Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Железо так говорило магниту: я ненавижу тебя за то, что притягиваешь, но не имеешь силы тащить за собой.

Так говорил Заратустра, Фридрих Ницше

Мысли гасли, как фонарики на обесточенной гирлянде, глаза почти переставали моргать, замедлялось дыхание. Тело наполнялось тупой, не оформившейся в слова болью, шедшей откуда-то из-под рёбер, тогда как мозг не отдавал себе отчёта, думал ли о чём-то или ком-то конкретном. Антон выключался раз в пять-десять минут, Эд, находившийся поблизости, аккуратно трогал его за колено, возвращая в реальность. Они обменивались пустыми улыбками и снова погружались в себя. И так — час в такси до аэропорта, девяносто минут в самолёте, ещё сорок — до квартиры на окраине города. Парень провёл бы в трансе, тот не осознавая, многим больше, если бы не потребовалось общаться с хозяином арендованного помещения, переводить деньги, разбирать свои чемодан и сумку. Когда из последней была вытащена серая чашка с присохшими к стенкам остатками кофе, брат, выходя из его комнаты, сдержал комментарий, а вот Заяц возник у кровати с цоканьем, имевшим больше общего с сочувствием, чем с осуждением: — В порядке он, ага. «Мне не холодно. Меня не тошнит, не трясёт. Я не рыдаю. Значит, в норме. Отвали», — ответил Антон мысленно, не располагая больше возможностью беседовать вслух, и продолжил вытаскивать испачканные вещи. — А посуду ты из нужды прихватил, именно так. Мало ли, тут… — Как раз одна, кстати, — встрял вдруг Эд, вернувшийся с белой фарфоровой кружкой, — хотя это странно, — тот проследил за его попытками разложить одежду по полкам так, будто не хотелось кучей оставить всё прямо на полу, и издал какой-то невнятный скрежет. — Чёрные водолазки, белые рубашки и два комплекта тёмной домашней одежды? Они встретились взглядами. Казалось, скрежетнул не собеседник, а чужое сердце, явно ещё влюблённое, обнаружившее схожесть между ним и человеком, о котором парни не говорили. Как он высматривал когда-то родные черты в Максе, так их же сейчас искали в нём. И, видимо, находили. Антон передал второму в дрогнувшие пальцы сувенир из прошлого общего дома: — Забирай, твоя теперь. И давай… не будем. — Ты не сможешь прятаться вечно, — покачал головой третий участник сцены, наблюдавший за реальными людьми. — Совсем? — серые глаза треснули от боли. Оба поняли, к чему относилась просьба. Он будто отнимал у ребёнка любимую игрушку или у взрослого — последнюю надежду, тогда как на деле для них той уже не было. «Зато это даст мне шанс не утонуть сразу. А потом… потом переживу». Кивок заменил ему аргумент, улыбка — извинения: — Ага. Спасибо, — в его гардеробе осталась только одна яркая вещь, что тоже была отправлена в забитые чернилами руки метким броском. — Если не сложно, выкинь, когда на собеседование пойдёшь. Или оставь в парадной, чтобы забрали. — Цвет так похож на… — Эд, — перебил молодой человек. — Совсем, понимаешь? Тот прижал к груди голубой свитер, подаренный когда-то Димой, и спорить не стал. Проще было сделать вид, что Арсения не существовало, что оба не ранены тем в разной степени, чем совместно содрогаться от воспоминаний. Если второму стало чуть проще за прошедшие месяцы, то сам он пока продолжал истекать кровью из неслучившегося пулевого ранения и не испытывал желания насиловать погибшее сердце. Как-то нужно было жить дальше. Косо, криво, заново, но жить. За неделю до дня рождения Антон успел устроиться баристой в ближайшее к дому кафе, чтобы не перегружать голову чем-то сложнее смешивания сиропа, молока и кофе в разных пропорциях. Занятые механическими действиями руки отвлекали от потока мыслей, вечно гудевшего на задворках сознания, и помогали имитировать ощущение, что он хотя бы старался справиться. Деньги на накопительном счёте казались грязными, тратить их было по-своему больно тоже, потому осталось пойти работать за копейки. Спать не получалось. Точнее, вечная усталость легко укладывала его в постель, а вот сны будто намеренно пытали: на шею ложилась воображаемая твёрдая рука, чтобы утянуть в поцелуй, «уходи» повторялось снова и снова, чужое плечо подпирало его угловатое, передаваемая сигарета зависала у губ, ласковая улыбка мигала, сменяясь оскалом, пистолет упирался в грудную клетку. Бывший хозяин отказывался его покидать, уличая первый же момент, когда мозг расслаблялся достаточно. Поскольку курить в новой