Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Поцелуй коснулся лба Антона всего на секунду и тут же исчез, тело покинуло кольцо рук. Его бросили в постели одного, но не вернулись, вопреки ожиданиям, через несколько минут. Арсений ушёл, оставив лишь след тепла на простыни. Парень вслепую ощупал пустое место в поисках пропажи и, признав необходимость проснуться окончательно, с мыслью, что придётся возвращаться в прежний полуравнодушный режим, сел на кровати. Организм отозвался болью, заставив тихо заскулить, на краю ещё сонного сознания самодовольно усмехнулся Макс: «К вопросу о том, зачем я так упорно и долго всегда тебя растягивал». — Заткнись, а, — пробурчал он вслух, протирая глаза. За стенкой что-то громко упало. — Кофе будешь? — прозвучало из соседней комнаты пару секунд спустя. «Так, мы разговариваем. Уже хорошо». — Буду. Антон выполз на кухню, нервно поправляя одежду, прихваченную по дороге, остановился недалеко от мужчины, готовившего яичницу, опёрся на тумбочку рукой. Голова никак не могла сформировать дальнейший план действий и покорно ожидала инструкций, схем, как при ограблении… Да хотя бы чего-то. Когда тишина стала давящей, а терпение закончилось, он обратился к хозяину как можно спокойнее: — Арсений? — М? — на него обернулись с готовностью, но никакой фразы не дождались. Они смотрели друг на друга, казалось, одинаково безэмоционально, только вот его собственное равнодушие было насквозь искусственным. — Нанятые люди звонили, — сказал второй, будто услышал во взгляде вопрос. Жаль, не тот, что действительно мелькал. — Нашли что-то про вчерашнюю подставу. Пригласили пересечься. Передать информацию, — парень продолжал молчать, потому что нуждался совершенно в другом. Плевать, почему от него ушли — ему нужен был знак, что их общение не откатилось назад, в подобие дружбы, после пробуждения. Что секс стал переломным моментом для обоих. Мужчина зачем-то продолжил объясняться, попутно включая кофеварку: — Там дел на двадцать минут. Не хотел будить. Мы же почти не спали, — оба повернулись к окну, чтобы убедиться — до заката ещё оставалось время. С прошлого разговора прошло не больше нескольких часов. А всё ж он молчал, даже не кивая, и передавал через зрачки мольбу дать разрешение на прикосновение — свободное, чувственное, полноценное. В тишине прошли следующие минуты, пока второй не поставил на мраморный стол позади две чашки. Со вздохом тот вернулся на прежнее место, протянул к нему руку, аккуратно обхватил шею, приближая так к себе, и оставил на губах короткий поцелуй, тут же отстранившись. Его наконец поняли. — Всё? Или ты ещё чего-то хочешь от меня? — Антон лишь улыбнулся, следуя к стулу. — Вместе тогда поедем, раз ты проснулся. — Как скажешь. Доброе, кстати, утро. То «утро», на деле имевшее больше общего с вечером, было действительно добрым. Даже, пожалуй, счастливым — самым-самым на его короткой памяти. Что-то вправду изменилось — невербально, не в общении, а на другом уровне: то ли в дружелюбном лице собеседника, то ли в собственном ощущении. Можно было перестать контролировать взгляды, жесты и фразы, тронуть чужие пальцы, передавая пачку сигарет, не боясь двусмысленности. Не скрывать нежность, выливавшуюся из него, как из переполненной чаши. Весь Антон теперь состоял из обнажившихся чувств, чем не вызывал в другом ни осуждения, ни непонимания. Ему разрешили заведомо всё, пусть это и не выглядело, как взаимность — его просто приняли. И подобного было более чем достаточно.

