Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Лекарство от злобы нашлось быстро — на второй израсходованной коробке пуль Антон уже не видел ничего плохого в том, чтобы спасаться от своих демонов любыми доступными способами, и переставал осуждать брата; на третьей — дорожил тем снова и хотел спасти. Макс в его голове был доволен учеником — стрелял он достаточно метко, чтобы попадать в любую загаданную тем букву на этикетке стеклянной бутылки даже с приличного расстояния. Нюанс заключался в том, что облегчение было временным: стоило сесть за руль арендованного автомобиля и вернуться в квартиру, как отвращение подступало снова. Бороться не выходило. Убийственный взгляд, которым он теперь одаривал Эда при встрече, никак не хотел смягчаться. Сожитель тоже не мог привыкнуть к этой перемене — каждый раз замирал, глядя ему в глаза, как пристреленный, и не падал замертво только благодаря внутреннему стержню. Так и жили. Для парня время толком не существовало: работа сменялась домом и обратно самостоятельно, без его контроля, солнце вставало и садилось по собственному расписанию, почти не разделяясь на закаты и рассветы, завтраки смешивались с ужинами. Жизнь текла, и в этом водовороте дней тоже было своё очарование. Антон жил автоматически, без лишних мыслей, и вполне довольствовался подобным, пока однажды вечером не замер с ключами у входной двери. — В чём проблема? — воображаемый друг привычно возник у левого плеча, как бес. Он покачал головой. — Я туда не хочу. Что-то в груди мешало ему войти, тормозило на пороге. Молодой человек не собирался рыться в себе и молился лишь, чтобы это не начал делать Заяц. Мало ли, до чего они могли докопать при желании, но заготовленное их любимое «Мы с тобой не психологи» не дождалось повода выйти наружу. Второй криво улыбнулся и указал подбородком куда-то в сторону: — Знаю один тихий бар в центре, погнали туда? Посидим, попялимся в одну точку, поделаем вид, что мы в порядке. Чем не досуг, а? «Спасибо», — передал он через взгляд, ему подмигнули, как бы говоря: «Я тебе не враг». По сути не было смысла в том, что Антон уехал с работы домой — они вернулись в тот же район Петербурга. Его кругами водили вдоль автомобильной дороги, пока не остановились у подозрительно знакомого заведения. Макс самодовольно просиял и в пригласительном жесте выставил руку: — Прошу, мы на месте. Пришлось идти так через жопу, потому что я сюда только на машине тебя привозил и не еб…представляю, как добираться ногами. — Мы, получается, тут уже были? — он требовательно оглядел вывеску, после чего осмотрел парковку и остальную улицу, пока тело не заныло вспыхнувшей в воспоминаниях волной удовольствия. — А, погоди, это не тот бар, где очень просторные кабинки в туалете? Мы ещё там… — Так точно, — ему подмигнули. — Вот знал, что ты вспомнишь сначала то, что мы делали, а уже потом само место. — Да уж. Теперь ясно, почему меня потянуло именно сюда, — дёрнув плечом, парень смахнул с сердца судорогу тоски по прошлому и вошёл в полупустое помещение. Здесь они когда-то в первый и последний раз переспали вне съемной квартиры. Тогда был то ли какой-то государственный праздник, то ли день рождения Максима — друзья отправились отмечать и на каком-то очередном шоте вдруг поняли, что хотели друг друга слишком сильно. Закончилось всё правда тем, что Антон категорически отказался повторять подобное, поверженный воспоминаниями о грязи, из которой в своё время вылез. Покорный партнёр согласился без лишних вопросов, чем сгладил его отвращение к себе и не дал случившемуся окраситься в мрачные тона. Потому теперь знакомое место не вызвало негативных эмоций, кроме ностальгии. Пить в одиночестве было бы тоскливо, если бы напротив него не сидел потерянный годы назад друг — чуть ли не более реальный, чем прочие посетители и официанты. Молодой человек, стараясь не откликаться на комментарии и шутки собственной головы, молча глушил уже пятый стакан пива, когда в уши врезался высокий радостный голос: — Антоша! Вселенная явно хочет нас свести! Ира остановилась у его стола и, дождавшись, когда на неё обратят