Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Двухэтажный загородный дом почти не изменился с последнего визита молодого человека около девяти лет назад, зато Антон снова поменялся статус. Изначально он был игрушкой, которую подвозили к чёрному входу, потом — приманкой, отвлекавшей внимание, и равным Арсению, приехавшим, чтобы забрать Эда. Сейчас в дверь звонил убийца с пистолетом на правом боку. Ему открыл слуга, с порога сообщивший, что хозяин уехал по делам. Из прихожей пахнуло тяжелым дымом сигары и тонким, до тошноты знакомым запахом секса. Улыбнувшись, он попросил передать «уехавшему», что явился человек от Графа, его попросили подождать, а затем повели в локацию, где Антону прежде не доводилось бывать — в рабочий кабинет. По пути парень разглядывал картины, висевшие вдоль лестницы, дорогую мебель из тёмного дерева, ковры. Всё это походило на интерьер фамильного дома какой-нибудь знатной британской семьи, но уж точно не на пристанище крупного барона. Неоновые лампы не горели, оттого здание воспринималось иначе, чем раньше. Запах семени, лубриканта и пота пропитывал каждый уголок, что казалось непривычным, и он морщился, продолжая идти. Из-за двери в гостиную выглянул незнакомый юноша со светлыми кудрями, который, встретившись с ним глазами, испуганно спрятался обратно. Слуга оставил его наедине с массивным мужчиной, сидевшем за дубовым столом, и удалился. Антона явно не узнали с первого взгляда и, ожидая представления или других слов, терпеливо молчали несколько минут. Затем второй поднялся, оставил почти скуренную сигару на краю пепельницы, приблизился и пристально уставился. Разница в росте была минимальной, расстояние между ними едва превышало полметра, пауза висела неприлично долго. Он стоически выдерживал дискомфорт от ощупывания чужими зрачками, пока бородач не разглядел его по-настоящему. Возможно, впервые за всё время их знакомства. — Малыш? — Привет, Илья. — Думал, ты мёртв уже, — улыбнулись чужие морщинки, хотя остальное лицо на деле не выдало ни грамма эмоций. Благо, в голове теперь сидел Макс, помогавший замечать мелочи. «Рад? — хмыкнул парень мысленно. — Хорошая формулировка. Кристальная. Зря ты её выбрал». — Возьми меня к себе, — прямо выдал парень цель приезда. — С какой стати? Если я правильно помню, ты не самый смышлёный, а ещё трус. Но сосал отлично. По мозгу прокатился рык то ли Зайца, то ли его собственный. Антон прошипел: — Ты помнишь неправильно. Я могу быть полезен, например, в оценке предметов искусства. Две из десяти картин, что висят в коридоре, это не подлинники. Впервые со времён работы в Эрмитаже пригодилось образование. Не на это он рассчитывал, когда поступал. Макар выказал изумление, но тут же спрятал за, как тому казалось, непроницаемой маской. Игрок в покер из бывшего вышел бы посредственный. — Какие? — поймав огонёк в его взгляде, тот хмыкнул. — Допустим, но разве ты не человек Графа, каким представился? — Больше нет, — глухая боль придала сил. — Кстати, из-за этого тоже могу оказаться полезным. — И как же? Ты понимаешь, как Арсений мыслит? Можешь предугадать его действия, реакции? — «Мы говорим о самом непредсказуемом человеке». — Дало ли тебе что-то сотрудничество с ним? Антон молчал: ответить «да» на любой из вопросов значило заведомо солгать, и оба это понимали. «Расстегни две верхние пуговицы рубашки, — вдруг произнёс громкий голос, — но не нервно, а, как умеешь, флиртующе». Придуманный Зайцем план, состоявший из нескольких уровней воздействия на прошлого хозяина, не нравился ему, однако парень обещал хотя бы попробовать за неимением других вариантов, потому покорился. За движениями внимательно следили, молодые люди поймали тяжёлое сглатывание второго, отметив, что тактика работала. Его по-прежнему хотели, несмотря на прошедшие годы и случившиеся изменения в когда-то юном теле. Он больше не был тощим, заматерев и нарастив немного мышц на хрупких костях благодаря тренировкам, кожа приобрела серый оттенок, радужки потухли и из зелёных стали скорее серыми. А всё же для другого бывший пассив почему-то остался привлекательным в нужной мере. Несколько минут спустя ему протянули раскрытую ладонь, но Антон, понимавший, что второй пытался сделать, не двигался и прямой взгляд не опускал, не расслаблялся. Следом