Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Антон стирал костяшки о безжизненную мужскую фигуру из пластизоли уже целый час. К нему сначала пытались подойти тренеры и посетители спортзала, чтобы предложить свои перчатки, а потом, увидев, что со временем сила его ударов не убавилась, смолкли и лишь отшатывались со страхом. Раз в пару минут он убирал футболкой свою кровь с «манекена», выдыхал устало, затем принимался бить снова. Когда пропала возможность часто ездить на полигон и спускать пар там, пришлось найти альтернативу, которая, справедливости ради, вполне спасала. Вспышки агрессии никуда не делись, но срываться на беременную невесту казалось недопустимым, потому парень не жалел рук, пока те не начинали ныть от усталости, а спокойствие не возвращалось. — Найди себе соперника, хватит мучить грушу, — ворчал воображаемый однокурсник у плеча, иногда взглядом показывавший, как скорректировать положение кулака, чтобы удар выходил более эффективным. — Она тебе всё равно сдачи дать не может. — Заткнись, пожалуйста, — прошипел он, не отрываясь от процесса. — Нет, это моя сфера, так что я буду дое…докапываться, пока не прислушаешься. Тренировки должны приносить пользу. — Макс, ты чертовски не вовремя, — рука дрогнула, запястье ослабло и болезненно загудело, сообщая о повреждении. Молодой человек сдался и, прихватив бутылку воды, направился к раздевалке. — Мне через полчаса нужно будет снова войти в режим «хорошего парня». А то сказану ещё будущему тестю что-нибудь резкое. Знакомство с отцом Иры было обязательным условием свадьбы со стороны девушки, потому оба мероприятия они без договорённости откладывали, как могли. Один чёрт знал, чего боялась она, а вот сам он искренне верил, что на него уже собрали досье, и как можно дольше не хотел объясняться перед полицейским. Его прошлое не отличалось образцовостью, лишний раз вспоминать об этом не хотелось тоже. Так шли месяцы, округлялся женский живот, нервы истончались, пока не рвались в спортзале, чтобы срастись обратно уже крепче. После Нового года, когда оттягивать неизбежное стало бессмысленно, он наконец покорился и предложил встретиться на чужой территории. Те полгода прошли в приятной по-своему суете: совмещать работу и курсы по подготовке к появлению ребёнка оказалось не так сложно, книги сменили жанр, голова наполнилась новой информацией. Вся ответственность Антона и привычка постоянно чему-то учиться сосредоточились на родах. Психология беременных, теория первой помощи, советы для будущих родителей отодвинули на дальний план знания об оружии и рукопашном бое, что совершенно не устроило Зайца, который вечерами за парой сигарет ненавязчиво повторял уже слышанное когда-то в их любимом формате лекций. Он удивлял и невесту, и других мамочек трепетным отношением к грядущему событию, а ещё больше удивлял себя собственным спокойствием. Отец из него получился бы не менее качественный, чем жених: когда в Ире начали бушевать гормоны, та стала вести себя слишком эмоционально и периодически невольно пыталась вывести их на конфликт, что моментально пресекалось мягко и бережно. Девушка прыгала между моделями поведения, то канюча, как малое дитя, то переходя на приказной тон, на что парень лишь понимающе улыбался и поддавался чужой слабости. В конце концов у него откуда-то имелся опыт обращения со вспыльчивыми собеседниками. «Каблук и шпрота» — так их окрестил Макс, который оставил попытки уговорить его сбежать подальше и теперь только вздыхал, да давал советы как человек, явно лучше разбиравшийся в других, чем остальной Антон. На появлении ребёнка