внимание, приветливо помахала маленькой рукой. На девушке было надето короткое облегающее платье приятного нежно-коричневого цвета, прямо под глаза, которое гипнотизирующе мерцало от освещения бара. Отклик, не такой радостный, как можно было постараться изобразить, вылетел из него раньше, чем включилась автоматическая вежливость: — Ты меня преследуешь, да? Бывшая однокурсница рассмеялась и качнула головой в сторону, на большую женскую компанию, как бы показывая, что пришла не одна. — Вот и отправляйся обратно в банку к сестричкам, шпрота, — сплюнул Заяц, враждебно уставившийся на неё. — Мы и вдвоём хорошо бухаем. Антон кивнул в сторону второго парня, мол, «вот как он говорит», а потом вспомнил, что теперь чужие попытки его защитить от внимания не работали, как случалось раньше. Потому вздохнул и попробовал отбиться самостоятельно: — У меня совершенно нет настроения болтать. Так что хорошего вечера вам с подругами. Тебя ждут. Ничуть не обидевшись, Ира согнулась над столом, чтобы приблизиться к его лицу, и с вызовом заглянула в глаза. Сам он вздрогнул от фразы, которой та могла ответить, которая вернула бы его почти на семь лет назад, а затем вздрогнул ещё раз, когда услышал совершенно не то, чего ждал: — А если я скажу, что узнала для тебя кое-что про Макса? — Ты же не поведёшься, да? — подал голос непосредственный предмет разговора, после чего недовольно цокнул, когда Антон нажал на кнопку вызова официанта. — Что пить будешь? Садись. Ему победно улыбнулись, отошли к компании за сумочкой и полноценно перекочевали на стул напротив, заставив воображаемого человека пересесть. Только получив свой коктейль и чокнувшись с ним стаканом, девушка начала наконец выкладывать информацию, которой и заработала себе место в тот вечер: — Короче, помнишь, я говорила, что мой папа работает полицейским? — он склонил голову, одновременно и соглашаясь, и отбиваясь от комментария однокурсника. — Так вот, я попросила его по своим каналам поискать тебе нужного человека. Дело шло медленно, мы тогда как раз не виделись, я скучала, но ждала подходящего момента, чтобы было, чем… — Ты можешь перейти к сути? — раздражение вспыхнуло за секунду и так же быстро отступило, стоило собеседнице виновато сгорбить плечи. — Прости, продолжай. — В Питере нет машины, которая на него зарегистрирована, — отчеканили в ответ. — Да и в области — тоже. Ни камеры её не видели, ни штрафы не приходили. Он уехал и, видимо, сменил номер, потому что телефон тоже не пеленгуется. Я не уверена, что понимаю это слово, но папа сказал… — Не объясняй, я понял, о чём речь, — снова перебил Антон, после чего почти полностью развернулся на Макса, который задумчиво смотрел куда-то в стену. «Так вот, почему я до тебя всё никак дозвониться не мог. Ты, получается, всё же уехал, да? А, говоришь, Эрмитаж… искал бы…». — Некрасиво получилось, согласен. — Это всё? — он обратился к девушке как можно мягче, чтобы не сделать из любезно оказанной услуги допрос с пристрастием. — Нет, если ты собрался на этом перестать со мной говорить, — карие глаза потеряли уверенность. Та сменилась то ли мольбой, то ли грустью. Минуту спустя под его внимательным взглядом Ира сжалась ещё сильнее. — Да, если честно, больше ничего не знаю. Информации оказалось слишком мало, чтобы сформировать хоть какие-то выводы, а всё же сказанное каким-то образом сняло с него пару килограммов непосильной ноши. Мысль, что не отвечали на звонки с нужного номера не только ему, расслабила — на Антона обижались меньше, чем можно было подумать. Облегчение растеклось по венам вместе с градусом, он накрыл ладонью маленькую руку, лежавшую на столе, пытаясь вытащить собеседницу из того, в чём она явно тонула: — Спасибо тебе большое. Ты всё ещё святая для меня. — Святая? — девушка замерла со стаканом у рта и, не отпив, поставила тот обратно. Его кожу огладили большим пальцем и разорвали прикосновение, немного покраснев. — С каких это пор? — С того экзамена на первом курсе. Когда Павел Алексеевич вдруг решил, что нужно меня расспросить. Ты тогда чуть ли не в драку с ним полезла. — Ой, да, было дело! Кстати, когда