***

Пейзаж за окном был безрадостным: никакой природы или уютного московского урбанизма — гаражи да заводы. Они блуждали по промышленной зоне уже добрые полчаса под шипящую ругань Арсения и треск табака вместо радио. Заблудились, видимо. — Долго нам ещё…? — повернулся на спутника молодой человек, чуть не выбив носом переданную в какой-то момент сигарету. Покорно приняв её, он поймал нечитаемый взгляд — явно более довольный, чем можно было ожидать от хозяина, достигшего точки кипения. Да, у того определённо был пунктик на подобное. — Почти уже. Мы рядом, — фразу швырнули почти спокойно, затем вдруг сделали голос твёрже, переводя разговор в более серьёзное русло. — Что ты хочешь на день рождения? Неделя всего. «А я был уверен, что ты забыл. И не стал напоминать», — хмыкнул он молча и задумался. Голова оказалась девственно пуста. Единственное, чего не хватало раньше для полной гармонии, случилось само, когда они вернулись домой утром того дня. — Мне ничего не нужно, спасибо. — Брось, — собеседник что-то напечатал в телефоне и перенял сигарету обратно. — Неужели нет тачки, на которую ты слюни пускаешь? Или квартиры, куда планируешь съехать? Что-то пониже сердца сжалось, заставив его вздрогнуть. «Будь внимателен, вопрос не про подарок. Он тебя опять прощупывает за каким-то хе…хреном», — забил тревогу голос в голове, а сам парень насилу улыбнулся: — Я уеду, когда ты меня погонишь прямым текстом. И только тогда. Так что, если это — твой прямой текст, то однокомнатной хватит. Они, вроде как, вполне умели говорить прямо, но хозяин выбрал путь поверхностных намёков — оставалось лишь пытаться подыграть. На деле же всей позой он передавал другому: «Не отпускай меня. Я запрещаю тебе делать это вот так», словно одной мысли было достаточно, чтобы выказать внутренний бунт. — Значит, деньгами, — кивнул тот, обозначая, что протест принят к сведению и удовлетворён. Вместо логичной улыбки Антон поморщился. — Да не нужны мне твои деньги. Своих хватает. Тебе так принципиально нужно подарить что-то? Что я не могу попросить в другие дни? — Ага. Подключи воображение, — Арсений уже начал раздражаться, больше лая, чем разговаривая, и давая понять, что правда ждал чего-то внятного. «Пусть выпишет разрешение ночевать в своей спальне всю оставшуюся жизнь. Или пони купит. А лучше две! Парой будете кататься, — язвил, посмеиваясь, тембр Макса. — Так и скажи. Тупой вопрос — тупой ответ». «Не смешно». Он тронул разбитые костяшки руки, лежавшей привычно на коробке передач, ладонь покорно развернули и переплели с ним пальцы. Ничто в другом не изменилось, не дёрнулась ни одна мышца лица, как бы показывая, что ему лишь позволяли близость, не нуждаясь в ней. «Я действительно больше не хочу ничего, кроме этого. Кроме тебя. А ты, у меня, кажется, наконец есть… даже не знаю, на что полезное потратить возможность, потому что для себя…». «Можно же и не для себя», — услужливо откликнулись внутри. Машина притормозила у крытого ангара рядом с вертолётной площадкой, когда начало темнеть. Антон вышел на улицу и, нагнав шедшего широкими шагами владельца своей души, произнёс: — Напиши Эду, что прощаешь его. — Мне от него ничего не… — Не для себя, — он покачал головой, почти смущаясь от пустого взгляда голубых глаз. — Ему нужно это искупление, ладно? В качестве подарка для меня. Не так уж сложно, вроде. — Фантазия у тебя не очень. — Сам настоял. Мужчина дёрнул плечом, как бы снимая с себя диалог, нахмурился, переходя в рабочий режим, и первым зашёл в плохо освещённое помещение. Ожидавшие их явно дольше положенного люди оторвались от телефонов и вышли под лучи навесных ламп, оставлявших на полу тусклые желтоватые круги. Среди всех чужаков, выглядевших одинаково враждебно, он узнал лишь одно нерусское лицо — вроде бы, этого высокого человека с мерзким прищуром звали «Нур». Не имя, а кличка для пса. Тело, вспомнившее того раньше мозга, покрылось мурашками: его трогали с разрешения Ильи потные ладони… Нет. Его лапали, почти насилуя. Отвращение, забытый страх, нежелание возвращаться в прежнюю жизнь даже на секунду вспыхнули моментально и одновременно. Парень обратился к хозяину полушёпотом, когда они ещё не слишком приблизились, смешивая в голосе и просьбу защитить, и злобу: — Арсений, а мы по статусу выше, чем он? — кивок в сторону объекта обсуждения заменил необходимость переходить на личности. Ни черта они не находились в равных условиях — Антон как был, так и остался пешкой, но почему-то ему вдруг захотелось верить, что постельная сцена поставила их вровень. Рядом. — Мы выше всех в этом помещении, — отпустили с губ тихо. Тот