сошёлся клином весь его мир больше, чем на планируемой свадьбе. К такому нельзя было подготовиться полностью, а всё ж он готовился и тащил за собой девушку, напуганную до слёз. Теперь это помогало не тонуть в мыслях о том, кого так и не удалось вспомнить, теперь это являлось в нём стрежнем и воспитывало из потерянного мальчика настоящего мужчину. Если бы парень любил свою невесту, было бы проще списать какие-то мелкие промахи на человеческий фактор, но он её не любил, потому мог дать лишь ответственность, понимание, заботу вместо настоящих чувств и запретил себе делать осечки, как хорошему пистолету. Не до конца просушив после душа влажные волосы, Антон выскочил на заснеженную улицу, когда однокурсник снова появился и кивнул в сторону неоновой вывески: — Цветы своей женщине возьми, ей будет приятно, — тот не говорил, а скорее звучно скрипел зубами, чем вызвал улыбку. — И давно ты такой романтик, а? — Я повёл тебя на крышу зимой, чтобы поцеловать, и отдал свою куртку, чтобы было не холодно сидеть, — цокнули в ответ. — Ещё вопросы? Они обменялись смешками, букет был послушно куплен и доставлен по нужному адресу. Ира договорилась с ним о встрече у дома отца, но опаздывала, как обычно, а стоять на холоде с мокрой головой оказалось не очень приятно. Вокруг не нашлось ни одного магазина или аптеки, чтобы погреться, зато колокольным звоном обозначила своё присутствие небольшая деревянная церковь, в итоге и выбранная в качестве временного источника тепла. Людей там было немного, все занимались собственными делами, потому не обратили внимание на появление высокого молодого человека с мелкими белыми розочками в руках. Он занял лавочку и принялся наблюдать за прихожанами скорее со скуки, чем из интереса — религия никогда его не привлекала, хоть сердце и щемило от странного понимания, что бог для него существовал в каком-то своём, искажённом виде. Ожидание проходило мирно, пока одна из верующих не приблизилась к изображению неизвестного ему святого, не прислонилась губами к стеклу, затем приложившись лбом. Худое тело дрогнуло, взгляд вцепился в опустившего глаза Макса, который заранее знал, что тому хотели сказать. — Это я уже видел, — шепнул Антон растерянно, пытаясь рваным движением смахнуть с плеча пламенеющий след от давнего поцелуя. Не одного даже, а сразу многих, что на нём оставляли после секса, вместо извинений или на прощание. — Что ты хочешь услышать от меня сейчас? — второй принял боевую стойку, скрестил руки на груди и уставился в ближайшую стену, избегая прямого зрительного контакта то ли зло, то ли виновато. — Собственную логическую цепочку, которую не могу нормально сформулировать, — другой упорно молчал, поджав губы. — Пожалуйста, зай. — Допустим, я верил во что-то своё. Ладан курил, покорностью баловался, прикладывался к тебе, как к иконе. Теперь-то уже какая разница? — Зачем тогда бросил? Если правда относился… — он незаметно обвёл ладонью церковь в поисках нужного слова, а потом сдался, — так. — Малой, не ебу, честно. Нашёл, кого спрашивать. Знал бы — с радостью поделился, — тот подбородком указал в сторону выхода. — Тебе сообщение пришло, видимо, пора двигать обратно. Этот разговор всё равно потерял смысл лет шесть назад. Спорить было бессмысленно: его действительно ждали, только совсем не тот человек, к которому тянуло. Точнее, не один из двух, пусть второй так и оставался в тюрьме памяти. Ира при встрече привычным детским движением протянула ручки для объятий, счастливо улыбнулась букету, затем повела к нужной квартире, попутно рассказывая очередную историю, случившуюся в дороге.