ты ушёл, мы с ним продолжили ругаться, потому что не только тебе он не захотел ставить «автомат». Не знаю, какая муха его тогда укусила, но, жаль, что ранение оказалось не смертельным. Их взаимный смешок разозлил Максима, который показательно ушёл на улицу курить, да так и не вернулся. Бывшие однокурсники неожиданно для обоих принялись обсуждать студенческие годы, вспомнив несколько подобных курьёзов, затем, заказав ещё по стакану алкоголя, перешли на музыку и кино. Диалог шёл легко, общие вкусы обнаруживались в мелочах — и чем дольше они говорили, тем меньше казалось, что Ира к нему приставала. С Антоном всего лишь хотели общаться. Невинно, местами весело, по-своему беззаботно, словно два давних друга встретились после долгой разлуки, хотя разлука была короткой, а друзьями они и вовсе не считались. Возможно, зря? Бар они покинули вместе, когда метро уже закрылось. Молодой человек, по-джентльменски снова оплативший счёт, не менее по-джентльменски остался ждать с девушкой её такси. Мозг автоматически уже приготовил пару аргументов на случай, если бы его пригласили продолжить вечер, однако, вопреки очередным ожиданиям, та выдала иной заключительный аккорд: — Я на выходных собиралась на роликах покататься, не составишь компанию? — его растерянность и недоверие заметили почти сразу. — Когда я говорю про ролики, то в прямом смысле имею в виду ролики, не смотри на меня так. Или это опять навязчиво? Его позвали не пить или стрелять, не перевозить наркотики, а заниматься чем-то настолько обычным, что парень невольно задумался, случалось ли с ним нечто хоть отдалённо похожее. И застыл, удивившись то ли отрицательному ответу памяти, то ли простоте человека, от которого получил приглашение. Ира производила впечатление до того сильное, играя на контрастах, что ставила его в ступор уже не в первый раз. Слова ответа выходили изо рта по слогам, словно боялись что-то спугнуть, и складывались в непривычно длинное предложение. Сочинительные и подчинительные связи за последний год почти полностью стёрлись из его мышления, а теперь вот почему-то возвращались, как бы подстраиваясь под чужую манеру речи: — Если тебе очень хочется посмотреть, как я падаю, то не вижу причин не покататься. — Чудесненько, — просияла девушка, идеально балансируя между восклицанием «победа!» и равнодушным принятием, будто страшилась отпугнуть тоже. — Ты не сменила номер? Наберу для подробностей ближе к делу? — Антон оставил за собой право передумать на случай, если эта лёгкость в принятии решения пропала бы из него, стоило только второй уехать. — А вот и машина, кстати, — кивок заменил ему указующий жест. — Да, конечно, звони. Пока, видимо? — Видимо. Оба мялись как-то странно у дверей такси, понимая, что они вполне могли видеться в последний раз. От парня не потребовали обещаний или гарантий следующей встречи, а просто поверили на слово. И не позвали к себе, хотя вполне могли, учитывая, сколько спиртного было в них тогда. Всё, на что хватило Ириной потребности пробраться в его личное пространство, уложилось в краткое объятие — шею невесомо обвили маленькие руки, для этого той пришлось привстать на носочки. Он, секунду назад не планировавший её касаться, невольно умилился детскости жеста, на который ответил, а после даже махнул ладонью на прощание. В размеренный, живший по собственному расписанию мир, неожиданно вторглись не с удара ногой, как часто случалось, без резкости, а органично и по-женски мягко. Глупая улыбка оставалась на лице молодого человека на протяжении всей дороги домой и сохранилась даже до встречи с Эдом, который не среагировал на его возвращение, пока Антон не полез общаться первым, облокотившись на дверной косяк: — Привет, а у нас пожрать есть что-нибудь? — брат, мирно размешивавший сахар в чае, уронил ложку и круто развернулся на него с самым изумлённым из своих взглядов. — Что? — Мы два месяца не разговаривали. — Разве? Будто откликаясь на вопрос, в раскрытое окно на кухне ворвался прохладный осенний воздух. — Середина ноября уже, да, — дополнительно подтвердил растерянный хриплый голос. — Я, честно говоря, успел