принял не только его «мы», договорив так, словно слышал мысли: — Можешь не сдерживаться. И снова — намёками, полутонами, полуподтекстами: такое откровенное «Да, равные. Да, защищу. Ты — мой, и они обязаны с этим считаться». Если бы можно было впиться поцелуем в хищно растянутые губы прямо при свидетелях, он бы не отказал себе в удовольствии. Парня оставили неподалёку — невысокий мужчина средних лет подозвал к себе его хозяина кивком, вытащил из-за пазухи бумажный конверт: — Ваш закрытый канал и правда взломали, водители были не виноваты. Я нашёл человека, как просили, а ещё того, кто с ним связывался. Вам это не понравится. «Как давно Арсений не запирает дверь на ночь? — ворвался Макс в шуршание протянутой вещи, содержимое которой молодой человек не видел. — Я не помню, чтобы слышал поворот ключа хоть раз с тех пор, как он вернулся к себе после ранения». «Если ты не слышал, значит, не было его. Мы можем это потом обсудить? Сейчас-то какая разница?» С цоканьем ему ответили из глубин головы: «Всё равно стоим, ничего не делаем. Разница в том, что тогда, получается, тебя ждали и…». — Малой, сюда иди, — суровый голос перебил его полемику с самим собой. Незнакомцы и Нур отступили на пару шагов, как бы давая им пространство для приватного разговора под круглым светом лампы. — Я могу как-то помочь? Ему молча протянули пачку фотографий. На некоторых был неизвестный Антону человек, на других — тот же, но уже рядом с ним: они обменивались бумагами в пустом кафе. Он вспомнил эту мышь-переростка не сразу, но, вспомнив, покачнулся. Эпизод, которому раньше не было предано значение, обрёл совершенно иной оттенок. Мысли вспыхнули в голове и зазвучали наперебой разными голосами: «Я должен был заметить эту ху…», «В моём деле доверие — непозволительная роскошь», «У тебя будет примерно секунд пять на то, чтобы оправдаться и сдать назад, если он взбесится». Но в Арсении не было злобы — одно лишь разочарование на безучастном лице. Тот как бы говорил: «Ну, естественно» и плевать хотел на любые объяснения. Его бог верил в то, что видел — в предательство. Отпущенные ему пять секунд на оправдания ушли на попытку продолжать твёрдо стоять, не покосившись, как старая изба, от боли. Антон ведь знал, что всё было не так, как выглядело, но в словах другой не нуждался. Наверняка даже Эд бы подтвердил, что сам затащил его туда, что видел человека с фотографий за соседним столом безучастным и с ним незнакомым, но уж тому-то веры не было и подавно. Всё это — лишь качественная постановка. «Как ты можешь верить, что я пошёл против тебя? Я, который ещё несколько часов назад гладил твои плечи. Я, который в машине брал за руку…» слетело с губ лишь частично, когда сил сохранять равновесие почти не осталось: — Ты же знаешь, я бы никогда… — Не знаю, — перебили его. — В этом проблема. — Но я ведь тебя… Такое простое слово, способное заменить тысячи бесполезных фраз, застряло в горле. Не место и не время для признаний, да Антон и сам знал, что «люблю» — худшее и самое слабое из всего, что можно было сказать. Он не верил в свою любовь. Она была где-то там, в книгах — глупая, жертвенная, часто беспочвенная и безумная, а не в нём. У него же — одержимость, страсть, животная привязанность, которые вдруг перестали видеть или… Голубые глаза, еле различимые в тусклом свете, смотрели ему в самую душу, но ничего в той не находили. И тогда молодой человек понял, как всё это выглядело для мужчины. Вообще всё это: то, как вовремя он вернулся в Москву после выпуска, как расспрашивал о делах, как ненавязчиво стал помощником, всегда знавшим, где и с кем хозяин находился, неделя, когда чужой ноутбук был полностью в его власти, то, что он участвовал в операции по перегону товара и избежал ареста, показательно пожертвовав собой. «Ты знал, что тебе ничего не грозит?» стучало то ли в висках, то ли в суженных зрачках второго. Даже ему самому план казался до того банальным, но при этом гениальным, что не верилось. «Думаешь, такой тупица способен придумать нечто настолько виртуозное?» — хотелось выкрикнуть в родное лицо, но вмешался Макс. Тихо, виновато ему подсказали: «Не ты. Илья. Все те знаки внимания и твоё нежелание с ним пересекаться…». Каждое действие Антона для другого было лишь умелой манипуляцией, хотя обосновывалось этим проклятым «люблю», которое теперь не имело веса. Не существовало иных слов, чтобы оправдать одной репликой происходившее между ними последний год, но трагедия состояла в том, что второй в них и не нуждался. Арсений уже всё решил и через дыхание передавал ему: «Видишь, почему я так медленно подпускал тебя к