***

Дверь открыл низкий мужчина средних лет с проплешиной на голове и таким большим носом, что грозился проткнуть кого-нибудь насквозь, неаккуратно повернувшись. Антона оглядели с ног до головы глуповатые, почти пустые карие глаза, затем новый знакомый с сомнением покосился на дочь: — И вот эта дубина стоеросовая — твой принц на белом коне? — Ой, бля, — донеслось сбоку, — погнали отсюда нахрен. Посмотрели друг на друга и хватит для первого раза. — Па-а-ап, — девушка густо покраснела и придержала его за локоть так, словно тоже слышала комментарий Максима. — Милый, он просто… — Станислав Владимирович, — парню протянули ладонь. — Советую не сокращать, не то постигнет кара египетская. — Антон. Очень приятно, — приняв жест, он невольно кинул взгляд на воображаемого однокурсника, который громко проматерился, и пожалел о том, что не провёл у боксерской груши лишние пару минут, раньше, чем договорил фразу, — что Ира пошла внешностью в мать, а не в Вас. Та действительно была совершенно не похожа на отца, хотя из всех родственников только мужчина упоминался в разговорах. Больше у его невесты никого близкого не осталось по разным причина. А тем временем звучно щёлкнули сразу две отпавшие челюсти, Стас же расплылся в улыбке, потом рассмеялся и похлопал его по плечу, пригласив в дом движением головы: — Не такой желторотый птенец, каким кажешься, уважаю. Заходи, Антош, гостем будешь. Челюсти вернулись на место, послышались облегчённые выдохи с обеих сторон. Видимо, проверка на чувство юмора прошла успешно, хотя выплеск пассивной агрессии со стороны парня был совершенно искренним. Пока остальные настоящие люди обменивались бытовыми фразами, длинными историями о мелочах и уменьшительно-ласкательными суффиксами, сам он расположился на указанном месте за кухонным столом и никак не мог выгнать из мыслей неслучившийся разговор в церкви с тем, кто ушёл, оставив его в одиночестве справляться с происходящим. Макс, выученный вдоль и поперёк, снова не складывался ни во что логичное, распадался на разрозненные куски, не имевшие ничего общего. Да, тот курил ладан, при этом смешивая в одно и траву, и табак. Да, тот целовал его, как атрибут религии, при этом ревнуя к каждому столбу. Находил нежность, когда требовалось, но учил драться и стрелять. Покорялся ему, но бунтовал против других. Его явно выделяли, только принцип, по которому это делалось, оставался неясным, как и главное, что случилось между ними — расставание. Антон всё силился вспомнить, что тот говорил при последней встрече, что он отвечал, однако слова смазывались в единое цветастое полотно без формы и смысла. Понять не получалось, простить — тоже. На столе появились чай и торт, в центре разместился букет белых розочек. Человек-фразеологизм принялся расспрашивать его о работе, увлечениях, подготовке к родам, пока не повернулся на внезапно всхлипнувшую дочь: — Ириш, что случилось? — Кружка… — она утёрла слезинку, катившуюся по румяной щеке, и сжалась в беспомощный комок, — …у неё ручка не с той стороны. Стас посмотрел на него со смесью ужаса и стыда, будто говорил: «Я не такой её воспитал, клянусь», замер с раскрытым ртом, осознав всю странность беременных, но не смог выдавить ни слова. Оторвавшись от разговора, парень спокойно перевернул чашку так, чтобы ручка оказалась с «правильной» стороны, за что получил полную любви улыбку, и кивнул второму, мол, «нормально, не такое бывало, я на прошлой неделе в три часа ночи брил киви, потому что фрукт был слишком волосатым». Стас поднялся на ноги, подцепил его запястье влажными пальцами и потащил к выходу с кухни: — Пойдём, светлая голова, потолковать нужно, — Антона привели в просторную комнату, похожую на рабочий кабинет, и заперли дверь на ключ. — А теперь мне понадобится вся твоя честность. Тон собеседника с ласкового сменился на строгий так резко, что стало не по себе. Тот смолк, видимо, ожидая прямого ответа, и, не