смириться, что эта пытка никогда не закончится, — татуированный молодой человек протянул пальцы к вороту его рубашки, но остановил движение на середине пути и вдруг облегчённо улыбнулся. — Садись, сейчас соображу ужин, а ты пока расскажи, что изменилось сегодня, если это не секрет. «Да ничего не изменилось» встретилось с «Просто спокойнее на душе как-то стало» и, схлопнувшись, переродилось в более искреннюю фразу: — Пока сам не понял, — Антон всё же взялся за чужое запястье и притянул брата ближе, уложив бритую голову себе на грудь. — Ты простишь мне невнимательность? Я не со зла, правда. Не было задачи наказать тебя или выразить какую-то эмоцию, так что теперь очень стыдно, — собственные щёки, как бы соглашаясь, запылали. — Очень. — Маленький, — его прижали плотнее, чуть дрожа, — я не умею тебя в чём-то винить или обижаться. — Может, стоило бы научиться? Поговорили бы раньше. — Дурачьё, а, ты где видел кретина, который бы с ангелами ругался? Религиозная тема лейтмотивом проходила через тот вечер, сначала с Ирой, потом — здесь. Он неожиданно для самого себя коротко поцеловал близкого в висок и, отстранившись, рассмеялся: — Можем к Диме обратиться за консультацией. Благо, имеется профессионал. Или зря мы, что ли, терпели истории из врачебной практики летом? — Точно не зря, — хихикнул второй, смахнул выступившую слезу и направился к холодильнику, — поэтому завтра надо будет прям пристать, только напомни. Так, насколько ты голодный? А то я могу… — Сделай так, как чувствуешь. Сейчас вернусь, — поддавшись порыву, Антон вышел в коридор и отыскал в контактах номер бывшей старосты. На общей волне счастья, царившей в квартире, захотелось дать шанс жизни, проходившей столько времени мимо, хотя бы попробовать в ту окунуться. Трубку подняли не сразу и, видимо, настолько не ожидали звонка, что даже не нашли, что сказать. Пришлось начать с механической вежливости. — Привет, ты добралась? Всё хорошо? — Хорошо, да, спасибо, что поинтересовался, правда по дороге одна история случилась… — затараторила Ира, расслабившись, но была перебита в какой-то очередной уже раз. — Я в деле на выходных. Тебе не сложно будет скинуть сообщением, куда и когда подъехать, а то у меня что-то голова дырявая в последнее время? — Да нас тут в квартире двое таких дырявых, — донесся с кухни смеющийся крик, заставивший его шикнуть на брата. — Всё пришлю, Антош, без проблем, а сейчас доброй ночки, — на том конце сладко зевнули. — Спасибо за вечер. Парень обернулся на светившегося, суетливого Эда, которого в тот вечер почти не презирал, и положил трубку, ничего больше не сказав. Мысли застряли в горле не горьким, а тёплым, благодарным комочком: «Тебе тоже спасибо. Что бы именно ты не сделала сегодня, спасибо».

***

Антон выкинул в лужу окурок и достал новую сигарету. Молодая семья с двумя детьми, которая разгружала из тележки покупки в багажник, посматривала на него с недоверием, не зная, что на той маленькой парковке находились и более злые глаза. Наверное, если бы они просто курили у своего дома, воображаемый парень бы не кипел так зримо, но они ждали у стеклянных дверей маленькую женскую фигурку, убежавшую за продуктами для ужина. На какой-то очередной минуте Макс всё же перешёл в наступление: — Мне не нравится, что вы общаетесь. — Это я уже слышал, — шепнул он, пряча улыбку в затяжке. — Раз, наверное, пятьдесят. Методичность твоего упорства меня поражала ещё в универе. — Не надо отбиваться умными словами, не прокатит, — второй сплюнул на землю, но до асфальта так ничего и не долетело. — Зимой я ещё соглашался, что нужно проводить её до дома, потому что рано темнело. А сейчас у тебя какое объяснение? — Никакого. Хочу и делаю. Уж точно не перед тобой мне оправдываться. Подобные разговоры у них и правда происходили вот уже почти полгода: сначала, когда Антон соглашался на прогулки, потом, когда разрешил вытаскивать себя в кино, на выставки и концерты, но до ругани — агрессивной, категоричной — парни докатились в конце декабря. Тогда волнение за низенькую беззащитную Иру перевесило страх, что та всё же попробует вывести их