Илья, не дождавшийся отклика на жест, молниеносным движением достал пистолет, заставив отзеркалить действие и направить оружие в чужую грудь, автоматически немного меняя угол, как бы положением дула спрашивая, правда ли тот жаждал перестрелки. — Твою мать, прям сын его родной! — рассмеялся мужчина, совпав с самодовольным смехом Максима, убрал огнестрел на место, затем взмахом ладони пригласил опуститься на огромное кресло у стола и обратился к двери. — Барби, принеси выпить! Через долю секунды в кабинет вошёл уже виденный ранее подросток в чёрных чулках и полупрозрачном белье. Молодому человеку стало неловко от чужой наготы, не скрывавшей следы частых побоев, но ещё больше — от того, с каким страхом новая, видимо, игрушка бывшего двигалась, расставляя на столешнице стаканы, молчала и не поднимала глаза. Чем-то они были даже похожи. Не старым статусом, а внешне: светлые волосы мальчика беспорядочно вились, тонкая кожа, украшенная синяками разных цветов, оттенком напоминала его собственную, серые радужки, которые не отрывались от пола, раньше тоже были, наверное, ярче. Сердце защемило жалостью. Когда «Барби» исчез в коридоре, Антон ухмыльнулся: — Что, до сих пор колотишь детей за дырки на чулках? — Знаешь, как говорят? «Чтобы чужие боялись, своих посильнее бей», — пожал плечами Илья, не услышавший в словах осуждения. — Итак, ты хочешь на меня работать, — тот ждал, притронется ли «гость» к выпивке, снова что-то проверяя, и, когда дождался, довольно растянул губы. Его продолжали изучать, как диковинку. Как секс-куклу, которая вдруг начала спокойно разговаривать и пить наравне с настоящим человеком. Второй, казалось, не мог привыкнуть к его поведению и ловил каждое движение, тогда как всё внешнее равнодушие парня держалось исключительно на воображаемом однокурснике, чётко знавшем, что ему требовалось делать и произносить. Макс контролировал каждую мышцу, потому не появлялся физически. — Хочу. — Не ожидал такого поворота, — искусственное удивление не могло скрыть очевидное: Илья ждал. Знал, что он придёт, хотел этого, и теперь почти трещал от переполнявшего самодовольства. Для другого это было победой над конкурентом, кулаком в красивое лицо Арсения. — Что ещё умеешь? Помимо рассматривания картин в моём доме. — Драться, стрелять, вскрывать замки, водить, — перечислял Антон заслуги мёртвого друга, затем поднял стакан, будто произносил тост. — Медленно пьянеть. Пригожусь, не сомневайся. Его одарили согласным кивком, затем почесали рыжую бороду: — Тебе есть, где жить? Появившееся на языке «конечно» остановил однокурсник. Им нужно было следовать плану, дожать мужчину, чтобы не вызывать подозрений. В чужих глазах он вполне мог казаться засланным шпионом, преследовавшим собственные цели. Пусть так и было, посвящать второго в личные мотивы парень не спешил: — Не-а. Найдешь для меня местечко рядом с собой? Макар подавился глотком и растаял окончательно. Старая слабость к нему не угасла, сыграв на руку. Тот моментально позвал слугу и отдал распоряжение подготовить спальню на втором этаже для нового жильца. Его приняли именно так, как они с Максом рассчитали. На «поиски» работы и места обитания у них ушло всего две бутылки коньяка да неделя полемики. Шанс на счастливый исход снова замаячил на горизонте. План был простым. Найти Арсения где-то вне серой квартиры не представлялось возможным в тех кругах, где вертелся Серёжа, а вот бывший-новый хозяин за прошедшие годы статус не поменял. Помимо потенциального разговора с возлюбленным в нейтральной обстановке, ему нужно было доказательство собственной невиновности, которое ни под какими пытками Илья, естественно, не выдал бы — оставалось втереться в доверие и записать на диктофон искренний разговор за каким-нибудь крепким спиртным напитком. Уверенность держалась исключительно на том, что Антон знал, к кому заявился, и мог предугадать чужие решения. Факт, что его приняли толком без собеседования, пустили под крышу ненавистного дома, говорил сам за себя. Теперь требовалось выдержать происходящее до момента, когда случится разговор, и, по возможности, не стать секс-игрушкой снова. Хотя, судя по тому, как на него смотрели, постельная сцена для другого была лишь вопросом времени. Потому время требовалось переиграть тоже.