себе? Почему у меня нет доверенных лиц? Даже ты предал. Ты предал меня». Парню казалось, что его влюблённость очевидна для обоих. И это было ошибкой. Тогда-то он не вовремя понял, о чем писал Сартр: «Ад, то есть состояние смерти — это состояние под взглядом другого человека». Под этим взглядом. — Ты давал безлимитное доверие до первой лжи, — выдавливал он по слогам. — Насколько помню, ложь так и не случилась. Мне тогда было семнадцать. Презумпция невиновности — на практике. «Верь в моё чувство. Не им, не фотографиям, а мне. Увидь мои причины. Пожалуйста. Арсений, пожалуйста!» Вместо ответа в грудь упёрлось дуло пистолета, щёлкнул взведённый курок, незнакомцы позади мужчины одобрительно закивали, зная, что произойдёт дальше. «А, мы дошли до такого уровня? Серьёзно?» Обида смешалась с болью; сердце, в которое целились, защемило. Он буквально мог рассмотреть, как голубые океаны напротив покрывались корочкой льда, как то тёплое, нежное, обретённое на лоджии днём, холодело и отмирало. У него не было потребности бороться, оправдываться, да и говорить. Пульс замедлялся. Хотелось лишь оставить себе каплю достоинства в чужих глазах. — Молить о пощаде не стану, — Антон закрыл веки. — Стреляй, если веришь, что я мог тебя подставить. «Что ты творишь? — закричал Заяц из недр головы. — Он достаточно близко, чтобы выхватить пистолет. Я же учил тебя этому приёму, помнишь? Положи пальцы на его руку, тебе позволят…». «Да захлопнись уже, прошу», — выдохнул он устало. «Почему? Я ведь не зря показывал тебе, как защищаться от врагов!» «Арсений — не враг». Ангар наполнила ядовитая тишина, ничего не происходило, словно ему давали время попрощаться с земным существованием. «И всё? Сдаёшься? Вот так просто и тупо?» «А куда мне дальше? — спорить с Максимом никогда не было так утомительно. Инстинкт самосохранения раздражал неуместностью. — Даже если я сбегу, даже если спасусь, моя жизнь останется здесь. Пусть убивает, если хочет. Если может». Удары сердца становились всё реже и реже, и реже, пока орган не замер окончательно. Антон умер, не дождавшись пули. И в тот же момент предохранитель оружия щёлкнул снова. Открывшиеся глаза отпустили по щекам две слезы облегчения: — Спасибо. На него не смотрели, упёршись пустым взглядом куда-то в грудь, ещё через минуту пистолет вернулся на пояс. — Уходи, — произнёс Арсений полушёпотом абсолютно бесцветно. Агрессии он не заслужил, эмоции на него больше не тратили. — Увижу ещё раз — пристрелю на месте, — парень шаркнул назад, желая вскинуть руки и отгородиться от того, что слышал. Видимо, поняв, что он не до конца осознавал происходящее, второй договорил: — Это — мой прямой текст. От будничного обсуждения грядущего дня рождения до разрыва — пятнадцать минут. Ноги понесли его к выходу, к спасению. Макс на фоне что-то тараторил, а он уже не слушал собственные мысли. Только бы не обернуться, иначе тело рухнет прямо к ногам хозяина. Бывшего хозяина. Так, спустя десять месяцев Антон получил волю, за которой возвращался, но совершенно не той ценой, на которую рассчитывал.

***

Под мерный стук слова «уходи» он собирал вещи, стараясь не думать ни о чём конкретном. Первая же сформулированная мысль свела бы его с ума окончательно. На деле же молодой человек скорее просто сгребал всё подряд в чемодан и дорожную сумку: одежду комом — из шкафа, электронику и пучок проводов — со стола, захватывая и чашку с недопитым глотком кофе. Забирал всё, чего касался, попутно водолазкой стирая отпечатки с дверных ручек и столовых приборов, чтобы другому не стало мерзко от оставленных им следов, чтобы сделать вид, будто его и вовсе в этой квартире никогда не было. Постельное бельё — сразу в стиральную машину, перемытую посуду — в сушку. И всё это на первой космической скорости, чтобы избавить родные стены от себя в кратчайшие сроки. В ванной он тоже сгрёб, что нашёл, без отдельных маленьких сумок или пакетов, и замер у раковины, чтобы умыться, прийти в сознание хоть немного. Антон комкал эмоции и запихивал их в горло так глубоко, как только мог, давился, иначе был бы не в состоянии пережить эту ночь. Как вещи, в кучу сминал слова, взгляды, чувства, прикосновения. Только бы не задуматься лишний раз, только бы не утонуть и остаться на поверхности чёрной пучины. В уши врезался привычный голос, уже не такой бодрый, как раньше: — Поговорим? — не откуда-то из души, а будто сзади. Он не откликнулся на вопрос, лишь повёл плечом, прося уйти, но жест был проигнорирован. — Ты ошибаешься, если думаешь, что можешь просто так справиться сам. Поделись. Знаешь же, что всегда выслушаю. — Зай, тебя тут даже