час, боялся лишь подвести. Ему требовалась капля прошлого спокойствия, толика уверенности в самом себе, которая раньше вырастала внутри, стоило хозяину оказаться в поле зрения, секунда животворящего прикосновения, теперь недоступного. Получилось так, что он добровольно лишился поддержки, желая показать, что не нуждался в бросаемых костях, и теперь не знал, как вернуть внутренний баланс, на что опереться. Сон приходил всего на пару минут, снова и снова показывая кровавые картинки смерти то Димы, то Арсения, то Кати, которой вообще с ними нечего было делать. Это всё вертелось в воспалённом мозге, нарастало, пока не доконало окончательно. Собственное «Не будь мной» застучало в ушах и внезапно подействовало, как укол мотивации — переборов и характер, и протесты Максима, молодой человек покинул свою камеру пыток и стукнул костяшкой всего раз по двери чужой комнаты. Тихо, с трепетом, боясь разбудить. На звук откликнулись так быстро, словно только тот и ждали: — Открыто. Он призраком вполз в темноту и замер на пороге. Ни стыдно, ни страшно не было — действие ощущалось как покаяние, как признание власти постороннего над ним, как исповедь, легко читаемая между строк при желании. «Я пришёл к тебе сам. Позволь мне сделать всё за двоих». Голос прорезался не сразу, но его не торопили: — Пустишь к себе? Я со своим одеялом. — Тебе сколько лет? Пять? — долетело до него приглушённое недовольство. Антон не двигался и ждал прямого ответа, не уходя, не принимая решение за мужчину, как старался делать нынче всегда. Эта тактика обычно приводила их в тупик, потому как Арсений упорно отказывался перенимать инициативу. После продолжительной паузы, голос зазвучал снова: — Ну, заходи, чего встал. Тот лежал лицом к стене на середине кровати, как человек, долгое время спавший в одиночестве, и не стал перемещаться. Ему выдали не так уж много места, но само понимание, что не прогнали, хотя могли, тронуло за живое. Парень молча лёг на свободный кусочек матраса, вынужденно оказываясь ближе, чем хотел бы. Плана как такового не имелось — он был уверен в отказе, а потому просто не знал, ради чего вторгся в храм пустоты и тишины, что надеялся получить, как происходящее должно было успокоить ошалевший от свалившейся ответственности разум. Быть важным звеном продуманной схемы — это вам не перетягивать на себя внимание похотливых бандитов. Прежнее волнение с течением времени отошло на второй план, уступив место жару. Антон находился так близко к скрытой под футболкой рельефной спине, что буквально сходил с ума, задыхался, мучился не в силах ни отстраниться, ни приблизиться. Запах порошка и геля для душа, смешиваясь с табачным дымом, наполнявшим комнату, пьянил настолько, что отнимались ноги, пока он не решил перестать себя истязать. «Не будь мной». Раз его уже впустили, казалось логичным перейти то ли к прямой мольбе, то ли к нападению: — Можно я тебя обниму? «С ума сошёл? Накануне важного дня решил попробовать снова? Мы же знаем, чем это…» — причитал внутренний Максим, перекрикивая пульс, однако мысль закончить не успел. Реальный голос развеял воображаемый, как утренний туман: — Да, — почти беззвучно ударился в нёбо чужой язык, но он был достаточно близко, чтобы расслышать. Предохранители в голове сгорели с оглушительным треском. Взяв угол своего одеяла, Антон перекинул тот через хозяина, закутывая, положил руку выше талии и прижался лбом к выпирающей лопатке с облегчённым вздохом. Вот теперь ему позволили всё желаемое. Вот теперь подпустили к себе вплотную в обоих смыслах слова. Видимо, тактика всё же работала, только медленнее, вдумчивее. Пожар тела не менее стремительно, чем обуял, сменился спокойствием, сон вернулся в мозг, закрывая его веки и обостряя слух, обоняние и осязание. В ту ночь ему снилось, что осмелевшие губы оставили на остром плече хозяина легкий поцелуй, а на утро меньше всего хотелось думать о том, что слабость действительно вырвалась. Однако ни о чём подобном ему не сказали, видимо, не придав значения или попросту не заметив. Целых пять часов мужчина безропотно пребывал в длинных руках, больше не сбегая от проявлений его чувства, не открещиваясь, не провоцируя на инициативу. Одно покаяние встретилось с другим — и в голове Антона непроизнесённый диалог звучал примерно так: — Я сдаюсь, Арсений. Ты победил. Да, у меня есть к тебе что-то, больше нет смысла это скрывать. — Поздно. Я сдаюсь тебе первым. И понимай это теперь, как хочешь.