***

За месяц совместного обитания картина чужой жизни сложилась целиком. Макар, помимо обеспечения части столицы веществами и периодической ругани с конкурентами, доходившей порой до стрельбы или драк, также перекупал краденные предметы искусства и перепродавал на чёрном рынке. Для всех этих задач идеально подошёл нанятый сотрудник, всего через три недели выбивший себе звание «правой руки». Его поведение было неукоснительным, поскольку покорность ценилась везде, но теперь начальник ещё и прислушивался к рекомендациям, поступая так, как они с Максимом считали более выгодным. Потому, наверное, ни на секунду не пожалел о том, что принял Малого к себе. За девять лет мужчина постарел. Не столько даже внешне, сколько в мелочах, будто вдруг осознал, что такое одиночество. Несмотря на широкий круг общения, друзей у того толком не было, собутыльников или не-купленных любовников — тоже. Это стало ясно по поведению Ильи и с ним, и с ребёнком, используемым для секса. Блондин по прозвищу «Барби» свободно передвигался по дому в качестве молчаливой компании своего хозяина, часто ходил в синяках, никуда не уезжал в свободное время, использовался в качестве то посыльного, то официанта, подносившего им алкоголь. Мальчик за всё время «знакомства» ни разу не поднял на него глаза и не заговорил в его присутствии, чётко осознавая своё положение. Антона забавляла разница между тем, как обращались когда-то с ним, и тем, как «волен» в неволе был новенький, а ещё смущала нагота юного, спортивного тела. Он старался не рассматривать чужую «униформу» и не лезть в подобие отношений двух посторонних. Несколько раз молодой человек не вовремя заходил в рабочий кабинет с рекомендациями по закупкам или планами перевозок украденных ценностей и заставал Барби сидящим на коленях папочки. Выцеловывая толстую шею хозяина, тот его не замечал, зато Илья отрывался от процесса, чтобы приглашающе протянуть руку и всегда получал отказ. Он не мог решить, вызывали ли подобные сцены отвращение откровенностью или радость тем, что на его месте находился кто-то другой. Однако также не мог не замечать, что, чем дольше находился в том доме, тем больше очков внимания теряла игрушка, при всех стараниях угодить, уступая ему, не позволявшему до себя даже дотронуться. Модель поведения, которую много лет назад он по неопытности приписал Арсению, стала фетишем работодателя: от него ожидали инициативы. Макару, видимо, хотелось получить его снова не силой, а добровольно, потому тот не нарушал личных границ, лишь изредка недвусмысленно предлагая переночевать в одной постели или, как в кабинете, поучаствовать в сексе втроём. Когда-нибудь ему пришлось бы покориться, но пока что игра в недоступность продолжалась. После очередной вылазки, закончившейся делёжкой территории и перестрелкой, пуля поцарапала его левое плечо. В машине попытки Ильи проявить участие и коснуться хотя бы раны не увенчались успехом. Антон перевязал пострадавший участок куском рубашки, отмахнувшись от отношения, в искренность которого, естественно, не верил, а по возвращении в особняк так и вовсе заперся в своей комнате. Тишина казалась самым действенным лекарством, проверенным временем, однако через час была нарушена стуком в закрытую дверь. Перебирая все знакомые слова от просящих оставить в покое до матерных, он повернул ключ и вместо массивного мужчины увидел огромные оленьи глаза ребёнка, которого не принимал за полноценного человека то ли в силу разницы в возрасте, то ли из-за статуса. Пришедший обнимал коробочку с красным крестом. На него долго смотрели, вероятно, ожидая логичный вопрос, затем медленно выдохнули и впервые начали говорить, будто раньше это мешало сделать присутствие третьего: — Папочка сказал, Вы ранены, разрешите помочь? — Антон не