отрывая от него внимательный взгляд, начал рыться в бумагах, пока не достал искомую папку. — Врать не люблю и не умею, — отпустил он с губ осторожно, — только не совсем понимаю, чего именно Вы от меня ждёте. Предмет в чужих руках откровенно пугал очевидностью своего содержимого. Это точно было досье, точно на него, но о чём конкретном его спросят? И какими репликами оправдаться, объяснить, что прошлое осталось в прошлом? Однако разговор пошёл совсем не в то русло, которое предполагалось: — Дочка же для тебя спрашивала про Максима Игоревича Загайского? — «Про кого?» столкнулось с простым осознанием, что Максим в их среде имелся всего один, хоть и фамилией почти не пользовался. Голова опустилась в кивке, сердце сделало мёртвую петлю, вернувшись на место только из-за силы его воли. — Что ты о нём знаешь? О, про Зайца он знал всё и ничего одновременно. Информация была разная, потому слова, проходившие фильтр опасливости, выходили наружу тяжело, со скрипом: — Хороший малый, сообразительный. Но ленивый. Матерится много, книги не очень любит. Плохо, пошло шутит, — он видел в другом, что говорил не то, что требовалось, однако упомянуть ни про оружие, ни про лёгкие наркотики просто не мог в силу объективных причин. — Ириша сказала, вы дружили. — Дружили. Много лет назад. «Где ты, зараза, когда так нужен, а? — парень метался взглядом по помещению, но родные острые черты никак не хотели появляться из воздуха. — Меня тут допрашивают, видимо, спасай». Почти лысый мужчина отошёл к столу, открыл увесистую папку: — Верю, что ты правда дорожил им в своё время, поэтому так потерялся. А ещё верю, что знал об этом человеке далеко не всё. Разреши по-родственному раскрыть тебе глаза, ладно? — тот принялся листать бумаги и зачитывать информацию так, будто вбивал напечатанные буквы в его гроб вместо гвоздей. — Статья 161: ограбление. Статья 162: разбой, 116 — избиение, 119 — угроза убийства или нанесения тяжкого вреда здоровью, хотя зачем нам цифры, правильно? У меня целый послужной список, и, если читать с номерами статей, мы тут до утра. Так вот, поджог, … «Все горит, если с бензином», — откликнулась память громким голосом. В той комнате стояли только двое, тогда как перед зелёными глазами косо улыбалось статичное, словно снимок, лицо потерянного друга, которое распадалось с каждым услышанным словом на мелкие клочки. Зрение сузилось до осколков этой улыбки, дыхание участилось, Антона заколотило. «Не продолжайте. Пожалуйста. Суть я уловил, ни к чему такие подробности». — …подозрение в нескольких убийствах, хранение и сбыт наркотиков, причинение вреда при задержании, подозрение в покушении, действия насильственно характера… — Зачем Вы мне это всё читаете? — вырвалось из парня, когда от ласкового взгляда выпуклых глаз остались одни расширенные зрачки. Образ лучшего, что с ним случалось, рассыпался и оседал невидимой пылью на полу. — Слушай, не перебивай, — отрезал полицейский и снова уткнулся в бумаги. — На чём я остановился? А, нашёл. Хулиганство, вандализм, небрежное хранение огнестрельного оружия, — «Вот это — неправда». Молодой человек дёрнулся, но смолчал, пока второй вдруг не закончил расстреливать его существительными. — Ну, и самая невинная вишенка на торте — взятничество. Целиком почти весь уголовный кодекс начиная с четырнадцати лет. Знаешь, почему вы встретились в учебном заведении, а не на публичной казни? — Нет. Правда не знал. Понятия не имел, зачем описанному преступнику понадобилось высшее образование, зачем тот так внимательно его слушал когда-то, ходил на все занятия, закрыл на «отлично» две сессии… — А знаешь, — на Антона подняли голову, — кто его папаша? — видимо, разглядев гудевшее внутри непонимание, Стас сам ответил на вопрос: — Глава местного наркокартеля, на которого у нас нет совершенно ничего. Этот-то и отмазывал твоего дружка с упорством, достойным лучшего применения. Всё перечисленное резко