квартире ему запретили, приходилось по пять раз за ночь выходить из подъезда, чтобы получить дозу никотина. Он швырял её самому себе как единственную подачку, которую не смог оставить в прошлом, как бы говоря: «Вот тебе Арсений, сердце. Вот его запах. Жри, не чавкай, только заткнись». Макс тогда молча стоял рядом и знакомыми движениями скручивал в папиросную бумагу табак, траву и ладан, составляя так компанию, не бросая в одиночестве даже на несколько минут, так как те грозились забрать последние крупицы адекватности. Снова сосуществовать с Эдом было странно. Комфортно, потому что его без нужды не трогали, но уже не так привычно, как раньше. Парень дёргался, когда с тем пересекался, каждый раз удивляясь наличию именно этого человека поблизости. Их теперь было трое, собиравшихся по утрам для завтрака и обмена бытовыми фразами — однокурсник, который свободно расхаживал по комнатам, перестал пугать своей реалистичностью как раз в день двадцатитрехлетия Антона. Сутки тогда начались с самодельного торта без свечей. Брат, встретивший его на кухне лучезарной улыбкой, погас, стоило имениннику нахмуриться. — Я подумал, что давать тебе загадывать желание сейчас… жестоко. — Слушай, а он уже не так сильно меня раздражает, — вставил свои насмешливые пять копеек Заяц. Кислый ком встал в горле, но, вместо того, чтобы убежать к унитазу, молодой человек сглотнул, растянул губы в благодарной улыбке и не успел ничего сказать, потому что собеседник отвлёкся на прозвеневшее сообщение. Оставив тарелку на небольшом столе, тот обратился к экрану — кроме нового работодателя, сообщавшего о срочных изменениях в графике, чужой телефон никто не беспокоил. Видимо, до сего момента. Эд вдруг не смог устоять на ногах и сложился пополам, пряча голову за запястьями. Растерявшийся Антон не понимал, что стряслось, а второй уже начал всхлипывать. Тихо, стыдливо, как ребёнок. Ему пришлось присесть на корточки, чтобы дотянуться до дрожащих плеч. — Что там такое? Эй. Господи, да кто… — Это же твоих рук дело? — на него подняли красные от беспорядочно стекавших слёз глаза, следом передали гаджет, на который с неопознанного номера пришло всего три слова: «Я тебя прощаю». — Знаю, что твоих, иначе бы… Но как?! «С днём рождения меня». Парня заколотило. Серые радужки метались по его лицу в поисках ответа, только не находили ничего, кроме сдерживаемого воя. «Зачем он это сделал? — срывая внутренний голос, кричал мозг. — Макс, зачем?! Ты же понимаешь его больше, чем я. Отвечай! За-чем!» Брат, пришедший в себя, смотрел теперь почему-то со страхом и не спешил прикасаться. — Чтобы показать, что лучше тебя. Благороднее, может, не знаю. Вот это жестоко, а не свечки ваши еба…проклятые. — Пусть в глотку себе засунет своё благородство! Как и разочарование, и неверие, — вспышка гнева расправила Антона в полный рост, — и выводы обо мне! — рука, желавшая пробить стол насквозь, по пути сменила вектор и смахнула на пол тарелку с тортом. Эд отшатнулся, попытался что-то сказать, но услышан не был. — Многое можно принять, оправдать, стерпеть, но у всего есть границы… — Даже если речь идёт о нём? — Заяц, прислонявшийся к холодильнику, изогнул бровь. Эмоции были не столько запоздавшими, сколько новыми. Прежде он не спорил с чужим «уходи», потому что признавал за собой вину. В конце концов если Арсений, бог, посчитал его предателем, значит, в определённой мере так и было. Однако показательный тычок носом в эту позицию ранил ровно в той степени, в какой мужчина рассчитывал. Тому, видимо, оказалось мало выгнать с разбитым, мёртвым сердцем, на грани с желанием грызть стены от тоски, с последней нервной клеткой — нужно было добить. Выстрелить словом туда, куда никакая пуля не долетела бы. И Антон, неделю державшийся на подкожной, неосознанной вере, что когда-нибудь, как-нибудь, может быть, удастся оправдаться, объясниться, восстал против собственной религии, почувствовав, как та собиралась его уничтожить. Крик, вырываясь из груди, летел прямиком в Максима, который и научил когда-то защищаться: — Я не позволю больше сделать это с собой. Даже ему, так что, — убийственный взгляд был отправлен в выпученные глаза, парень оскалился, — пошли прочь из моей головы. Оба. — Оба? — шепнул Эд, протягивая всё же к нему ладонь, что осталась висеть в воздухе. Именинник выскочил в коридор, наскоро собрался и ушёл — работа бы сама себя не поработала.