ответил, не поняв толком суть предложения. Второй не выдержал зрительный контакт, опустил голову и решился на ещё одну фразу: — Обработать хотя бы, чтобы воспаления не было. Пожалуйста. — Илья прислал? — Нет, сам пришёл, извините. Хмыкнув такой смелости, он пропустил Барби в комнату, кинул из шкафа футболку с немой просьбой прикрыть наготу, пододвинул стул и сел на кровать. Мальчик поставил на предложенное место аптечку, а сам опустился на колени, оделся и принялся аккуратно снимать самодельную перевязку, от которой рука успела приобрести голубоватый оттенок. Ему хотелось не столько поболтать, сколько развеять странную неловкость. Тема нашлась самостоятельно, когда взгляд опустился на скрытые тканью желтые синяки: — Тебя всё ещё бьют? — Гораздо меньше с тех пор, как Вы появились, — объемные губы благодарно улыбнулись и тут же поджались, словно их обладатель укорил себя за эмоцию, на которую не получал разрешение. На перебарывание робости у Барби ушло время. Антон видел в том вопрос, потому терпеливо молчал. — А это правда, что Вы тоже были, как… я? Простите, если… — Нет, — перебил он. Второй заметно сник, не дослушав, — меня использовали только для секса и эскорта, дальше спальни у чёрного входа и гостиной я этот дом не видел. У тебя больше свободы. И прекрати извиняться. Ничего плохого ты не делаешь. Ему кивнули, покраснев, и принялись бережно обрабатывать глубокую царапину, а через пару минут снова подали голос в попытке поддержать пустой разговор: — Меня зовут Даня. — Никому об этом не рассказывай, — ребёнок поднял на него удивлённые глаза. — Чем меньше про тебя знают, тем меньше вреда смогут причинить, когда вернёшься к нормальной жизни. Закончив обработку, Даня сжался в беспомощный комок, перебарывая то ли страх, то ли смущение от необходимости тревожить его звуками своей речи: — Рану бы зашить, чтобы быстрее зажила, — в нём разглядели невысказанный протест и, сгорбившись ещё больше, перешли на полушёпот. — Пожалуйста. Я умею, правда, моя мама до появления сестры была хирургом. Данный ранее совет явно приняли к сведению, а всё равно зачем-то доверялись, будто чувствовали его теперь ближе и понимали лучше, чем десять минут назад. Такая непривычная откровенность постороннего, прежде опасавшегося даже смотреть в глаза, умилила. Тот получил согласие. Антон, давно привыкший к неприятным ощущениям, отказался от обезболивающего. Юный врач-самоучка действовал быстро, профессионально, не так кустарно, как смогли бы он или Серёжа. Завязав последний узелок, мальчик поднялся на ноги, снова обнял аптечку и опустил голову: — Могу вернуть футболку завтра, когда постираю? Казалось, Барби осознавал низость собственного положения и чувствовал себя грязным в сравнении со вторым «хозяином», которым молодой мужчина на деле не являлся. Поэтому заслужил снисходительную улыбку. Тому удалось обрести в его глазах человеческие черты — не важно, сработало ли имя, факты из биографии или непрошенная доброта, что логично потянула за собой встречную доброту: — Оставь себе, если хочешь. Не последняя. — Как скажете. Спокойного Вам сна. — Дань, — покрасневший до кончиков ушей мальчик поспешно двинулся к двери, но остановился, когда был окликнут, — спасибо за помощь. — Обращайтесь, если понадоблюсь, мне в радость, — бросил тот и скрылся за дверью. В углу комнаты сгустился из воздуха Макс, чтобы осуждающе покачать головой: — Ребёнок на тебя запал, так что будь осторожнее в поведении. Антон только отмахнулся от чужой ревности, с которой давно смирился. В загородном доме уже имелся человек, добивавшийся его внимания. Статистически невозможным казалось появление ещё одного, хотя на обоих ему было абсолютно плевать. Прошёл уже месяц, а они с Зайцем до сих пор не приблизились к Арсению ни на шаг.