общение на другой уровень, потому он повадился провожать её до подъезда. Никогда не поднимался в квартиру, из раза в раз удивляясь тому, что его и не приглашали, но с наступлением весны не смог избавиться от привычки и уже автоматически ехал на другой конец города в спальный район, выученный наизусть. С того вечера в баре девушка, видимо, сменила тактику общения с ним, совершенно перестав чего-то ждать, на что-то намекать — сделала из него подружку и всем видом демонстрировала, что подобное её устраивало, разрешая себе лишь одну вольность — объятия при встрече и прощании. А самому ему становилось легче рядом с ней, такой живой и радостной. Вспышки агрессии никуда не делись, как и стрельба, зато теперь перестало казаться, что мир гудел без его участия, где-то в стороне. Так, наверное, и должна была выглядеть упомянутая год назад Серёжей «нормальная жизнь», заставлявшая испытывать гордость, потому что Антон справлялся. Антон, благодаря заботе брата, дружбе с Ирой и собственной силе характера, действительно жил дальше, хоть и не мог вспомнить, почему с этим должны были возникнуть проблемы. Заяц тем временем уставился на него с чем-то новым в расширенных зрачках и оскалился, «суша» зубы. Худое тело прошило странное чувство. Он, обведя как можно незаметнее фигуру друга сигаретой, снова зашептал: — Что это за эмоция? Я её, кажется, видел на ком-то. Может, даже на тебе… — голова услужлива подкинула очень старый их разговор в машине, когда второй сделал то же самое в ответ на его «Мы не друзья». На краю мозга трепетала ещё пара эпизодов, когда чья-то мимика продемонстрировала похожее, но этот неопознанный человек никак не мог пробиться в его память. — Злоба же, да? — Боль, — тихо бросили в ответ и отвернулись к стеклянным дверям, из которых вышла сначала широкая улыбка, а потом и остальная девушка. — Спасибо, что подождал! Бабулечка на кассе решила тысячу мелочью отсчитать, мы там успели состариться, пока… — Ира заверещала в привычной своей манере. У той в каждой секунде бытия происходила какая-нибудь маленькая история, которая в разговорах с ним превращалась в событие мирового масштаба. То, на что сам он бы внимания не обратил, занимало полупустую блондинистую голову до следующего происшествия — и это казалось не глупостью, а какой-то по-своему очаровательной внимательностью. Ему нравилось, что собеседница старалась меньше извиняться за предоставленные неудобства и больше благодарить за его терпение, когда опаздывала на встречи или плохо шутила. Там, где серые глаза Эда уже виновато разбились бы, её карие только сияли ярче. Выслушивая захватывающий сюжет о пожилой женщине и очереди в магазине, которая помогала считать монеты, Антон ненавязчиво взял тяжёлый пакет из слабых женских пальцев и кинул взгляд на Макса. Тот молча шёл с ними до ближайшего светофора, а потом вдруг остановился и поднял раскрытые ладони: — Знаешь, если ты так хочешь, чтобы я заткнулся, я заткнусь. Только разбирайся сам, когда шпрота перестанет строить из себя невинность. «Спасибо» смешалось в нём с протестом: «С чего ты взял, что я не смогу сам справиться с чем-то?» Ревность человека, который потерялся где-то на земном шаре окончательно, которого больше не осталось смысла ждать, так раздражала, что вспышка обиды вырвалась вслух, но совсем не в том виде, в каком могла бы. Они как раз дошли до нужного подъезда, Ира протянула к нему ручки для прощального объятия, но была остановлена фразой, сказанной скорее для воображаемого однокурсника, назло: — На чай не пригласишь? — та в ответ изумлённо захлопала глазами. Заяц выронил сигарету, которая также не долетела до асфальта, а парень решил добить второго окончательно и лукаво улыбнулся. — Или, может, на что-то покрепче, если найдётся? Полгода ненавязчивого приятного общения и радости, что от него ничего не требовали, чтобы вот так, наперекор самому себе, всё сломать. Не для чего, а просто потому, что мог и даже, наверное, неосознанно хотел. Спутница с готовностью придержала ему металлическую дверь, будто боялась, что, стоило отвернуться, он бы сбежал, затем первым впустила в