закончилось, как только Максим Загайский поступил в университет. — Как так? — нечто неосознанное забилось о грудную клетку, он сделал пару шагов вперёд. — Это ты мне объясни. Или, хочешь сказать, тебе ни о чём не рассказывали? Что ж это за дружба такая была? — Я не понимаю, чего Вы пытаетесь добиться от меня, — тупая боль смешалась со вспыхнувшей злобой, кулак был спрятан в карман. Да, ему определённо стоило провести в спортзале больше времени. — Ничего, — улыбнулся мужчина, пожав плечами. — Вижу, что услышанное тебя шокировало. Просто хотел, чтобы ты осознал, какого человека пытался найти. Это плохой человек, Антош, и хорошо, что больше его нет рядом, иначе дочь свою я б тебе не отдал. В мозгу щёлкнула логичная мысль, что не задержалась на языке: — Так Вы знаете, где Макс сейчас? — Да, — две буквы упали в него с глухим стуком, тело вздрогнуло снова, но сдержать порыв начать трясти другого за плечи всё же удалось. — Для этого и хотел встретиться лично. Иришка слишком чувствительная девочка, чтобы передавать такие новости, вот, — ему протянули небольшую фотографию, сделанную со вспышкой. — Совру, если скажу, что мне жаль. Там была кровь. Очень много крови. И тело, лежавшее лицом вниз, распознать которое удалось лишь по красному спортивному костюму, также окрашенному бордовыми пятнами. То, что парень ещё стоял прямо, можно считать чудом господнем, зато внутренняя дрожь вырвалась наружу, пальцы разжались, выронив снимок. Ему уже не требовались объяснения, причины, слова поддержки — лишь мало важная для собеседника деталь: — Когда? — Лето после вашего первого курса, самый конец августа. Получается, больше семи лет назад, дело так и не раскрыли, хотя есть показания одного свидетеля и примерный фоторобот подозреваемого, — ему, толком не различавшему предметы, продемонстрировали черно-белый портрет мужчины с щетиной и хвостиком на затылке. — Смысла спрашивать, знаешь ли этого человека, наверное, нет. Я так понял, Загайский принял дело папаши, но что-то пошло не так — и его убрали конкуренты. Может, ты видел жерт… — второй осёкся и зачем-то исправился более мягким тоном, — …Максима до происшествия? Говорил с ним? Видел. И говорил, только вот именно Ира застала того живым последней, когда попросила его адрес, чтобы спасти. Воспоминания загорелись и обрели наконец логику. Однокурсник, сожитель, друг встретил тогда Антона после экзамена по философии, говорил про бизнес отца, в который не хотел влезать, предлагал начать нормальные отношения, а потом, через два месяца, когда оказался нужен, уже не ответил на звонок, чего прежде не делал. Потому что гнил в морге. А ещё он видел Серёжу, так похожего на убийцу, который неожиданно явился в другой город с оружием наперевес и зашёл его проведать по просьбе Димы. — Машину мы в самом деле не нашли, кстати, — продолжил Стас после паузы, будто не замечал, что фразы толком не слушали. — Номеров, которые на него зарегистрированы, нет в городе. Цепочка всё выстраивалась. Образ резкого, иногда буйного парня, десять минут назад потерявший целостность, схлопнулся обратно. Конечно, Макс разбирался в оружии, курил траву, учил тому, что знал. Почему раньше ему в голову не пришло, что тот имел проблемы с полицией? Хотя теперь больше волновало другое: почему преступник остепенился и собирался все окончательно бросить ради… него? Антон, что, действительно мог предотвратить чужую смерть? Спасти не фигурально, в моральном плане, а буквально? Но почему не стал, раз мог? Что помешало? — Мне пригодилась бы любая мелочь, — звучал где-то вдалеке голос. — Если ты что-то вспомнишь… Причина обнаружилась и надавила на плечи непосильным грузом. «Арсений», — колоколом отзвенело в сердце. Мужчина, так упорно последние полтора года рвавшийся из него, преодолел защиту испуганной психики и выпрямился в полный рост со своими голубыми глазами, изрезанными венами руками, вспыльчивостью, сигаретами, равнодушием