***

Его отсутствие заметили почти сразу. Балконная дверь дома, снятого на другом конце города, открылась, выпустив гул голосов и музыки на улицу, застучали шаги. — Ты дезертировал слишком рано, так что мне придётся попросить тебя вернуться, — усмехнулся Илья. Ему тяжко было поддерживать веселье людей, которые в любой момент могли достать оружие и устроить бойню. На Антона странно смотрели, как бы прикидывая, в какой роли его притащили на день рождения босса, хотя, благо, прямо спросить или пристать побаивались. Шумные мероприятия никогда не приносили особого удовольствия, а играть ещё и радость не представлялось возможным — на лице без того находилось слишком много масок. Тот вечер омрачало также немое ожидание его податливости, видимо, в качестве подарка, который парень не потрудился выбрать. Оба понимали, как празднеству следовало закончиться, потому, как бы сильно не было желание уехать спать или чистить пистолет, он оттягивал неизбежное по мере сил, пока на очередном часу не сдался, уйдя курить. Хотелось побыть одному, чего сделать, само собой, не дали. Морозный воздух конца декабря неприятно щипал кожу, лишь частично скрытую под чёрной водолазкой. Он взял паузу, чтобы сделать пару затяжек, после чего наконец ответил, брезгливо морщась: — Не хочу там быть. И мы оба понимаем, что не должен. Нет необходимости. Подобное в его обязанности не входило, а притворяться, что они с Макаром дружили, было бы неестественно. Между ними сохранялись пока что деловые отношения, несмотря на потуги начальника пробиться через выставленный барьер. С ним пытались болтать о жизни, пить по вечерам наедине, иногда оставляли в комнате недешёвые букеты, но молодому мужчине, нуждавшемуся лишь в одном конкретном разговоре, было плевать на чужие слова и жесты внимания. Антон точно знал истинную суть человека, который имитировал заинтересованность в нём как в личности, потому не обманывался. Люди не менялись. По крайней мере — не в лучшую сторону. Это он понял по себе. Макс в эту схему не укладывался, как и во многие другие, потому казался донельзя идеализированным образом лучшего, что подкидывала жизнь, и упущенного зря. Или, пожалуй, не зря, пока где-то в том же городе существовал Арсений, до которого по-прежнему было, как до луны. Нежелательный собеседник, ёжившийся от холода, молчал, встав к нему ближе, чем обычно, и дышал в щёку, чем вынудил в итоге повернуть голову — понять, чего от него хотели. Стоило им встретиться взглядами, как на лицо Антона легла мясистая рука — жест почти нежный, романтичный… был бы с кем-то другим. Потому сейчас весь организм восстал и пришлось напрячься, чтобы не отшатнуться слишком резко: — Не надо. Толстые пальцы тут же покинули кожу, Илья немного отстранился и посмотрел на огонёк его тлеющей сигареты, после чего перевёл взгляд на тёмный горизонт. До рассвета ещё оставалась пара часов. Молчание, нарушаемое лишь треском табака, висело, пока второй не сформулировал мысль: — Я дал тебе работу, статус, — слова выходили медленно, будто насильно, — деньги, крышу над головой, относительную безопасность… Что ещё тебе нужно? — Нужно для чего? — Ты меня понял, не прикидывайся. Просто… Мне начинает казаться, что я был выбран по какому-то другому принципу, что у тебя… — Срочно сделай что-нибудь. Он начинает понимать, что не сдался нам, — закричал Макс в самое ухо так резко, что заставил его дёрнуться вбок и, не прикрывая веки, оставить короткий поцелуй на жирных из-за еды губах босса, повернувшегося на движение. Опасную реплику удалось оборвать на середине. — Не время и не место, — спокойно прокомментировал Антон, не выдав ни страх быть раскрытым, ни отвращение, бушевавшее внутри. — Тогда давай уедем? — Илья улыбался до того омерзительно счастливо, что стало дурно. — Прямо сейчас, хочешь? О, хотел непередаваемо сильно. Однако это было не предложение освободить от давящих обстоятельств, а прямой намёк на более интимное развитие событий. Заяц взял