Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Эдуард Выграновский не считал себя сильным человеком. Да никаким не считал. Пережив детский дом, закончив кое-как колледж, он не нашёл в душе ничего ценного, что мог бы предложить миру, поэтому предложил тело. У юноши не было никого, кто бы им дорожил, как не было и причины жить. Он существовал. До того механически, бессмысленно, пусто, что однажды невольно подумал: «А зачем?» и взялся за лезвие разобранной бритвы. Инстинкт самосохранения тогда включился слишком рано, не дав порезать кожу хотя бы до мяса — так на месте позорных царапин появились первые татуировки. Там, где остальные видели силу в продолжении жизни, он видел слабость в недоступности смерти. А потом Эдуард Выграновский встретил его. В загородном доме с мерзкими неоновыми лампами и ещё более мерзкими, развращёнными деньгами мужчинами однажды вечером появился высокий кудрявый подросток, в огромных глазах которого нашлось то, чего не имелось у него — цель. Мальчик, а это был именно мальчик, ребёнок, не искал любви, как остальные в их среде, не жаждал «хорошей жизни» как недостижимой мечты, нет. Тот имел за душой человека, ради которого старался и терпел всё, что терпел каждый из них через «не могу», с непривычной лёгкостью. Парень вцепился в чужую мотивацию, как обычно люди цеплялись за религию или общественные скрепы, желая однажды узнать, какой внутренний стержень находился у того внутри, потому был счастлив даже пониманию, что его выделяли среди прочих. Ему улыбались при встрече, с ним общались через глаза и невидимые мелкие жесты — так появился кто-то, кому стало на него не плевать. Потому, когда пришёл опасный, оставлявший после себя кровавый след Граф и утащил с собой худое детское тело, он в голос выл от тоски по тому, кого заранее посчитал покойником. У него отняли свет чужой невинности, без которой мир снова погрузился в бессмысленную темноту. Но ребёнок вернулся будто специально за ним, представился, позволил ему слабость первых отчаянных объятий и дал веру, что его подпустят ещё ближе. То, что для другого было обещанием спасения, для Эда стало обещанием обретения смысла существования. Зима бушевала вовсю, в холодной комнате с зеркалами, раковиной и одной кроватью их жило трое — две девушки и парень, который обматывал ногу лоскутками футболки. В ту ночь ему отрезали несколько сантиметров пятки, а потом больше четырёх часов избивали всем, что попадалось под руку. Прикладывать компрессы к синякам надоело уже давно, а вот потерянный кусок плоти было действительно жаль — оставалось лишь гадать, сколько месяцев будет заживать увечье, пока к тому не прибавятся новые. К этому моменту у него уже имелись полоски порезов на внутренних сторонах бёдер, ожоги от сигар на плечах и от кипятка — на ступнях, только-только покрылся коркой истерзанный кухонными ножницами локоть. Весь Эд представлял из себя одну большую кровоточащую рану, но не вызывал сочувствия ни у коллег, ни, тем более, у владельца. Кристина, расчёсывавшая в углу комья длинных чёрных волос, в ответ на его болезненное шипение, зло цокала языком: — Тебя хотя бы не пускают по кругу десять мудаков. — Пускают, — хмыкнул он, — просто это меньшее из зол. — Давай так: ты спокойно сидишь. Я вот, видимо, спать буду стоя сегодня, — она прервала попытку вернуть себе «товарный» вид, отыскала в дорожной сумке пакетик со шприцами и склянками, затем повернулась на подругу. — Клав, на твою долю сделать? — Если только очень разбавлено, — благодарно улыбнулась с кровати блондинка. Клавдия, самая младшая из них, мирно вязала шапку из чёрных, потрёпанных многократным использованием ниток, которые вчера были шарфом, а ещё пару дней назад — митенками. Они старались не осуждать друг друга за разные способы ухода от реальности, однако и поддерживать нормально не могли — тяжело было всем. Каждый из них справлялся с ужасами, которые происходили за дверями холодного убежища, по-своему: Крис лошадиными дозами принимала «музыку», светленькая вязала, Эд же засыпал, вспоминая полные волнения зелёные глаза Малого. Конечно, только в те ночи, когда им вообще позволяли спать, что случалось очень