и причинённой болью. То, что было зарыто поглубже, выстрелило с оглушительным хлопком, ноги не выдержали, парень рухнул на колени. Он не спас близкого, потому что тем летом умчался к хозяину, который трахал его названого брата, который даже не заметил толком этот приезд, а в итоге вовсе прогнал от себя подальше, чуть не пристрелив. Вот, благодаря кому они с Эдом встретились, как переехали в Петербург. Вот, от чего столько времени успешно удавалось сбегать. — Боже, ну что ж ты так… по такому отбросу… — его плечи невесомо гладили, пока шептали то, что считали, вероятно, успокаивающим. — Я уже близко к убийце, поверь. Точно ближе, чем семь лет назад. Мне не разрешили продолжать расследование официально, но я всё равно копаю и, обещаю, дороюсь до того, кто убил Загайского, а, может, даже до того, кто стоит выше в пищевой цепочке. «Арсений», — повторно проговорил внутренний голос, Антон зарылся руками в волосы. Вся нужная другому информация — имена, телефонные номера, адреса — находилась с полицейским в одной комнате. Он точно знал, по чьему приказу Серёжа действовал, а это значило, что именно возлюбленный косвенно сделал смертельный выстрел. Арсений убил Макса. Мысль билась одновременно в ушах, перед глазами, в груди и желудке, пульсировала на кончиках пальцев, повторяясь по кругу всё громче и громче. Арсений убил Макса. Его Арсений убил его Макса. — Машину не нашли? — вдруг очнулся парень, уставившись во взволнованные карие глаза. — Так Вы сказали? — Так. — Я могу отойти покурить? — он поднялся, рывком отлепив себя от пола. — Конечно. Понимаю, как нелегко узнать такое. Ты извини, что пришлось вывалить всё на тебя разом, но я правда пытался смягчить удар… — Спасибо, — улыбка получилась вымученной, однако вполне искренней. — Мне, пожалуй, правда нужно было это услышать. Дрожащее тело скрылось за дверью, прихватило куртку, рюкзак и вылетело на улицу, попутно вызывая такси. Не требовался точный адрес, чтобы убедиться — там, где не справились служители закона, когда-то подсобила сама жизнь.

***

От угла дома, где его высадили, он буквально бежал, пока сознание срывало внутренний голос: «Они её не найдут, у тебя были другие номера. Теперь я понимаю. Поэтому ты садился за руль пьяным, парковался, где хотел, и не парился. Они — не найдут, — молодой человек выдохся как раз у стройного ряда припаркованных автомобилей, среди которых, чистых, стоял бесформенный сугроб. — А я — да». Транспорт пришлось откапывать руками, благо, на улице почти не было прохожих, смотревших косо. В расстёгнутой куртке, без шапки и перчаток, его длинная фигура не ощущала холода, наоборот, горя изнутри смесью боли, тоски, разочарования и потребности хотя бы сейчас получить ответы полностью, разобраться во всём самостоятельно, а не просто поверить кому-то на слово. Через неизвестное количество минут перед взором предстал кабриолет со спущенными шинами, проржавевшими дисками и одной разбитой фарой. Жизнь потрепала их обоих, но это точно была та самая машина. Антона не бросали. Не уезжали, не меняли номер и, конечно, ответили бы на звонок, если бы могли. Не требовалось видеть труп лично, лицом вверх — мёртвый железный конь его рыцаря и так доказывал, что услышанное — истина, к тому-то он и обратился: — Приятель, пустишь меня? — покрасневшие пальцы вытащили из рюкзака набор отмычек. — На правах старого друга, ладно? Машина не сопротивлялась попыткам в себя проникнуть, казалось, специально не включала сигнализацию, хотя аккумулятор у неё давно уже сел и опасаться было нечего. Багажник встретил его знакомым набором: два вида оружия со всем необходимым для обслуживания, несколько пакетиков сухих листьев разного цвета, канистра бензина и множество мелочей, из-за которых метр пространства превращался во хтоническую бездну. Однако ему хватило минуты, чтобы не найти нужный предмет, закрыть багажник обратно и отойти к уже отпертой водительской