под контроль голосовые связки, чтобы не позволить его голосу дрогнуть: — Это же твоя вечеринка. Невежливо будет сбежать. — Не первая и не последняя, а ты… — второй предпринял новую попытку прислониться к его боку, но был остановлен ответом. — Иди внутрь, — сплюнул он, отпустив окурок в свободный полет через темноту ночи, и достал ещё одну сигарету. — Я следом. Ему кивнули и, покорившись, пошли обратно к стеклянной двери, проведя напоследок ладонью по плечу: — Знаешь, малыш, ты слишком много куришь. «Благодаря тому, что мои руки почти всегда заняты, ты ещё не получил по морде. Радуйся, придурок». Наверное, нельзя было ненавидеть этого человека сильнее, чем делал парень. Контраст прошлого отношения и настоящего казался таким разительным, что любой другой бы порадовался, тогда как Антон слишком хорошо помнил всё мерзкое, что с ним вытворяли, и не мог отпустить воспоминания. Потому не верил этим нежности и уважению ни на грамм. Он уже знал, как мужчина мог себя вести, чувствуя безнаказанность власти, поэтому всё его естество поднимало кровавый бунт от одной только мысли, что рано или поздно ему пришлось бы лечь под босса, чтобы не раскрыть истинные намерения. Лучше, конечно, поздно, но факт всё равно оставался фактом, как любил повторять Заяц. Ему не будет пощады, если Макар поймёт, что «правая рука» не отреклась от прошлого хозяина, что искала того на любых мероприятиях и готовилась «переобуться» при первой возможности. Никто не любил чувствовать себя средством — в особенности тот, кто, вроде как, был влюблён или, как минимум, считал себя таковым. Умирать раньше объяснений с Арсением не хотелось, приходилось продолжать вести игру. — Лучше бы этой мрази вообще не было, — прорычал единственный верный друг, плод соития его воображения и поломанной психики, опираясь локтями на металлическую ограду балкона совсем рядом. Они бы притёрлись плечами, если бы могли ощущать друг друга. В громком голосе смешалось столько злобы, тоски и понимания, что Антон улыбнулся, поблагодарив за участие, но категорично покачал головой: — Нет, зай. Без него нельзя. И действительно — Илья ведь стал ступенью на долгом пути парня домой. Что сейчас, что в прошлом. Если подумать, именно благодаря другому господь в своём искажённом земном воплощении проник в его жизнь. Страшно было представить, сколько раз всё могло пойти по иному сценарию: его могли не перекупить у изначального хозяина или замучить в первый же месяц и похоронить в лесу за домом, могли не отдать без торга в дорогие теперь руки или не отпустить, когда он незамысловатым способом отвлекал на себя внимание много лет назад. А уж сколько раз ему угрожали оружием — даже считать не хотелось. Тем не менее каждый чужой шаг, каждое принятое решение привели его туда, где он и должен был оказаться — к Арсению. Более того, если бы не запуганность, не покромсанная психика, Антон бы не обрёл в лице отстраненного мужчины личного бога. И тогда бы точно не спас Эда, не встретил Зайца или покончил бы с собой в Петербурге, потеряв не родившегося сына, которого, кстати, вообще могло не быть. Именно Илья довел его до состояния, в котором Граф не показался чудовищем, а жизнь следом добила окончательно. Именно Илья невольно, не без помощи остальных, сделал мальчика тем, кто продолжал бороться за место рядом с возлюбленным — за это стоило отдать должное. — И вот мы здесь, — закончил неозвученную мысль Максим, потому что и так знал все его мысли, потом развёл в стороны руки, как бы имея в виду не конкретный момент, а всю сложившуюся ситуацию. — Да, — Антон снова кинул бычок вниз, в темноту, после чего направился к выходу с балкона, — и у нас есть цель. Не все могут похвастаться подобным. Пойдём, я без твоих мерзких шуток там долго не протяну. Часть его сознания несогласно проматерилась в ответ, а всё ж пошла следом, оправдывая старую характеристику «покорный». Вечер в честь именинника, на котором, конечно, не было Арсения, продолжался.