уютную бежево-голубую квартиру на первом этаже. Однокомнатное помещение явно было не арендованное: всюду висели фотографии со студийных съемок, в каждом предмете мебели чувствовался изящный вкус хозяйки. Интерьер выглядел, как ожившая фотография из какого-нибудь модного журнала. Ира идеально гармонировала со своим домом, а вот Антон на контрасте показался себе пакетом мусора, забытым в прихожей. Почему они двое вообще нашли общий язык — до сих пор оставалось загадкой. Переключившись на очередную историю с работы, модель усадила его за стол, налила обоим по порции вина и прямо с бокалом принялась плавно передвигаться по кухне, одновременно создавая ужин, разбирая покупки и болтая. И это снова удивило: там, где Эд бы уже носился юлой, девушка никуда не торопилась, но всё делала в разы быстрее и аккуратнее, походя не столько на хозяйку, столько на фею. — Слушай, а что ты делаешь в следующий вторник? — вклинился парень в возникшую паузу, на него обернулись с очередным удивлённым взглядом. — У меня просто будет день рождения, а брат давно хочет с тобой познакомиться. Вот я и подумал, вдруг можно тебя к нам… Договорить он не успел, потому что был прерван взмахом кисти. Ира вышла в коридор и вернулась с бутылкой текилы, после чего перелила остатки его вина себе в бокал, в растерянной тишине достала стопку, налила в ту прозрачную жидкость и сунула ему в пальцы: — А ну-ка пей, Антош. — Пояснения будут? — Пей, говорю, — она нахмурилась, дождалась, пока Антон прогнётся, и обновила порцию. Он совершенно ничего не понимал, но настолько не ожидал в ответ на простой вопрос возвращения прежнего напора, что, не получив никакого едкого комментария от Макса, который привычно исчез, оставив их наедине, покорился одновременно испуганно и заинтересовано. После третьей стопки девушка наконец снизошла до проговаривания вслух хода своих мыслей. — Ты, видимо, пока меня ждал сегодня на холоде, что-то застудил, иначе не ясно, чего тебя вдруг перемкнуло. А я говорила, что нужно шапочку носить. — Да боже мой, — рассмеялся парень, расслабившись, — не перемкнуло меня, просто мы дружим уже сколько? Полгода? Довольно очевидно было пригласить тебя праздновать. Если не хочешь… — Я так не сказала, — отрезала собеседница, хмурясь ещё больше. — Но, учитывая, как именно мы эти полгода общаемся, последнее, чего я ждала от тебя — это желания наконец подняться. И уж тем более — желания познакомить с братом. Что-то тут нечисто, точно нет температуры? Может, ты бредить уже начал… Маленькая ручка потянулась к его лицу, бережно приподняла волосы, лба невесомо коснулись пухлые губы. Антон вздрогнул и, не успев сдержать порыв, перехватил чужое запястье, не дал девушке отстраниться и вернуться к готовке, та осталась в нескольких сантиметрах от него. Карие радужки скрылись за расширившимися зрачками, слабое дыхание сбилось и смешалось с его собственным, почему-то таким же частым. Если по Ире легко было понять все мысли, бушевавшие в светлой голове, то сам он не знал, чего хотел добиться этим жестом. Словно было в том, к чему они пришли, что-то очевидное и неестественное одновременно. Парень не нуждался в её внимании, но, получая то, невольно наслаждался, чувствуя наконец свою ценность, необходимость для постороннего. Лёгкость её симпатии привлекала ненавязчивостью, детской простотой, мешала отпустить девушку от себя в прямом и переносном смыслах, однако той не хватало, чтобы пойти дальше. А ещё его откровенно напугало внезапное понимание, что за все почти двадцать четыре года жизни он никогда не целовал никого первым, каждый раз ожидая инициативы от партнёра — так происходило и теперь. Они смотрели друг на друга с одинаковым удивлением, непониманием, ища повод свести момент в шутку и не находя, пока вторая не начала медленно приближаться к нему, готовая в любую секунду остановиться. И не встретила сопротивления, когда оставила робкий след сладкой помады на его губах. «Это неправильно, — восстал жаром организм. — Не она. Нам нужна не она!», но он не мог вспомнить, кто был нужен на самом деле, к кому его так тянуло. Человек, которому принадлежало