двери. — Если не там, то в бардачке, — бубнил парень себе под нос. — Ты же запасливый, у тебя всегда имелась в тачке лишняя… Нашёл! — баночка с ладаном спряталась в кармане куртки, облегчённый выдох от чего-то наконец завершившегося наполнил промёрзший салон. Он вышел на воздух, чтобы опуститься в снег у разбитой фары, чтобы коснуться её рукой. Говорить было не с кем, голова гудела скорее воспоминаниями о фразах, чем настоящими новыми словами, потому шептать Антон начал вслух, будто его могли услышать с того света. — Прости, мне стоило думать о тебе лучше, верить в тебя больше. Ты же мне всё сказал чуть ли не сразу. Не так, конечно, как Стас сегодня, но и про отца, и что проблемным стал ради его внимания, и что куришь не просто сигареты — было такое, теперь помню. Теперь понимаю. Наверное, с твоей точки зрения я правда казался сахарным и выборочно внимательным, а я всего лишь не знал, куда смотреть, — лоб упал прямо на пластиковые осколки, по щеке пробежала обжигающая капля, что скатилась с подбородка на верхнюю одежду. — Прости меня, зай, я должен был тебя спасти. Когда к горлу уже почти подступили настоящие слёзы, под боком громко цокнул человек, появившийся из ниоткуда и облокотившийся на капот: — Малой, признавайся, специально ищешь повод лишний раз себя в чём-то обвинить? — вдох протеста не дошёл до его лёгких, когда второй уже начал спорить. — Брось, ты ведь даже не удивился. Мы оба знали, что я мёртв, ещё с прошлого приезда в Питер. Понадобилось только время, чтобы твоё «почему?» ответило само на себя. — А всё равно больно, — покачал он головой, притираясь к фаре плотнее и стараясь не смотреть на потерянного человека, заранее посчитав это самоубийством. — Не из-за меня, не пизди. Даже фильтровать сейчас не стану. Сердце ёкнуло, парень поднял взгляд на второго, наконец ощутив, как ядовитая лазурная вода плескалась в венах вместо крови, как Арсений по новой наполнял тело коктейлем из невыносимой боли и ещё более невыносимого обожания: — Откуда… Макс встретил его сдавленный скулёж косой улыбкой: — Я у тебя в голове, Малой, потому знаю абсолютно всё. Как, кстати, ощущения? Попробуй только сказать, что тебя не предупреждали. Новость о гибели друга действительно ударила по нему меньше, чем вспыхнувшие воспоминания. Его добили не тем, что перечислили чужие грехи, «открыли глаза», а тем, что освободили человека, которого нельзя было отпускать на волю, который теперь разносил Антона в щепки изнутри. — Отвратительно, — он обнял себя за локти, будто пытался вытащить тело из бывшего хозяина или, наоборот, хозяина — из тела. — Мне казалось, что это всё достаточно глубоко заткнуто, чтобы… — Даже глубже, чем думаешь, — сощурился собеседник. — Так, чтобы любое упоминание… — Почему именно ты? — вырвалось неприлично громко из глотки. Заяц поднял брови в непонимании. — Всё логично, кроме этого. Почему в моей голове ты, а не он? Я скучаю по нему больше. И так было всегда. — Потому что меня ты понимаешь, — тот пожал плечами, будто приходилось озвучивать прописные истины. — Это — единственное, что мы делали на самом деле тот год, когда вместе ели, смотрели фильмы, разговаривали, стреляли и дрались, да трахались — тоже. Мне удалось научить тебя думать, как я, чтобы ты умел делать это за двоих, — к нему присели на корточки, сокращая расстояние, и при всей общей дружелюбности родного лица в выпуклых глазах мигала опасность, схожая с ревностью. — И, давай честно, его видеть чаще ты бы просто не смог — загнулся б от боли похуже, чем сейчас. А ведь воображаемый парень был прав — Максим поселился в его голове так основательно, что сначала стал неотличим от внутреннего голоса, сросся с мозгом, позже перевоплотившись в такую же часть объективной реальности, как и прочие, настоящие люди. Ему всё казалось, что он неосознанно копировал бывшего владельца, тогда как именно однокурсника, тоже отчасти на того похожего, Антон разобрал