***

На рассвете, после девяти утра, исполнительный работник потащил Макара, напившегося до полубессознательного состояния, к автомобилю. Гости, также вусмерть пьяные, с пистолетами наперевес, попробовали полезть в драку, чтобы отбить виновника торжества и продолжить вечеринку в казино, но Антон уложил тех парой слабых ударов. Торопился уехать в спокойствие и до того был эмоционально вымотан, что по неосторожности стёр кожу на ранее потрескавшихся от холода костяшках. Кое-как донёс тяжёлого Илью от парковки до спальни, скинул с плеч на постель. Тот, вдруг очнувшись, схватил его за горло водолазки и потянул на себя. Затрещала ткань, скрипнула дверь сзади. От падения на нетрезвое тело спасли крепкие руки, удержавшие за рёбра, однако не горячие, как у Макса, а прохладные. Обнажённый, если не считать тонкой полоски белья, Барби занял место молодого человека и, не произнеся ни слова, принялся отрабатывать свое содержание. Он поспешно ретировался и, развалившись на диване в гостиной, пытался заставить себя пойти спать. Только вот никак не мог выключить слух: высокие мальчишечьи стоны разносились по всему дому. Из головы не шла мысль, что игрушка фактически спасла его от неизбежного. Звуки стихли в течение десяти минут, а ещё через пару, после робкого стука, в помещение просочился ребёнок в знакомой футболке, но с голыми ногами, и с подносом, на котором был всего один стакан, наполненный прозрачной жидкостью. — Сомневаюсь, что, протрезвев, папочка вспомнит, с кем именно переспал, — задумчиво проговорил Даня, остановившись на расстоянии метра так, словно опасался его недовольства. — Если вдруг захотите соврать, я не сдам, — затем выставил ношу поближе, все ещё оставаясь на дистанции замаха кулака. — Джин будете? От Вас совсем не пахнет алкоголем. Антон не понимал, зачем второй делал то, что делал, и почему это не выглядело, как попытка выслужиться перед старшим. Спрашивать, тем не менее, не стал — приподнялся, чтобы взять напиток, краем глаза заметив, как «официант» дёрнулся, насилу заставив себя не отшатнуться. Несмотря на внешнее спокойствие и ровную речь его продолжали бояться, будто тоже ждали подвоха. Со стороны они выглядели, как два зверя, опасливо принюхивавшихся друг к другу. Серые глаза опустились на костяшки с запекшейся кровавой корочкой, следом умоляюще поднялись на лицо и получили разрешение позаботиться от улыбнувшегося края рта. Пока Илье, жаждавшему поиметь его плоть, не позволялось лишний раз коснуться, ребёнок умудрялся проходить сквозь выставленный барьер, тот не нарушая. Он не испытывал к Дане ни отвращения, ни симпатии. Второй не пытался ни разозлить, ни очаровать. В своей обоюдной отстранённости они встретились посередине, потому общались свободнее, чем могли бы. В тишине Антон рассматривал чужие накаченные ноги и испытывал неловкость от того, что подобное не замечали, видимо, привыкнув к косым взглядам. Только вот страсти, характерной для других, в нём не было, так что не озвученная сейчас ревность Зайца показалась пустой и бессмысленной. Дискомфорт постепенно сменился непониманием, губы выпустили вопрос: — У тебя есть здесь одежда? — Нормальная? Нет, но она мне и не нужна. Его заставило дёрнуться то ли смирение ребёнка перед таким положением вещей, то ли воспоминание о прежней скупости Ильи. Жизнь малознакомого человека начала обретать ясность. — А в чём же ты ходишь, когда мы уезжаем? — В «форме», — пожал плечами второй, затем слабо улыбнулся, коснувшись вещи, в которой сидел у его коленей, стирая кровь ватным диском, — хотя теперь, в основном, в ней, — будто не решаясь сменить тему, тот замер на секунду, медленно выдохнул и поднял глаза. — Можно задать личный вопрос? — получив неуверенный кивок, смутился и следом выдал: — Как Вы стали… таким? — Каким «таким»? Из угла гостиной послышалось рычание однокурсника. — Сильным, смелым, — с каждым прилагательным щёки юноши краснели всё больше, пока не засветились, как запрещающий сигнал светофора, — свободным. — Я пережил очень много разного дерьма, — хмыкнул он, — большую часть которого заварил сам. Макс, стоявший у стены и наблюдавший за ними с нескрываемой враждебностью, тихо посмеялся, но спорить не стал. Закончивший обработку его рук Даня выпрямился, почему-то виновато улыбнулся и исчез, ничего не сказав. Шёл двенадцатый час дня, парень устал убеждать гудевшую от усталости голову в том, что не помешало бы всё же поспать. В конце концов Илья