нет, — хмыкнул парень не раздражённо, а разочарованно. — Разве? — насмешливо проговорили за спиной, заставив его поднять глаза на зеркало. В отражении стоял Макс: тот же красный спортивный костюм, выпученные, как у безумца, глаза и косая улыбка. Этот человек за всё время их живого общения не пытался в нём копаться, но как-то дорывался до сути лучше, чем прочие. — Давай поговорим. У тебя ведь нет никого ближе меня. И то верно. Брат, лучший друг, Серёжа и Катя всегда оставались где-то вне, на расстоянии. Никто не знал его глубже, чем однокурсник, укрепившийся в голове вместо голоса разума, занявший третью роль в его истории о двоих. — Не о чем разговаривать, — он вытер лицо полотенцем и швырнул то к постельному белью. — Я вполне способен всё переварить. Не первое дерьмо в моей жизни. — Оно же вылезет потом и сделает ещё больнее. — Значит, сделаем так, чтобы не вылезло, — Антон вытащил в коридор вещи, чуть не забыв прихватить металлический ящик с оружием, после чего застыл с телефоном, вызывая такси. Ему нужно было на вокзал — к камере хранения, а потом… Куда идти потом? Разве в самом деле не осталось непридуманных людей, готовых выслушать? Решение пришло само, он не стал дожидаться утра и проложил на маршруте третью точку. — Знаешь, ты неправ. У меня есть и другие. Положив ключи и банковскую карту на комод, парень замер у двери. Держало не столько желание попрощаться с домом, сколько понимание, что он вместе с предметами оставлял и себя самого. Оседал пылью в родной квартире, из которой выходил в итоге лишь физически, в буквальном смысле, когда на деле сросся со стенами и впитался с запахами. Это — его плоть, а не собственные кожа, мышцы и кости, как Арсений — его душа и сердце. — Кажется, всё, — было брошено в пустоту коридора и являлось большим, чем проверка, взято ли нужное. И прежняя жизнь, и надежды, и планы, и на пару часов заглянувшее в него накануне счастье — всё. Дальше — неизвестность, в которую страшно было шагать, и оставался лишь один шанс получить поддержку.

***

Арсений даже при большом желании бы не вспомнил, когда за последний год так сильно не хотел возвращаться домой. Зато зачем-то гонял по мозгу день, когда ехал туда же, что называется, «через не могу». Зажимал кровоточащую рану, бил себя по лицу, чтобы не потерять сознание, и с силой давил на педаль, пока ногу не начало сводить. А всё потому, что его ждали. Ему нужно было добраться. Как у спартанцев — со щитом или на щите, только бы живым. Это был не вопрос помощи, которую могли оказать, нет — установка существовала на каком-то ином уровне, и, сколько мужчина не бился, понять её не удавалось. Какой же внутри него бурлил теперь контраст… Не дай бог его ждали. Не дай бог эта лживая мразь не поняла угрозу с первого раза. Если бы можно было сломать пальцы, всего лишь зло сжимая руль, Арсений бы остался уже без рук. Однако тело впервые оказалось крепче, чем хотелось, и, колотясь от ненависти, которую некуда было выпустить, хранило в себе эмоции до самой квартиры. Та оказалась пуста. Звенящая тишина звучала, как самая прекрасная музыка, что почему-то не дарила успокоения. Ему хотелось бить лица, стрелять в тела, насиловать кого-нибудь до потери сознания. Ноги понесли его в комнату предателя, которая не имела в себе следов чужого присутствия, но хранила остатки запаха живого человека. К сожалению, живого. — Сукин сын, — зарычал он вслух, поддаваясь эмоциям. Компьютерный стул полетел в стену, по дороге задев и разбив люстру. Мужчина наступил ботинком на осколки, подходя к навесной полке, и сорвал ту вместе с креплениями. Следом был перевернут стол, уронен шкаф, обретший трещину на дверце, порвана подушка, выбита ножка у кровати. Он крушил всё, до чего мог дотянуться, с мощью, о которой ранее не подозревал. Злоба делала из него сверхчеловека, Ницше мог бы гордиться. Однако легче не становилось, его начало трясти. Шипя матерные выражения себе под нос, Арсений разносил комнату своего бывшего сожителя, собираясь не оставить и камня на камне. Стереть всё в ноль, в порошок, разобрать мебель до винтиков, превратить всё тканное, включая матрас, в лоскутки — вот, во что выливалась его ненависть. Когда от привычной обстановки не сохранилось ничего целого, а мышцы заныли от усталости, он замер посередине помещения, с наслаждением разглядывая последствия своего гнева. Эмоции никуда не делись, зато прошла дрожь, почти выровнялось дыхание. Вдруг сзади послышался шорох. — Я же предупредил! — Арсений с криком молниеносным движением выхватил пистолет и, развернувшись к двери, выпустил две пули на три головы выше стоявшей в