сердце, выпал из сознания, чтобы не причинять лишнюю боль своим отсутствием. Потому Антон углублял и углублял поцелуй, зарываясь пальцами в мягкие женские волосы, пытаясь вытащить неизвестного из недр памяти. Расколотое на части сознание в своём акте протеста выключилось, не выдержав неправильность его действий. Обратно в адекватность молодой человек вернулся уже в коридоре, когда прижимал наполовину обнажённую Иру к стене, от того, что в уши сквозь вату опьянения ворвался крик воображаемого Макса: — Ты не хочешь это делать. Очнись, ну! Приди в себя, пока… Договорить его личный голос разума не смог, потому что был перебит слабым девичьим стоном и волной удовольствия, растекшейся по телу. Он вошёл в неё медленно, растерянно, забыв про контрацепцию и закинув чужую ногу себе на бедро. Не понимая, зачем творил то, что творил, как всё остановить или как нормально продолжить, ведь опыта ни в отказах, ни в таком виде секса не имел никакого. Просто двигался механически и осторожно, пока с него губами собирали испуганные выдохи. Антон боялся всего и сразу: неопытности, страсти, внезапности сцены, внутреннего бунта, но прежде всего — себя самого. Не хотел одновременно и навредить, и отстраниться, сдаться на середине пути, поэтому продолжал со всей возможной плавностью и бережностью, признавая, что было и в этом что-то приятное. Ему позволяли размеренный темп, страх, поцелуи, ему отдавались с готовностью, принимали в тело не как очередного партнёра, а как сокровище, дрожащими руками прижимая ближе. Для Иры он был прежде всего именно мужчиной — не мальчиком или юношей, не купленной игрушкой, даже не парнем, и чувствовал это кожей. Как и то, что она из девушки в его понимании становилась настоящей женщиной. Горячей, желанной и до того податливой, что слабели ноги. Такой власти ему прежде не позволял никто, и это пьянило больше, чем вдруг подействовавшая текила. Наверное, в тот момент он наконец понял всех, кто когда-либо так же проникал в него самого и упивался своим господством над другим человеком. На какой-то очередной минуте партнёрша, оставив на шее нежный укус, всё же соскочила с члена и взяла его за руку, ведя в спальню. Макс исчез, поняв, видимо, что к его адекватности взывать бесполезно, и оставив действовать в одиночку. Молодого человека уложили на постель и оседлали, будто потеряли желание ждать, когда он наконец обретёт уверенность и начнёт ускоряться, достали из темноты презерватив и завершили дело самостоятельно. Всё, на что хватило его инициативности, погребённой под тем же страхом — это впиться губами в женскую грудь при оргазме, вызывая новую волну непривычно высоких стонов. Ира дрожала, извивалась, что бы это не значило, и в итоге отказалась отпускать своего мужчину из кровати в душ — отбросила использованное средство защиты куда-то в темноту, обессиленно рухнула на плечо и уткнулась в него головой, как виноватый котёнок, который просил ласки. В горячую частоту выдохов ворвалась её тихая фраза: — Я так обычно не делаю, если что. Антон понятия не имел, за что именно перед ним таким образом оправдались или извинились, но невольно усмехнулся: «Знаешь, я вообще-то тоже». А та всё притиралась к коже, пока он не обвил её длинными руками, укутывая, как в кокон, и не прижал к сердцу. Беззащитность, что в прошлом нравилась мужчинам в нём самом, каждый раз вызывала прилив желания уберечь, обезопасить, закрыть чужой искренний свет от мира, грязь которого была ему слишком хорошо знакома. Девушку казалось так легко испортить, что ему неконтролируемо хотелось спасти ту от собственной участи. Это чувство было не для неё, а для маленького пятнадцатилетнего Антоши, канувшего в прошлом, погибшего там бесславно и зря. Именно себя — наивного и остро всё воспринимавшего — парень провожал до дома, берёг от тяжестей и слушал со всей возможной внимательностью. Потому что его никто не провожал, не берёг и не слушал. Им пользовались, а потом выкидывали за ненадобностью, и ему на подсознательном уровне нужно было стать лучше, чем те, кто это делал. Однако хорошим человеком он не был — об этом напомнил