***

Восклицания в голове тогда не иссякли. Антон кое-как продержался до вечера, но к закату успел вымотать себя мыслями настолько, что, закрыв кафе, обессиленно опустился на ближайшую скамейку и закурил. Как оказалось, вместе с воображаемым другом ушла и обретённая внимательность, потому день выдался долгим и, будем честны, отвратительным. С днём рождения его. На второй сигарете к нему подсел человек, на которого мозг даже не попытался среагировать, и заговорил слишком громко для пустой улицы: — Успокоился? Или мне уйти ещё на пару часов? — Макс! — он бы кинулся на того с объятиями, если бы тело в спортивном костюме было ощутимо. В итоге осталось лишь улыбнуться и задумчиво сделать затяжку. — Прости, что прогнал. Без тебя паршиво. — Дай угадаю, ты съел себя за время рабочего дня? — Это нечестно, — ему ответили смешком и потянулись так, словно тоже устали. — Как голос разума обязан намекнуть, что тебе нужна другая работа, — встретив непонимание, тень потерянного друга пояснила мысль, не дожидаясь вопроса: — Руки занимать — хорошо, конечно, но и голову бы твою умную не помешало куда-то деть, пока ты не начал тонуть. — Знаешь, иногда мне кажется, что, кроме тебя, никто меня умным не считает. Может, и правильно. — Ой, завали, — цокнул тот. — Я просто знаю тебя лучше других, это считается за аргумент? Парень пожал плечами и поднял голову на сумеречное небо. Такое же пустое, не имевшее ни единого просвета, как он сам: — И какие варианты? У тебя же они всегда есть. Какая-нибудь очередная полезная лекция. — Ну, — собеседник принялся сворачивать папиросную бумагу, — красный диплом о высшем не просто так валяется на тумбочке. Возможно, имеет смысл им всё же воспользоваться. — Да у меня знаний об оружии благодаря тебе больше, чем обо всём искусствоведении или культурологии. Толку-то от этой бумажки… — Не-е-ет, — перебили его, словно ждали именно этой фразы. — Выключай давай свой режим «я тупенький, спрос с таких небольшой», со мной эта ху…хрень не прокатит. В тебе информации — на целую экскурсию. Поверь тому, кто живёт в твоей голове, но при этом помнит все наши разговоры. Эрмитаж плачет без подобных сладеньких мальчиков. — Ага, прям они меня ждали с тортом и шариками. — Торт уже не спасти, наверное, — Макс, смеясь, ненавязчиво напомнил об утреннем эпизоде, но совершенно без осуждения, поджёг самокрутку и затянулся, — а вот шарики готов обеспечить. По крайней мере, если бы я искал тебя, то делал это именно там. Самое очевидное место, кроме старой квартиры. — Вряд ли человек, который четыре года не отвечает на звонки, станет меня искать. Давай будем честны, — сердце вдруг защемило новой болью. Раньше ему не доводилось так сильно скучать по их беседам, тогда как теперь, когда Арсений был насильно изгнан из души, тоска образовалась на освободившемся месте. — Зай? — М? — тот обернулся на него со всей готовностью выслушивать, которой в своё время поразил. Антон совершенно не понимал, как ему казалось, другого, хотя впитал каждое мелкое движение, дававшее ныне возможность вести полноценный диалог. Первые пару месяцев разлуки на его мысли откликались уже слышанными фразами, лишь имитируя беседу, и потерян был момент, когда они докатились до того, что имелось сейчас. — А если бы мы правда встретились, ты бы меня простил? Не помню, за что именно. Может, за всё сразу. Ну, теоретически. — Теоретически я бы вообще не заставил тебя извиняться, максимум — отработать, — парни обменялись смешками. — А вот братику по возвращении надо будет сказать что-нибудь вразумительное. Наверное, ты нехило его обидел. Не то чтобы меня это не радовало… — Я выключу режим тупенького, когда ты выключишь ревность. — Получается, никогда? «Какой же ты настоящий, жуть», — охнул молодой человек во внимательные глаза и поднялся на ноги: — Так, говоришь, Эрмитаж? Можем попробовать. Какой-никакой, а уже план, — телефон в заднем кармане завибрировал звонком. Он бы не вспомнил про Диму самостоятельно, зато одноклассник сделал это за него. Глубоко вздохнув, словно перед погружением в воду, Антон поднял трубку. Ему не дали вставить и слова, абонент зачастил с непривычным напором: — Во-первых, с днём рождения. Во-вторых, Серёга сказал, что ты опять уехал и, возможно, навсегда. Мол, у вас там какая-то размолвка произошла с Сергеевичем, так что тебя отпустили в свободный полёт. Это правда? Когда ты планировал мне сообщить? Так дела не делаются, Тох, нельзя просто взять и исчезнуть снова даже без прощания. Ладно я, а об Эде ты подумал? Не пойми меня неправильно, решение твоё я уважаю, но там ведь вселенская катастрофа опять случится, потому что весь его мир… — Эд уехал со мной, — успел вклиниться Антон, пока друг набирал воздух в иссякшие лёгкие. — А, — тот замолчал, после чего, зашуршав так, будто закрывал динамик рукой, сбивчиво что-то зашептал. Однокурсник, также поднявшийся на