проходе… Катюши. Девушка отступила в страхе и обняла руками свою сумку, как бы пытаясь защититься. Они встретились взглядами, оружие было убрано на место, весь мужчина из ходячей бомбы превратился в чувство вины. Хорошо, что она такая низенькая, иначе в коридоре бы уже лежал труп. В тишине оба смотрели друг на друга, пока горничная не разглядела в нём то, что всегда находила, когда боялась — понимание, что ей не причинят вреда. Прежняя эмоция сменилась видимым беспокойством, она снова приблизилась и тогда только, видимо, заметила, посреди какого хаоса Арсений стоял. — У Вас что-то произошло? — Ты зачем приехала так поздно? — сказал он как можно мягче, уходя от вопроса. Та сделала ещё несколько шагов, но была остановлена взмахом ладони. — Не подходи. Тут стекло, поранишься. Я сам уберу. Покачав головой и кивнув на свою уличную обувь, Катя опустила сумку на пол, аккуратно добралась до него, чтобы обвить руками талию. Мужчина запрещал её касаться не только другим, но и самому себе. Сейчас же, покорившись такому принятию, ответил на жест и уложил подбородок на русую макушку: — Всё в порядке. Теперь уж точно. — Не рассказывайте, если не хотите, — пробубнили куда-то в грудь, — но врать не нужно, хорошо? Только вот сказанное не было враньём. Избавившись от гадкого лгуна, Арсений действительно испытывал облегчение. Да, ему ещё мерзко от случившегося, да, его снова разочаровали, но то было не первое дерьмо в жизни — переживёт. Словно почувствовав эту мысль, девушка крепче стиснула объятия и спросила осторожно, без уточнений: — Жив? — Пока что. Если не додумается поехать к Серёже, — хмыкнул он и, отстранившись, достал телефон. — Кстати, спасибо, что напомнила. Катя лишь снова покачала головой, но уже грустнее, и вышла из комнаты; со стороны кухни донесся шум воды. А у него ещё остались дела на эту проклятую ночь.

***

Большие мальчики не плачут — они покупают алкоголь и отправляются к тому, кто может помочь решить проблемы. Дверь открыли не сразу, какое-то время из коридора доносилась ругань, на лестничную клетку в итоге высунулось недовольное смуглое лицо: — Красотка? — человек продрал веки удивлением и распахнул дверь пошире. — Ты время видел? — Антон вытащил из сумки бутылку виски, на что тот поморщился. — Крепкое не пью уже давно, мы, кажется, обсуждали даже… — Это не для тебя. Тебе — вот, — он достал оттуда же бутылку вина, которую перехватили в полёте, а затем пропустили его в коридор. — Прости, что так поздно. Если с кем-нибудь живым не поговорю, то свихнусь. — Даже обидно как-то, — хохотнул Макс за спиной у нахмурившегося Серёжи. Молодые люди казались теперь в равной степени реальными, пришлось протереть глаза. Лицо, находившееся поближе, напомнило мордочку мопса обилием складок. — И в чём твой план? Его проводили на светлую кухню так, будто они периодически собирались для посиделок. Второй не спешил расспрашивать: достал стакан и бокал, открыл алкоголь, но сесть не успел, отвлекшись на зазвонивший телефон. — Да? — На другом конце не было слышно голоса, что-то долго говорившего, однако по тому, какой взгляд на него подняли, стало ясно, кто звонил. И что говорил. Хозяин квартиры молчал, кивая, и продолжал распиливать его на части глазами, потом выдохнул: — Понял. Спасибо, что предупредил. Если он ко мне заявится, дам знать, Диму с Эдом оповещу тоже. Антон замер с напитком у рта, пока второй клал трубку обратно в карман безразмерных штанов, и ждал, ничего не произнося. — Вот тут-то тебя и пристрелят, — Заяц у соседней стены скрестил на груди руки и косо улыбнулся. — Ты же хотел помереть — пожалуйста, просто с опозданием в пару часов. Опустившись на стул напротив, Серёжа не перестал его рассматривать, затем проговорил медленно: — По глазам вижу, что ты веришь в свою невиновность. У тебя есть две минуты на оправдательную речь, приступай. — Вот с этим мужчиной, — парень принялся раскладывать на столе фотографии, унесённые с собой из ангара, — я встретился в кафе, когда мы с Эдом обсуждали его участие во вчерашней операции. Он подсел и попросил разложить бумаги, которые ты видишь, по датам, потому что забыл дома очки. В принципе, это вся история. Я только хотел помочь. — И почему ты рассказываешь об этом мне, а не Арсу? — Потому что мне бы не поверили. Если бы это было единственное, что его смутило, объяснения имели б смысл. Но всё сложилось настолько идеально, что я сам удивлён, как не заподозрил подставу раньше, — обвинительный взгляд был брошен Максу, опустившему голову. Парень сбивчиво, прерываясь на глотки виски, перечислил все совпадения, пропуская окрашенные романтикой