однокурсник, севший к ним на край матраса, но тот не прогнувший: — Заведи себе щенка, если хочешь о ком-то заботиться, а в дерьмо это лучше не лезь, оно тебе не надо. «Я не знаю, что мне надо, зай», — выдохнул молодой человек мысленно и, закрыв веки, обнял Иру покрепче. Уснуть не получалось то ли от голода, то ли от внутренней бури, бесформенно и бессмысленно бушевавшей в голове. Сознание гудело чем-то неконкретным, будто улей диких пчёл. Через несколько часов потерянный друг снова попробовал пробиться к нему со своей логикой: — Нам бы домой поехать, Малой. Ну, или утром не удивляйся, когда окажется, что вы встречаетесь. Я бы на твоём месте не стал дожидаться разговора, который случится, а то сказать нам этой шпроте откровенно нечего. Не усугубляй, ситуация и так хе…хреновая. Тело поддалось тому раньше, чем сознание уложило в себя суть сказанного — Антон аккуратно соскользнул на пол, прикрыл за собой дверь, собрал раскиданные по коридору и кухне вещи и замер в горле водолазки, когда мысль наконец оформилась в слова. — Макс, я переспал с женщиной, — шепнул он в темноту прихожей, холодея от ужаса и зарываясь руками в волосы. — О, поверь, я в курсе, — мягко улыбнулись в ответ. — Не боись, весь возможный мат я уже высказал за тебя часа эдак три назад, — тот качнул головой в сторону единственной комнаты и вдруг рассмеялся, но не язвительно, как делал иногда, а по-доброму. — Если тебя это избавит от лишних загонов, её, вроде, всё устроило. Ты облажался меньше, чем можно было ожидать. А теперь погнали, такси вызовем в лифте и… Они уже почти открыли себе пусть на свободу, когда женский голос перебил говорившего: — Ранняя пташка, да? — Блять, — еле слышно шелестнул губами горе-любовник и развернулся на пятках, как вор, пойманный с поличным. Ира стояла в полумраке в длинной домашней тунике, скрестив руки на груди, и тоном фразы не выдала ни осуждения, ни разочарования. Его остановили в секунде от побега, но как будто не пытались задержать. Оба парня хором выдали одно и то же оправдание: — Мы покурить собирались. — «Мы»? — Да, мы — Антон Андреевич, — он рылся в кармане куртки, пока не вытащил то, что искал, — и сигаретная пачка. Девушка усмехнулась и прошагала мимо, на кухню, бросив за плечо: — Можешь курить в квартире, если хочешь, мне нравится этот запах. Его просто оставили наедине с собственным стыдом. Конечно, она поняла, что именно должно было произойти, однако почему-то не стала напирать, требовать объяснений, взывать к совести — ушла, разрешив в равной мере как сбежать, так и передумать. Лёгкость, ей свойственная, снова удивила и пристыдила ещё больше. — Ну, чего стоим? — очнулся первым Макс. — Нам нужно вернуться… — К кому? — уставившись потерянно в выпуклые глаза, молодой человек говорил одними губами, зная, что и так будет услышан. — К кому нам нужно вернуться? Я вот не помню. А Эд наверняка спит уже. Второй молча смотрел на его агонию, будто взвешивал все «за» и «против», пока сам он продолжал начатую прошлым вечером битву с собственной памятью. К той никак не мог пробиться какой-то важный человек, причинивший невыносимо много боли. Так много, что был насильно исторгнут из сердца, только бы продолжить жить, не истекая воображаемой кровью. Ему хотелось знать, по кому тосковало сознание, куда рвалось, но не хотелось снова переживать то, от чего любезно вот уже полгода его спасал мозг. Острые черты блеснули знакомой нежностью, которую настоящий Заяц всегда находил ради него, создавал из горячности и страсти, переделывая те в понимание и бережность. Тонкие губы отпустили всего одно слово, в коем борьбы и силы было больше, чем во всём Антоне: — Напомнить? — Не надо, — покачал головой парень, стянул кроссовки и вышел к девушке, обернувшейся на его осторожный кашель с яркой улыбкой. — Кофе найдётся? Мне на работу через три часа. Та лишь кивнула на стол, где уже ждала дымящаяся чашка. В него верили больше, чем, наверное, стоило. Он не был хорошим человеком, но хотя бы пытался стать таким для Иры, которая, казалось, и не нуждалась в его стараниях. Жизнь продолжалась, каждый справлялся, как мог.