редко. Их морили голодом, отсутствием сна, били, как боксёрские груши, насиловали по несколько раз на дню, и казалось, что этот ад никогда не закончится даже логичной, пусть мучительной смертью — такое не разрешили бы тоже. — Ты в деле? — обратилась к нему брюнетка, выуживая из пакетика третий шприц. — Вместо обезболивающего. — Нет, спасибо, — молодой человек покачал косметичкой с собственными запасами, за что получил полный непонимания взгляд. — Как ты можешь жить на лёгких? Они ведь эффекта почти не дают, только слабость минут на пятнадцать. Даже бутылка водки была бы действенней. — Милая, отстань от него, — шепнула Клава и распустила только что сделанный ряд. — Во-первых, я смешиваю, коктейль получается вполне добротный. Во-вторых, говорил же — лучше сильно не подсаживаться. Это вряд ли понравится… — Да не придёт за тобой Графский, — перебили его. — Сколько уже прошло? Два месяца? Ждать бессмысленно, никому ты не нужен, — девушка передала на кровать дозу, вернула в руки расчёску, затем договорила уже тише, словно для себя: — Как и все мы. Этот разговор происходил у них раз в пару суток и всегда заканчивался на ноте безысходности. Единственный свет, доступный им тогда, был светом в конце тоннеля или лампой патологоанатома. А всё ж Эд настойчиво гнул свою линию, глупо улыбаясь и покрываясь мурашками от фантомного ощущения соприкосновения своей кожи и чужой: — Меня спасут, я точно знаю, так что умирать нельзя. Спасительное «умирать нельзя» к началу марта стало проклятым, когда он похудел до костей, когда самодельные татуировки перестали прятать гематомы, а кровь почти потеряла свёртываемость. Парень вытаскивал себя из лап желанной смерти не потому, что был сильным, а потому, что верил — сила в лице кудрявого мальчика явится и проникнет в него, как стержень, сделает из пассивного тела настоящего человека, оставалось лишь немного подождать. Или много. Но Малой заранее стоил каждой секунды. Это было больше, чем любовь в привычном, обыденном понимании. Больше, чем религия, поистине доступная лишь отчаявшимся. Вера в другого оставалась непоколебимой, сколько бы игл не загоняли под ногти, как бы сильно не наступали на горло и сколько бы не прижигали интимные места его тела. Стоило признать — та в конце концов окупилась больше, чем могла. Ему дали не просто свободу, а шанс заботиться, обрести в детском лице разом и брата, и друга, и сына, и возлюбленного. Малой ел то, что он готовил, спал с ним на одной кровати и никогда не отказывал в объятиях, через которые Эдуард пытался напитаться чужой жаждой жить. За время, пока они не виделись, сам он потерял свыше двадцати килограммов, тогда как второй приобрёл какую-то новую, ему неизвестную цель, ради которой учился, не жалея себя. Парень нашёл совершенно другого человека и утонул в том окончательно — вот, кто казался ему сильным. Сила наивного, пугливого ребёнка стала его собственной, шедшей извне. Пока личный ангел находился поблизости или ждал дома, Эд не боялся ничего и никого, спокойно отражал резкость Графа, равнодушно вспоминал о прошлом, как о сне, сменившемся волшебной реальностью. Вещества оставались скорее позорной привычкой, чем необходимостью, а потом ему сообщили об отъезде в Петербург. «Передумай» гудело внутри, когда мальчик собирал вещи, наматывая слёзы на кулак, добирался до вокзала, прощался, пусть на время, с привычным укладом жизни — и в итоге вырвалось из груди, но его тогда не услышали. Не поняли, не почувствовали, покинули, забрав с собой и почву из-под ног. Конечно, он ненавидел Арсения за случившееся, однако вслух об этом не сообщал. Потому что ещё больше ненавидел за то, что видел в мужчине частичку своего Маленького. Ребёнок впитал старшего человека, как губка, только вот это происходило незаметно, в часы его отсутствия, потому выглядело для Эда совсем наоборот. Не младший брат копировал хозяина, а хозяин — младшего брата. Подобное злило, терзало, пока оставшийся в Москве виновник главной его трагедии не заговорил первым: — Давай ты уже выскажешься? Бесить начинаешь молчанием. Они находились на кухне: Граф пил кофе и курил, сам он готовил ужин для того, кто больше не вернётся