детали, на что получил в итоге поднятую бровь. Вероятно, оба они переняли от мужчины разные мелочи. Сейчас же его явственно спрашивали: «И на кой чёрт ты это всё делал?» — Ты меня тоже пойми. Он по двадцать часов сидит с ноутбуком, если находится дома, потом на двое суток куда-то уезжает и возвращается весь в крови. Что я должен делать и думать? Мне же ничего не рассказывают, — ему кивнули. — Как-то, короче, так. Вчерашний день и сам помнишь. Выговариваться Серёже было проще из-за банальной причины — тот готов был слушать, чтобы сделать самостоятельные выводы. Карие радужки не окрашивались ни осуждением, ни разочарованием, собеседник не был предвзят. — Я тогда, кстати, не понял, что в итоге случилось. Арс сказал про полицию, вы поорали друг на друга, потом Эд начал на него гнать, за что заслуженно получил по морде. — Мы поменялись местами. Я — под арест, он — на свободу. — Зачем? — молодой человек приложился к вину, потом откинулся на спинку. — Мало кто заметит, если меня заберут в тюрьму, — слабо улыбнувшись, Антон поймал тяжёлый выдох воображаемого человека. — А без него империя развалится. Теперь это выглядит так, будто я заранее знал, что мне ничего не сделают. — Действительно складно звучит. Даже, я бы сказал, слишком складно. Такой план длиной в год мог придумать только гений, а я что-то не помню за тобой особого ума. Без обид. — Так ты мне веришь? — Верю, — чужой кивок развязал что-то внутри, облегчение разлилось по телу. — Но тебе и правда лучше не попадаться больше ему на глаза. Готов спорить, он пристрелит и не поморщится. Видел не раз подобное, хотя странно, почему ты вообще ещё живой. — Этого я тоже не понял, — надежда на хороший исход, которая все это время держала его в строю, таяла с каждой секундой. Алкоголь жёг горло, однако притуплял боль лишь отчасти. — Разве совсем ничего нельзя сделать? Тебя же я смог убедить… — Малой, — Серёжа подался вперёд, перебив, и сощурился, — хрен знает, что у вас там на самом деле стряслось. Я верю только в то, что ты за эти полчаса мне ни разу не солгал, но и вторую сторону хотелось бы выслушать. Осознать, так сказать, историю целиком. Единственное, в чём могу убедить — от меня помощи ждать не стоит, если у тебя нет нормальных доказательств. Нет же? — он помотал головой и сгорбился, осознав безвыходность своего положения. В коридоре хлопнула дверь. — А ещё жить тут ты не будешь. Я не планировал коллекционировать брошенок. — Да сколько уже можно называть меня… — Эд, поймавший конец фразы, замер в проходе и удивлённо распахнул веки, заметив его. Возмущение схлынуло с разбитого до мяса лица, сменившись волнением. Сильно же Арсений приложил того вчера, жестоко даже. Хотя больше поражало, что из-за него вообще случилась попытка подраться. Романтическая любовь, конечно, хороша, а всё ж братская, видимо, для другого была весомее. — В этот раз речь не о тебе, — Серёжа проследил за тем, как Антон почти беззаботно помахал другому рукой вместо приветствия, не испытывая желания грузить проблемами очередную голову. Хватало и трёх скорбных мин на квадратный метр кухни. — Маленький? — бывший брат приблизился, осмотрел стол с двумя полупустыми бутылками и фотографиями, после чего перевёл взгляд на него и смолк. Тот видел что-то в таких же полупустых глазах и, казалось, понимал эмоции без слов, пробравшись под маску. Обстоятельства оказались не нужны — всё важное и так мигало, светясь, как неоновая вывеска. Сложившись у его коленей, фигура моментально переняла на себя боль, разделила чувства так, будто у них всё ещё была одна душа на двоих, как раньше, будто пропасти в несколько лет больше не существовало. Парень не нашёл сил повторить рассказанное ещё раз и обернулся на Серёжу, ища помощи. Хотя бы в этом. Ему поддались, продолжая прерванный диалог: — Какой план дальше? — Допить, — хмыкнул он, скрывая перекошенное лицо за стенками стакана. Понимание, что Арсения в его жизни теперь нет, постепенно начало проникать в сознание, скручивая то в тугой узел, словно пыталось отжать от влаги. Сердце по-прежнему отказывалось биться. — А глобальнее? Тебе есть куда податься? Охнувший от частичного осознания ситуации Эд положил ладони ему на ногу и упёрся в них лбом. Тот еле сдерживался, чтобы не заплакать сразу за обоих, потому что тоже был на этом месте несколькими месяцами ранее. В помещении собралось до неприличия много людей, способных на эмпатию, однако легче не становилось. Тут в голове щёлкнула мысль, что ещё был шанс остаться недалеко от главного человека его мира. Антон провёл рукой по бритой макушке, успокаивая то ли себя, то ли другого: — Возьми