по деталям и посадил в себя, как растение — в почву. Мозг с гудением пытался соображать, пока остальное тело пробовало вернуть контроль над движениями, чтобы дать ему хотя бы встать, а не сидеть бесформенной, беззащитной перед властью чувств кучей. Осознание того, что конкретно пообещал полицейский, пришло с запозданием: — Думаешь, их найдут? — Похоже, этот Стас близко, судя по… — он кивнул и достал телефон из куртки, Заяц резко поднялся на ноги, порывом побудив его сделать то же. Силы вернулись в мышцы, а второй перешёл на крик. — Серьёзно, блять?! Ты собираешься всё похерить? Сейчас, когда появился шанс жить нормально? Да не существовало для него этого «нормально» ни раньше, в Москве, ни теперь. Лишь вопросом времени было возвращение в прежнее дерьмо из нового. Чувства победили остатки и без того расшатанного разума, аргумент слетел с губ сам: — Это же… — чужое имя застряло в горле, сжав то невидимой рукой. — И что? — перебив, прорычали в уши. Звук встретился с ответным рыком мужчины, хозяйничавшего в разбитой душе. — Издеваешься, да? Сколько хуйни ему сделать, чтобы до тебя дошло? Он же убил меня, Антон. Меня! — Макс ткнул пальцем себе в грудь, громкий голос сорвался. — Ты простишь такое? Что грёбанному Арсению нужно сказать или натворить, кого пристрелить, чтобы ты понял, кого полюбил ещё сто лет назад примерно ни за что? Было какое-то лицемерие в том, что именно этот преступник осуждал мужчину. Одно конкретное слово порезало слух, он поморщился: — Я не люблю его. — А кого тогда? — зацепившись не за то, в парня откровенно плевались отвращением через взгляд, пока оно не сложилось во фразы. — Кого ты любил за всю жизнь, мальчик? Скажи мне. Мать, которую бросил побираться и умирать? Друзей, о которых забыл почти сразу? Брата, которого спихнул на врачей и тоже забросил? — их колотило в одном ритме, как единое тело. — Иру? — палец указал в ту сторону, откуда они приехали. — А она ребёнка твоего носит, если не забыл! Может, меня, не давшего тебе утонуть в тупой тоске по мудаку, который этого не стоит? — злость сменилась в другом разочарованием, так похожим на то, что плескалось в голубых глазах чуть меньше двух лет назад. Заяц болезненно улыбнулся. — Да ты себя не любишь, как его. Настолько, что стал похожим на Арса, чтобы хоть немного стать терпимым для себя же. Это даже не грустно, Малой. Это пиздец. Они смотрели друг на друга, как чужаки, коих больше ничего не связывало. Не расстались, не поссорились, а просто осознали, как страшна была пропасть, их разделявшая. От человека, который взывал к адекватности, до человека, порабощённого чувствами — семь лет и неизвестное число километров. Слишком разные, чтобы принять чужую позицию. Слишком близкие, чтобы сдаться и прекратить полемику. Антон расщепился на двоих парней, однако не мог достучаться до второй своей половины, и только обречённо выдохнул: — Хорошо, что ты предлагаешь? — шедшие мимо люди отшатнулись от молодого мужчины, говорившего с воздухом. — Оставить всё так? Знать, что Арсению грозит опасность, но ничего не сделать? — Ему не нужна твоя помощь, — покачал головой Максим, отступив на пару шагов. — И ты не нужен. Это тоже было правдой. Такой же очевидной, как прочее, озвученное ранее. Ничего нового ему сказать уже не могли. — Я не пытаюсь стать нужным. Мне просто будет спокойнее, если… — он нажал на выбранный контакт, поднёс телефон к уху и улыбнулся не менее вымученно, чем второй, порвав нижнюю губу до крови. — Прости, зай. Иначе, наверное, нельзя. Воображаемый друг покорно исчез, сердце вернулось в нормальный ритм, боль стала ровно в той мере выносимой, чтобы позволить немного подышать перед погружением в прошлое. Трубку подняли с такой задержкой, что уже казалось — не ответят: — Да, красотка, слушаю. — Серёг, привет, — Антон нащупал в кармане баночку с ладаном и сжал ту, пытаясь придать себе сил. — Мне нужно сообщить тебе кое-что важное.