ноги, выставил палец, отрицательно покачал головой, потом показал уже два. Мог ведь вслух сказать, а всё равно не стал почему-то, но мысль оказалась ясна. — Ты там с Катей? — Да. Она мне и сообщила, что что-то стряслось, попросила уточнить, живой ли ты ещё, пришлось звонить дальше по цепочке, ведь я понятия не имею… — Живой, здоровый, — нечто забытое затеплилось в душе от такого неприкрытого волнения этих двоих, которые теперь воспринимались как единый организм. Он кивнул Зайцу в сторону дома, мол, «пошли», и, двинувшись в нужном направлении, вернул внимание на настоящего человека. — Поставишь на громкую связь? Если вы никуда не торопитесь, могу рассказать, что именно произошло. Хотя история дурацкая. — Уж будь добр, — пару секунд спустя послышался женский голос. Стало ясно, откуда Дима перенял настойчивость, — а то я уже места себе не нахожу. Сначала один испарился, потом другой, но мне, естественно, никто ничего не докладывает. Хоть бы записку оставили, черти, с новым адресом и объяснениями. Мало ли, чью кровь я отстирываю последнюю неделю! Весь его рассказ уложился в четыре сложных предложения — холодных, как в протоколе. Потом уже говорила только Катя. Та отчитывала за исповедь, случившуюся перед Серёжей вместо Арсения, за отъезд, за место работы и остальные пункты отчёта, как делала бы, наверное, строгая мать. Антон не знал — матери в его памяти почти не было. Зато укрепилась сестра, потерянная с остальными близкими людьми четыре года назад, которая закончила речь следующей фразой: — Мы приедем летом, когда сессию сдадим, так что ждите. Если вдруг я найду в квартире грязь… — смех парня смешался с шепотом одноклассника. Девушка, в отличие от его Макса, предпочла ответить тому вслух: — Ничего, найдешь пару дней перед практикой для друзей. Нельзя столько учиться. Не обсуждается. Пара из покорного Димы и твердой, всё ещё не по годам взрослой Кати вышла донельзя гармоничная. Его обуяла гордость то ли за другого, то ли за внесённую лепту в развитие чужой истории. Завершив диалог, он вполз в тихую квартиру, где не нашлось второго жильца. На столе ждала записка с извинениями за утро, хотя брат был совершенно ни в чём не виноват, и обещанием отпраздновать день рождения нормально после работы. Антон не успел испугаться, что его покинули, и только улыбнулся — теперь, когда они все, пусть на расстоянии, но снова вместе, когда появился план на ближайшее будущее, стало немного спокойнее. А Арсений… да пусть наслаждается собственным превосходством — это был единственный вариант, который ему оставили, отрезав прочие пути. Отрезав путь обратно.

***

В Эрмитаж парень был принят, конечно, без лишних почестей, зато с обнадеживающим энтузиазмом. Нанятый экскурсовод вполне справлялся со своими задачами, имея лишь одно слабое место — Рембрандта. Он выбирал из раза в раз такой маршрут, чтобы обойти стороной зал с картиной, у которой в разное время останавливался с двумя разными людьми. «Возвращение блудного сына» для него больше не существовало — ни в прямом, ни в переносном смысле. За следующие три месяца жизнь многообещающе выровнялась, как и моральное состояние: график «работа-дом-работа» действительно, как Макс и сказал, спасал от размышлений, пока болезненные эпизоды прошлого не отошли на второй план, пока чувства не были спрятаны поглубже. Несколько лет ждать не пришлось — ему стало легче значительно раньше, что обнадёживало тоже. Особенно поражал Эд, по пятницам возвращавшийся домой немного пьяным, довольным и с синяками на украшенной татуировками шее. Тот сначала смущённо улыбался под его изучающим взглядом, но со временем, не дождавшись прямого осуждения, расслабился. Антон же прилагал все силы души, чтобы радоваться за другого, тогда как на деле по-доброму завидовал этой свободе распоряжаться собственным телом. Для него самого окружающие не были привлекательны или просто интересны — все выглядели, как набитые соломой мешки с говорящими ртами. Разной расцветки, формы и высоты, но все — одинаково незначительные. Само собой, ни о каком поиске отношений или хотя бы временного партнёра речь не шла. Каково же было его удивление, когда на утренней субботней экскурсии в конце июля в группе туристов вдруг обнаружилось настоящее лицо. Женское, со знакомыми чертами и теплыми карими глазами. Светлые волосы девушки были длиннее, чем он помнил, но в остальном Ира ни капли не изменилась. Та не сводила с него восторженного взгляда все несколько часов, пока на выходе из музея всё же не решилась заговорить: — Антош, привет! Не ожидала тебя здесь увидеть. Между ними вклинился Макс, широкой спиной полностью закрывший бывшую однокурсницу от него, и заговорил так, словно мог быть услышан: — Милочка, иди, куда шла. Мы заняты, на всяких шлюх времени нет. — А ты тут какими судьбами? — парень сделал несколько шагов вбок, чтобы видеть собеседницу, которая