меня в банду, Серый. Или что у тебя там? — собеседник поперхнулся глотком, брат резко оторвался от колена, Макс шагнул к ним. Каждый среагировал по-своему. — Я, конечно, тупой, но исполнительный. И, можешь быть уверен, никого не сдам даже под пытками. — С ума сошёл? — он не понял, кому из троих принадлежала фраза, пока Серёжа не договорил. — Тебе дали шанс на нормальную жизнь, без криминала, нельзя так просрать возможность. — Да какую возможность? У меня нутро — рядом с ним, в этой смеси грязи и крови, — поймав осуждение своего всплеска искренности, Антон отмахнулся. — Не начинай хотя бы ты. Я и так всё про себя знаю. Иначе мне в Москве больше делать нечего. Только самоистязанием заниматься. Если тебе я тоже не нужен, свалю в Питер ко всем чертям. Решение родилось за секунду, само, из какой-то убеждённости, что уж там точно должно было стать легче. Чем дальше он окажется от Арсения, тем проще будет убедить себя, что того просто нет и никогда не существовало. Сколько у него в прошлый раз ушло времени на то, чтобы остыть? Три года? Значит, этот срок и придётся отбыть, как на каторге, по второму кругу вырезая по кускам влюблённость. Опыт, благо, имелся, а думать о том, как паршиво ему было тогда, не хотелось. Вариантов-то не осталось. — У тебя там мёдом, что ли, намазано? — с ним чокнулись бокалом. — Столько городов в мире, а ты всё в Петербург рвёшься. С чего бы? — Нет, там… — парень уткнулся взглядом в однокурсника, который улыбался ласково, поняв мысль или зная ту изначально из-за близости к мозгу. Его личная версия Зайца договорила реплику так, будто остальные тоже могли её услышать. — У него там я. Его тянет ко мне. «Это дурость, да? Потерять тебя, чтобы доломать нервную систему и всё равно вернуться в надежде что-то воскресить. Спохватись я раньше, всего этого можно было бы избежать», — передавал он мимикой, потому что ответить вслух не позволяли притихшие в ожидании посторонние. Максим сжал кулаки и начал надвигаться грозовой тучей: — Напомни при встрече поправить тебе личико за такие выражения. Заманал уже себя винить во всех обстоятельствах, клянусь. Тот хотел сказать что-то ещё, но был перебит выпрямившимся Эдом, который, оставаясь на полу, поравнялся с ним глаза в глаза и резал по живому серыми осколками радужек: — Позволь мне уехать с тобой хотя бы теперь. Ангелок, я больше не выдержу, — его лицо обняли забитые чернилами пальцы. Столько отчаяния не было в брате даже в разговоре с Арсением, тот рассыпался на части и срастался обратно, пока в воздухе висело молчание. — На любых условиях, пожалуйста. Сам знаешь, я вкусно готовлю и по мелочи всякой могу… Не бросай меня снова, — перестав лепетать, второй зажмурился, проглотил комок в горле, стёр плечом скатившиеся слёзы и покраснел. От него просили не жалости, но милосердия, а ему самому было завидно от такой открытости. Собственных сил не хватило тогда, в ангаре, чтобы произнести подобное вслух, а Эд вот переступил через гордость, отдался в руки его решению, обнажил грудную клетку и поднял уголок губы, как бы намекая, что безропотно снесёт удар в самое сердце. — Да, забери, а, — хмыкнул вдруг Серёжа насмешливо в попытке разрядить обстановку. — Я ни бабу привести не могу, ни голым походить по квартире. Ужас! Никакого житья с этой заботливой занозой. Вместо отклика Антон потянул другого на себя за плечи и обнял так крепко, как делал раньше — до хруста костей и сдавленного выдоха, пряча свою боль в чужой, более явной. — Прости, что мы потеряли друг друга, — шепнул он, обращаясь одновременно и к Арсению, которого с ними не было, и к Максиму тоже. — Это отчасти моя вина. А ещё прости, что возвращаемся друг к другу именно так, из-за него. Голова на плече закачалась из стороны в сторону, размазывая по водолазке влагу, его прижали плотнее. Молодой человек на другом конце стола с шумом допил вино и вдруг захохотал: — Так, прекращайте, а то я тоже с вами сейчас рыдать начну. Пойдём, Мелочь, сегодня в порядке исключения положу тебя к Эду. В конце концов ночь на дворе, но завтра будьте добры коллективно исчезнуть, договорились? — Спасибо, — парень улыбнулся. Да, ему толком не помогли, зато выслушали и поверили — это было не менее значимо. — Брось, не друг я тебе, что ли. «Видимо, друг. Сказал же, зай, что не один», — под бодрое цоканье его головы они разошлись спать так мирно, словно Антон не надеялся умереть во сне от разрыва сердца, чтобы внешняя гибель наконец совпала с внутренней. Словно главный кусок души не остался в квартире с серыми стенами. В руках, к которым он больше не прикоснётся. В глазах, в которые не посмотрит.