домой из школы, и почти плакал от осознания собственной слабости. Из Петербурга ему перестали звонить — за неделю братья отдалились больше, чем парень опасался, и уже не оставалось сил сдерживать внутренний вой, потому приходилось молчать. Слезинка упала с нижнего века в кастрюлю, Эд зашептал, с хрустом ломаясь под напором нахлынувшей боли: — Это из-за Вас он уехал, — тоска неожиданно перешла в злобу, молодой человек развернулся на пятках и с вызовом уставился во внимательные голубые глаза. — Вы отняли у меня Малого. — Моей инициативы там не было. — Не верю! — половник выпал из рук, глухо ударился об пол, «Вы» невольно сменилось более презрительным «ты». — Ты же прекрасно понимаешь, как близко к сердцу Маленький всё принимает. Ребёнок после экзаменов в депрессии лежал, не ел ничего почти, знаешь же. Я кого просил не трогать его лишний раз? — он приблизился к мужчине, тот резко поднялся на ноги, чтобы выровняться нос к носу. — Нет, тебе всё равно захотелось добить! Как можно быть такой сукой бессердечной? Сжавшийся кулак полетел к точёному лицу и был перехвачен, не достигнув цели: — Успокойся. Вернётся твой Малой через месяц. — С чего бы? — Он шлюха, — швырнули ему холодно, затем поймали новую попытку ударить и, взяв за грудки, оскалились. — Таким нужен хозяин. Два варианта: либо там найдёт, либо сломается и приедет. Они зло дышали в этой непривычной близости, пока Эд не остыл, снова разглядев в другом близкого. Те же особенности мимики, тот же ритм дыхания и мелкие жесты. Ему жадно впились в губы. Ненависть переродилась в более отчаянное чувство. Он, искренне веря, что полюбил Арсения, на деле любил лишь оттенки Антона в другом и знал, что иначе не будет. Если бы пришлось выбирать между прекрасным телом и наивными зелёными глазами, выбор был бы очевиден. Однако Малой не приехал ни через месяц, ни через два, хоть и вышел снова на связь, а затем, в Новый год, представил ему Максима. И как бы сильно не хотелось верить, что ребёнок нашёл родственную душу или просто кого-то хорошего, услышанное когда-то на кухне окрасило образ малознакомого человека в отвратительный, грязный цвет. Граф не ошибся: мальчик нашёл нового хозяина, потому и не вернулся к прежнему. Ему стыдно было признаться близкому в своей слабости, раскрыть возникшие с владельцем отношения. Потому что это в его голове звучало не как «Знаешь, я тут случайно влюбился в человека, которого сначала презирал», а как «Знаешь, я настолько не способен жить без тебя, что нашёл твои черты в другом и полюбил их». Эдуард Выграновский не считал себя сильным и лишь снова ждал, когда внешний стержень окажется рядом. Так он попросил Арсения бросить курить, чтобы тот меньше травил никотином его ангела, который, вернувшись на летние каникулы, почему-то не принял новость об их с владельцем связи и тут же уехал. Его снова не поняли, не почувствовали, покинули, а потом и вовсе пропали со всех радаров. Они снова друг друга потеряли. Эда тогда хватило до конца августа, затем сердце не выдержало. Он вполз в гостиную и сложился у ног работавшего человека, как груда костей, оставшаяся без жизненной силы: — Отпусти меня в Питер хотя бы на пару дней, — ему ответили отрицательным покачиванием головы, затем приблизились, чтобы мягко поцеловать в уголок губ, как бы говоря: «Зачем тебе кто-то, когда есть я?» — Арс, он не отвечает на мои звонки. Я даже не в курсе, жив ли… — Жив твой Малой, — улыбнулся мужчина, видимо, приняв отчаяние за попытку получить ещё немного нежности, которую на парня и так щедро расточали. — Серёга с ним виделся пару дней назад. — И как он? Почему уехал? Когда теперь вернётся? Всё хорошо? Почему мне не отвечают… — Не знаю, — поморщился вдруг тот. — Не спрашивал. Ему не дали повода обвинить внешние обстоятельства в происходящем, осталось винить себя. Пряча навернувшие слёзы в поцелуе, вытягивая из второго чувства, которые больше не доставались от родного ребёнка, он перебирал всё сказанное при личной встрече по звукам и вдохам, но не выявлял причин поступить так с собой. Видимо, Антон нашёл кого-то роднее, расстояние убило их связь или его попросту разлюбили. Бросили либо из равнодушия, либо