кокетливо поправила прядь. — Да вот соскучилась по этим стенам, искала досуг, а нашла тебя. Такое удачное совпадение! — Нет, серьёзно, не заводи эту шарманку заново, — рыкнул воображаемый молодой человек, умело копировавший ревность оригинала. — Мало тебе членов в городе? Могу подкинуть пару номеров. «Мы просто разговариваем, зай, остынь, — улыбнулся Антон скорее другому, чем Ире. — Наверняка она ничего такого не имеет в…». Додумать он не успел — к нему шагнули, почти впечатавшись носом в грудь: — Не хочешь сходить куда-нибудь? Выпьем, поболтаем, вспомним университетские годы. Или ко мне можем. Смелости ей всегда было не занимать. Под таким откровенным напором парень растерялся, отступил назад, возвращая дистанцию, и перевёл взгляд в злые выпученные глаза. Вопрос вырвался не к месту, сам: — Ты не находила Макса? Не знаешь, где он может быть? — Кто? — девушка похлопала искусственными ресницами, а потом, вспомнив, видимо, упомянутое имя, хлопнула себя по лбу. — Нет, я почти ни с кем из наших не общаюсь. Кажется, мне кто-то говорил, что он уехал из страны, но за достоверность не отвечаю. Так что про… — Понял, — перебив, он смято улыбнулся и поспешил утащить и себя, и ревнивца подальше, по пути бросая продолжение фразы: — Спасибо, но мне работать надо. Рад был видеть, хорошего дня. Неловкость преследовала до вечера — в конце концов у него не имелось объективных причин отказать, да и выбраться куда-то из напряженного графика не помешало бы. А всё ж Ира как была только старостой, так ей и осталась, не больше. Собственное, сказанное когда-то давно «в неформальных обстоятельствах мы с тобой не окажемся» переродилось в чёткую позицию, выходить из которой не хотелось. Однако, как выяснилось позднее, девушка с принятым решением не согласилась. Весь следующий месяц, ненадолго окрашенный теплом от приезда московских родных, она стабильно раз в неделю приходила в Эрмитаж. В одно и то же время, к одному экскурсоводу — как на работу. Не лезла с разговорами, никуда не приглашала: лишь следовала за ним по маршруту и слушала с интересом одинаковые фразы, иногда улыбаясь, если они встречались взглядами. Самому Антону было глубоко плевать, чего она таким образом пыталась добиться, а вот Макс с каждым разом выбирал всё менее и менее вежливые выражения, хоть и продолжая фильтровать матерщину. — Кажется, — вторгся тот в паузу между монологами на пятой их встрече, — Иришка выбрала мою тактику: дать жертве привыкнуть к себе и уже потом напасть. Только вот них…ничего у неё не получится. «Потому что девушка?» — парень глазами нашёл всех членов своей группы и улыбнулся, удостоверившись, что никто не потерялся. — Потому что тебе хватает внимания. Дома — от Эда, в остальное время — от меня. Или, — Заяц осёкся и подошёл к нему, — меня мало? — не дождавшись ответа от задумавшегося Антона, потерянный друг приблизился вплотную, но то, что ему дышали в щёку, молодой человек скорее просто знал, чем действительно чувствовал. Напряжение было странное, а всё ж вполне ощутимое, пока придуманный собеседник со свойственной тому бодростью не сказал вдруг: — Хочешь пошлый анекдот? — Пройдёмте в следующий зал, — проговорил он в микрофон и двинулся к дверям, возглавив толпу, после чего бросил обратно в голову: «Нет, спасибо. Ты меня, кстати, отвлекаешь». — А загадку? Вот что нужно включить, чтобы получить информацию? «Мозг, Макс. Свали хоть на полчаса, мне немного осталось до выхода». Возмущение встретилось с хохотом: — Не угадал. Паяльник. Рассмеяться в голос ему помешала появившаяся откуда-то из-под локтя Ира, которая заговорила полушёпотом, но оттого не менее решительно: — У тебя всего одна группа сегодня, дальше ты свободен, — они переглянулись, его изумление поймали. — Не смотри на меня так, я узнавала. Так вот, потом мы идём пить кофе. Клятвенно обещаю не приставать и не нарушать личные границы, ладненько? Девушка подхватила Антона под локоть и повела к очередной картине. Комментарий Макса слово в слово совпал с его собственным: — Ты нарушаешь обещание прямо сейчас. — Каюсь, святой отец, — улыбнулись ему открыто и тут же отпустили, — грешна, хотя совру, если скажу, что не специально. — Интересно, эта манера флирта хоть раз сработала? Отвратительно до блевоты, — донеслось сбоку. Парень пожал плечами: «Не знаю, но меня не раздражает. Это даже по-своему мило». Второй сделал вдох, чтобы, видимо, начать протестовать, когда он уже кивнул Ире: — Одна чашка. А потом я домой. Наверное, к этому человеку стоило присмотреться раньше. Она была настолько не похожа на грубых, властных мужчин, которые окружали его с пятнадцати лет, что в глубине души зародилось любопытство. Кофе никого ни к чему не обязывал, выставленная четыре года назад дистанция не сократилась бы, потому происходящее коробило только Макса. Хотя, когда дело касалось девушек и Эда, того возмущала любая мелочь.

***

Обсуждать им было толком нечего: Антон отказался отвечать на вопрос, как провёл последний год, потому просто слушал женское щебетание о подружках, пляжах и подработках моделью. Ничего интересного или полезного Ира дать не могла, а всё прочее проходило мимо его ушей. Внимание привлекали не сами слова, но то, как именно та их произносила: интонации, всплески рук, пространные рассуждения в более длинных предложениях, чем он привык, которые будто вообще не заканчивались, только перетекали из одного в другое. Разительной казалась разница не только между девушкой и прочим мужским окружением, но и между ней с Катей. Пока горничная вела себя, как умудрённая опытом взрослая женщина, перед ним сидела самая настоящая маленькая девочка. Да, настойчивая до пошлости, а всё же наивная. На парня смотрели широко распахнутыми глазами, не изучая, не копаясь в душе, лишь впитывая любое изменение лица в ответ на очередную реплику. Улыбались ему от уха до уха, пожалуй, вполне искренне, открыто, будто и вправду успели соскучиться. За время учёбы они толком не взаимодействовали: Ира заняла место Макса за партой, но не в остальном университетском быту, не пыталась пристроиться к его будням, как кусочек паззла, будто видела, что в ней не нуждались. А теперь дыра в нём была значительно больше — в такую бы вполне поместился кто-то высотой в полтора метра. Допив кофе, он с ужасом ждал, что к нему снова попробуют пристать, намекая на продолжение встречи. Однако девушка покорно достала из кошелька банковскую карту, когда им принесли счёт, на что получила от Антона недовольную гримасу: — Брось, мелочи. — Позволь ей заплатить за свою часть, — тут же возник у плеча Макс, — иначе это будет свидание, а не разовая дружеская посиделка. «Триста рублей я переживу. Вот уж кто, но ты-то никогда не был жадным. Зачем начинать?» — Тут не вопрос денег. Неужели не видишь, как хищно она стреляет глазками? «Не перебарщивай, зай, — на всякий случай, занеся свою новую карту над терминалом, Антон критически оглядел спутницу, после чего покачал головой и совершил платёж. — Обычный взгляд, ничего криминального». — Что ж, спасибо за встречу, — Ира начала соскальзывать со стула на пол, как вдруг зашипела, будто от боли. — Блин, новые колготки, дорогие, а уже зацепила… Обидненько так! О, это восклицание он понимал лучше, чем хотел бы. В своё время за зацепки и мелкие дырочки, которые образовывались на капроне будто сами собой, Илья нещадно хлестал его по щекам и таскал за волосы. От взорвавшихся воспоминаний худое тело вздрогнуло, парень не сдержал порыв и, прихватив с собой чужое запястье, потащил их обоих к уборным. Подведя растерявшуюся от инициативности девушку к кабинке, он отошёл к раковинам и виновато ухмыльнулся, осознавая, как это всё выглядело со стороны: — Снимай. — Колготки? — та густо покраснела, склонила голову. — Не здесь же, Антош… — Господи, просто сними, — вырвалось раздражённо, — и принеси сюда, — на него подняли круглые от удивления глаза. — Без вопросов сделай, а. Я не извращенец. Клянусь. Пока они с Максимом ждали у тонкой дверцы, тот не сказал ни слова, будто тоже не понимал, что происходило, и только с интересом ждал, чем всё закончится. Его продолжали изучать даже после расставания, даже живя в сознании — это было одновременно забавно и грустно. Пунцовая Ира высунулась из кабинки и протянула предмет гардероба: — В твоих интересах действительно не оказаться извращенцем. Мой папа — полицейский, так что… — цокнув вместо оправданий, Антон быстро нашёл пострадавший участок материи, бережными, отлаженными за годы работы в эскорте движениями растянул ткань, убирая так повреждение, затем вернул вещь. Дрожь отступила, сменившись облегчением, будто он спас девушку от неминуемой гибели, та охнула. — Это как ты так? Даже следа не осталось! — смущение покинуло бывшую однокурсницу. С восторженным визгом ему бросились на шею. — Мужчина мечты! Спасибо! — Выпусти меня из своего мозга, я ей голову оторву. Или хотя бы руки, чтобы не смела больше… — Пожалуйста, — он аккуратно убрал с себя прикосновение, развернулся и пошёл к выходу. — Хорошего дня, мне пора уже. Пока. — Мы же ещё увидимся? Реплика была оставлена за спиной, молодой