из-за Макса, которого ненавидеть оказалось легче, чем Арсения. Но разве такое могло случиться? Малой же был его ангелом, а такие не бросают даже грешников, даже отчаявшихся и пустых. Значит, требовалось лишь продержаться, подождать, пока внешний стержень не окажется снова на месте. Ведь, конечно, на следующих каникулах… Студент не вернулся зимой, через полгода. И через год не вернулся тоже. Чем дольше того не было, тем тяжелее становились наркотики в его венах, с каждой дозой которых Эд вкалывал себе мысль, что его не бросили насовсем, и шире становилась дыра в груди, которая перекрывала татуировки. Арсения, казалось, интересовало в нём лишь отсутствие страха, способность повысить голос в ответ, обвинить в чём-то или прямо попросить. Того настолько боялись тронуть все остальные, что, после хотя бы намёка на неповиновение или смелость, мужчина начинал уважать человека, с которым говорил. Однако сила Эдуарда была в Малом, с тем же и уехала — так со временем потихоньку портились их отношения, влечение к нему ослабевало. Даже пародии на брата он постепенно становился не нужен, пока не потерял чужое уважение совсем — не в момент, когда открылась правда, а когда парень опустился до страха, когда ангел закрыл его собой. Как он померк, так другого разглядели и выбрали, видимо, новый бунт взамен старого. Только вот молодой человек снова не мог винить ребёнка, потому что понимал, что сам бы себя не выбрал. Тем летом выяснилось, что он верил в младшего недостаточно и был за это заслуженно наказан: тот, вернувшись спустя три года гробовой, мучительной тишины, сказал ему всего пару предложений. Даже не лично, не глаза в глаза, а по телефону. Ангел снова осветил присутствием мрачную квартиру, но запретил ему появляться, не снизойдя до полноценного разговора. Эд слишком долго собирал себя по кускам не без помощи терпеливого Серёжи и, выплакав глаза досуха, пристыдив себя за каждую отчаянную мысль прошлого, попробовал попасть домой, когда его встретил чужак. Тогда он познакомился с третьей версией Антона, более спокойной, и понял, что по-детски любить его как брата больше не будут, а в остальных ролях парень оказался не нужен, хоть и был согласен стоять в коридоре вместо вешалки, лежать под ногами прикроватным ковриком, только б снова оказаться рядом со своей силой и вернуть вспыхнувшее когда-то желание жить. Он зависел от веществ, да, но ещё сильнее зависел от Малого, потому готов был на всё, чтобы вернуться, только совсем не ради Арсения. Его мальчик вырос и мог позаботиться о себе сам. Для двоих любимых людей на «А», что обрели со временем ещё больше общих черт, он стал лишь пылью. Стал ничем, которым и являлся изначально. Ад зациклился. Дыра в груди и фигурально, и физически разрослась ещё на несколько сантиметров. На покаяние в кафе его в апреле погнал пинками всё тот же Серёжа, уставший выслушивать пьяные истерики — и чудо случилось. Ангел принял грешника, выдал прощение за неверие, ложь, слабость, поделился крупицей собственной силы и даже снизошёл до просьбы о помощи. Им могли распоряжаться, как угодно, хоть и не знали об этом, без уговоров или аргументов — если бы ему сказали: «Иди и делай», он бы пошёл и сделал, как случилось через полтора года с реабилитацией, потому что весь мир был сосредоточен в одном существе. Провести несколько дней в обществе Арсения, который одним присутствием напоминал, каким ничтожеством Эдуард являлся, как потерял по своей вине сразу двоих? Без проблем. Везти в столицу партию наркотиков, которые и погубили их отношения? Конечно, если угодно. Единственное, что молодой человек не смог принять как должное, была потеря Маленького. Он тогда выскочил из фуры на негнущихся ногах и полетел к мужчине с занесённым кулаком, тот поймали, но это на сей раз не привело к поцелую. Да, Эд ещё любил равнодушные теперь голубые глаза, но младшего брата любил сильнее, чем остальных или самого себя. Ненависть полилась из него прямо при свидетелях: — Тебе плевать, сука, на этого ребёнка. На всех нас плевать, только бы шкуру прикрыть. Ты не способен чувствовать, а он ради тебя и на гранату ляжет, потому что слишком хороший для этого гнилого