человек чуть ли не побежал к метро, чтобы поскорее оказаться дома. С каждым шагом понимание собственной глупости и покорности перед прошлым давило на сознание всё больше, пока, в прихожей, он не закрыл лицо руками: — Макс, зачем я делаю вид, что успешно вытащил себя из этого дерьма? Оно же во мне так глубоко, что… — Ты колготки починил, а не в рабство очередному муд…жику отдался, не преувеличивай. Есть вопрос поважнее, — дождавшись поднятой брови, друг кивнул на ванную, откуда доносился ровный шум воды. — Будем ли мы давать ему время закончить или сделаем вид, что ничего не поняли, и пойдём обедать? В квартире, где живут несколько парней, ровная струя воды за закрытой дверью означает обычно либо мастурбацию, либо экзистенциальный кризис — Антон ухмыльнулся и прошёл на кухню. За час, пока грелась и отправлялась в рот еда, пока проигрывался скучный сериал и мылась посуда, к нему так и не вышли. Шум ни на секунду не прекратился, расхаживавший из стороны в сторону Заяц вызывал тревожные мысли, как шаман — дождь, но прямо ничего не говорил, словно ждал, когда его спокойствие иссякнет естественным путём. — Так, ладно, это уже странновато, — он сдался на втором часу гробового молчания и постучался в ванную. — Эй, ты там себе ещё ничего не стёр? — вместо хриплого смеха или внятного ответа — лишь журчание воды. Страх подступил к горлу. — Эд? Ты в порядке? Кашляни хотя бы. Выдержав ещё минуту, парень рванул к рюкзаку и вернулся с набором отмычек. Замок был непривычно примитивный, трясущиеся руки не получалось успокоить. «Что-то случилось» пульсировало в голове и мешало соображать. — Зачем они тебе с собой? — проговорил Максим у плеча. Вот уж, кто не дрогнул. — Низачем. Я сентиментален. Лучше подскажи, какая… — Плоская, вот эта. — Чужой палец указал на один из инструментов. Они вместе ввалились в заполненную паром комнату, Антон по пути к крану споткнулся о тело, лежавшее без сознания в луже чёрной рвоты, и выругался. Выключив воду и распахнув дверь пошире, чтобы можно было дышать, он рухнул на колени к брату и принялся ощупывать тонкое запястье. — Он живой? — Не знаю, — слёзы подступили к нижним векам и крупными каплями упали на плитку. У него никак не получалось найти пульс на руке. Дрожа всем существом, парень начал аккуратно трогать чужую шею и сбивчиво зашептал: — Я ведь никогда раньше… Не так близко… Зай, я не чувствую… — Попробуй нажать сильнее, — тот тоже опустился на корточки. — Если сердце бьется слабо, то найти не так легко, — покоряясь спокойному голосу в голове, Антон нащупал робкую пульсацию ближе к ключицам и чуть не зарыдал вслух. Максим вовремя продолжил давать указания. — Теперь поднимай, попробуй посадить в ванную, включи ледяную воду. По-хорошему надо бы скорую вызвать, конечно, но я бы сказал, что это похоже на передоз. — Тогда сначала попытаемся своими силами. Они обменялись кивками. Тело было взято на руки и перенесено под холодный душ. Держа то, что осталось от Эда, за шею, молодой человек залил немного жидкости тому в рот, чтобы смыть остатки рвоты и не бежать на кухню за питьевой водой. Второй пришёл в движение и с готовностью раскрыл губы, потом дал себя раздеть, на целых две секунды удержав конечности над головой. Грязная футболка отправилась в стиральную машину, Антон замер, глядя на костлявый торс близкого: там, на левой груди, поверх некоторых старых татуировок находился большой, полностью чёрный круг, похожий на буквальное воплощение выражения «дыра в сердце». Последний раз так долго он видел второго полуголым тем проклятым летом, когда вернулся на каникулы в Москву — и сейчас мог вспомнить, что чёрная точка на том месте уже была. Только значительно меньше, словно за прошедшие четыре с половиной года чужая боль лишь разрасталась, откусывая от сердца или души больше и больше. Смахнув с себя сочувствие резким движением плеча, он принялся хлестать брата по щекам, не вспомнив иных способов вернуть человека в сознание. На пятом или шестом ударе тот замычал жалобно, открыл один глаз, но так, будто мир не осознавал. Расширенный зрачок испуганно метался по их с Максом лицам, однокурсник вынес приговор: — Точно передоз, только не понимаю, чем. Чудо, конечно, что он за это время не захлебнулся собственной… — Я понял, не продолжай, — осадил Антон, проглотив горький комок. Чем явственнее становилось, что Эд будет жить, тем больше мозг успокаивался и обращал внимание, какой отвратительный запах, какая грязь царили вокруг. Омерзение постепенно заменяло беспокойство. Мысль «это же брат» переросла в «это же наркотики», он отшатнулся от второго, как от чумного, и принялся за уборку. Наверное, если бы в этом дне не было светлой и радостной Иры, всё не ударило бы по нему так сильно, но контраст сделал своё дело: брат и предатель срослись обратно в одно существо, второй поглотил первого. Оттерев от плитки присохшие чёрные следы, постирав одежду, молодой человек перетащил соседа по квартире на кровать и сел рядом. Тот был почти невесомым, будто состоявшим только из любви к нему и костей, но не вызвал жалости. Вообще почему-то ничего не вызвал. Сутки от законных выходных Антон провёл у бессознательного тела, стараясь не вспоминать, что подобное в их общении уже было, при этом понятия не имея, как и о чём теперь говорить с Эдом. Однако тот помог, как только полноценно пришёл в себя, без пояснений осознав произошедшее: — Маленький, — его ладонь слабо тронули, серые глаза источали столько вины, что можно было собирать и продавать. — Прости, что заставил волноваться… Я вообще знаю свою дозу, но, видимо, в этот раз продали что-то не очень качественное и… — Чувствуешь себя нормально? Не помрёшь, если за продуктами отойду? — бросил он холодно, поднимаясь на ноги. Оправдания ему не требовались. Омерзение окончательно победило. — Да, спасибо, что помог. Мне очень стыдно, что тебе пришлось видеть меня… — Завязывал бы ты с этим всем. Тут психолог нужен, а не вещества. Вот и всё, на что хватило остатков нежного отношения. Как бы близко брат не чувствовал его эмоции, как бы не старался окружить заботой, проклятое клеймо наркомана портило всю картину. Вместо того, чтобы, еле избежав смерти, согласиться с ним, второй вдруг сказал не то, чего они с Максом ждали: — Легко сказать. Если бы можно было так взять и… — Заткнись, — тихо слетело с губ у самой двери. Антон вышел на пару минут и вернулся уже с металлическим ящиком. Заяц, тот подаривший, присвистнул. — Будем считать, что я пытался говорить с тобой по-хорошему, — он не знал, откуда в нём бралась вся эта злость, но ничего не смог с собой поделать и начал прямо на глазах у Эда собирать пистолет. Движения были чёткие, отточенные, заложенные не просто в мозг, а сразу в генный код, так что однокурсник его не останавливал, наоборот гордо улыбаясь. — Теперь давай по-плохому. — Патроны забыл, — усмехнулся воображаемый Максим, на что получил косой взгляд, мол, «ты за кого меня принимаешь?». Больной ожил, испугавшись, и начал подползать к изголовью кровати, складываться гармошкой, не переставая виновато смотреть ему прямо в глаза. Страх и любовь присутствовали на татуированном лице, казалось, в равных пропорциях. Тот не кричал, не защищался, но абсолютно верил, что он мог выстрелить, потому зажмурился, как только к виску прислонилось дуло. Парень заговорил, когда дождался первого всхлипа: — Прекрати принимать эту дрянь дома или переходи на что-то послабее. Иначе я сдержу обещание, которое тебе дали в другой квартире. Достаточно доходчиво? — второй часто закивал, притираясь к пистолету взмокшей кожей. — Больше откачивать от передозировки не стану. Хочешь подохнуть — флаг в руки, барабан в жопу. Получив два смешка — свободный, громкий и слабый, нервный, он разобрал оружие обратно и скрылся в коридоре. Макс пошёл следом: — Знаешь, я бы поаплодировал твоим актёрским данным, если бы это всё было только ради профилактики, — они переглянулись, но развивать мысль тот не стал. — Пойдём покурим. А на следующих выходных поедем на наш полигон. Мне надо куда-то деть… — пауза для поиска нужного слова вышла дольше, чем планировалось. Под маской холодности в нём бушевал ураган из всего и сразу, но ни одно из чувств не было прежде знакомо. Никакой тоски или боли. Определение так и не нашлось. Антон сам не понимал, чему покорялся, хотя внезапная сила характера ощущалась гораздо приятнее, чем старая апатия или ещё более старая депрессия, — …это.