мира, — новую попытку ударить опять перехватили, Арсений оскалился, «суша» зубы. — Я не просил его меня прикрывать. — Но и не остановил, хотя мог. Ты не заслужил такого отношения к себе, чёрствая мразь, пусть хоть кто-то скажет тебе это в лицо. Граф впервые поднял на него руку и бил с такой силой, будто это он был виноват в случившемся. Вероятно, и правда был — тоже ведь не прикрыл и не спас. Эдуард Выграновский не считал себя сильным человеком, а всё ж, сплюнув кровь на асфальт, поднялся и с вызовом посмотрел на соперника: — Можешь меня избивать до самого вечера, я не сдвинусь с этого места ни на шаг. Мы будем ждать Малого здесь, сколько потребуется. — Да не приедет твой Малой. Не вернётся. Его уже повязали, — прошипели в ответ. Второй тур неравной драки прервал Серёжа, полезший в фуру по каким-то своим соображениям и обнаруживший муку вместо нужного порошка. Арсений принял вдруг его позицию и запретил всем уезжать, пока ребёнок не прибудет на финальную точку маршрута, после чего первым сорвался к недостающему члену команды и… обнял. Парень видел, как те двое не хотели друг друга отпускать, как срастались телами, сплетались душами, и наконец осознал, что происходило за год его принудительного отсутствия. В единую цепочку выстроились первые изменения в Антоне, внезапная тяга к учёбе, глубина оставленной мужчиной раны, заставившая уехать, реакция на новость об их отношениях и последующее равнодушие. Он так глубоко всматривался в свою пустоту, так отчаянно винил себя в любых мелочах, когда на деле виноват был в том, что не заметил вовремя чужие чувства и из-за банального эгоизма растоптал попытки добиться Арсения. Их развели не время, не расстояние, не Максим, а его слабость перед чертами родного ребёнка. Эд разрушил всё собственными руками и не понимал, почему, как подобное умудрились простить. Малому правда оказался нужен хозяин, но не абстрактный — один вполне конкретный. И этот сильный мальчик в итоге своего добился, из-за чего вырос в его глазах ещё больше, когда больше, наверное, было уже нельзя. Оттого трагичнее показались и падение близкого с вершины победы до дна изгнания, и отъезд, и обнаруженные в очередной раз мелкие схожести в стиле одежды, пристрастии к сигаретам или вспыльчивости характера, и отчуждение с попытками вычеркнуть мужчину из воспоминаний, и появление Иры в качестве новой «хозяйки». На том же куске жизненного пути, где сам он сломался и окончательно подсел на наркотики, Антон за волосы вытаскивал себя из депрессии, пытаясь жить дальше, а заодно тянул и его, лишь просто пребывая рядом. Полтора года их совместного бытия, каким бы отвращением зелёных глаз те не были полны, стали лучшим периодом бессмысленного существования Эда. И закончились катастрофой, крахом, когда его опять бросили ради кого-то ещё. Он всё понимал, ни в чём не винил, но, оставшись без вырванного из души стержня, переехавшего в другую квартиру, распался на куски окончательно. Теперь не было Арсения, к которому когда-то удалось прибиться, Серёжи, который выслушивал и даже иногда отвечал, но, главное, не было ангела. Парень до слёз стыдился своих жалких попыток удержать другого, случайного поцелуя и откровенной мольбы на коленях, но, если бы что-то сработало, согласился бы повторять это хоть каждый день до самой смерти. Потому что любил Малого всем жалким сердцем, всем истерзанным телом — целиком, любого — страстно, нежно, физически и платонически, дружески и братски. Отдался б во владение по первому намёку на просьбу и почёл бы такое за честь, зная, что тот бы никогда не попросил, зная, что его никогда так не полюбят в ответ. От этого не лечили в клиниках, не производили лекарства, это не перекрывали никакие вещества, с чувствами нужно было просто как-то жить. «Сделай не ради меня, а ради себя». Только вот ради себя он с самого рождения толком ничего не мог, зато ради Антона терпел вещи и похуже, чем реабилитация. Один только шанс, что к нему снова испытают если не привязанность, то уважение, давал стойкость. Ангел в конце концов не поделился с ним мотивацией, а буквально стал ею. Эдуард Выграновский не был сильным человеком. Таким его сделал Антон.