до вечера вряд ли придёт в себя, у него появилось время заткнуть скулившую после разговора с ребёнком совесть. Антона не касалось чужое существование, а всё же хотелось сделать для другого хоть что-то посильное. Он видел в том юного себя, которому никто не намеревался помогать до появления Арсения, потому отправился в магазин. Вернувшись с пакетами, молодой мужчина постучал в гостевую спальню, занятую игрушкой начальника, и, войдя, скинул покупки на аккуратно застеленную кровать. Второй не спешил говорить, лишь переводил растерянный взгляд с него на вещи и обратно. — Тут разная домашняя одежда, джинсы нескольких размеров, потому что я не знал твой, пара толстовок, обувь и зимняя куртка, чтобы ты мог хотя бы гулять вокруг дома, — закончив отчёт, он скрестил руки на груди, даже не пытаясь скрыть гордость за сделанное. — Солнце, знаешь ли, полезно для растущего организма. — Говоришь, как старикашка, — рассмеялся громкий голос у плеча. А вот Барби не разделил их радость, смотря на него со смесью страха и восхищения, а потом покачал головой. — У меня нет денег, чтобы вернуть Вам… — Знаю, — пресёк попытку Антон, — деньги мне от тебя не нужны. — А что нужно тогда? Все трое поняли суть вопроса: ребёнок опасался, что он так пытался оплатить услуги, прежде не входившие в чужие обязанности. Такое мнение оскорбило, однако наружу вышла только успокаивающая улыбка: — Ничего. Просто жест доброй воли. Считай, мне больно думать, что ты целыми днями полуголый шатаешься по дому без возможности даже воздухом подышать. Антон только в тот момент осознал, что, наравне с собой, видел в другом нерождённого сына, хотя внешне они имели бы мало общего. Нерастраченное желание о ком-то позаботиться ударилось о грудную клетку, он подумал, что отчасти понимал теперь похожее поведение Арсения, который в своё время не вписался в привычную парадигму со своими странными попытками его опекать. Даня опустился на матрас, закрыл лицо руками и перешёл на шёпот: — Спасибо Вам за доброту, Вы правда были не обязаны… Второго откровенно трясло, как при панической атаке, потом выступили слёзы. Молодой мужчина испугался, что сделал что-то не так, поэтому присел на корточки у чужих ног в попытке объясниться: — У меня просто есть возможность, которой нет у тебя. И я достаточно хорошо понимаю, как тяжело может быть то, чем оба мы занимались в разное время. Не жди от Ильи щедрости — обещаю, не дождёшься. Так что, чем быстрее ты выберешься отсюда, тем больше шанс на нормальную жизнь. — Как Ваша? — всхлипнул мальчик. Макс опустился рядом, но тоже, видимо, не знал, чем помочь. — Нет, моя от нормальности далека. Но я сам её выбрал, а тебе подобное не советую, — второй всё плакал, растирая по лицу влагу и давая понять, что его действия воспринимались, как милосердие всемогущего хозяина, а не банальная дружеская услуга. В нём будто видели лишь странного бандита, стоявшего выше в пищевой цепочке, но не такого же обычного человека. И это почему-то задело, вызвав желание хотя бы в неформальной обстановке побыть прежним, хорошим, собой с тем, кому было не менее одиноко в доме, полном людей, чем ему. — Давай на «ты»? Разница между нами не такая большая, как кажется. — Неправда, — казалось, Даня понял формулировку не так, как предполагалось изначально, и расстроился ещё сильнее. Вздохнув, парень сдался самому себе раньше, чем воображаемый человек у плеча успел остановить: — Антон, — на него подняли остекленевшие глаза, пришлось сказать фразу целиком. — Меня зовут Антон. Теперь ведь честно, да? От прежнего страха в мальчике не осталось следа: тот перестал плакать и разглядывал его будто заново с чистым, даже по-своему нежным восхищением. Затем несмело качнул головой, соглашаясь, пусть так и не ответил. Он ушёл к проснувшемуся, судя по оживившемуся персоналу, Илье с приятным чувством, что хотя бы попытался облегчить кому-то жизнь, раз свою — не мог. Мужчина встретил подчинённого поднятым, будто для тоста, стаканом воды и странным выражением лица, как бы спрашивая: «У нас ведь всё было? Мне это не приснилось по пьяни?» То была не первая ложь с его стороны, ставшая логичным выводом для всего остального притворства и одобренная лично Даней: он кивнул и нахмурился, выказывая деланное недовольство тем, как прошла постельная сцена, которой на деле не было. Второй виновато опустил глаза, потеряв часть самодовольства. В ближайшее время снова его тронуть не посмеют, чтобы не отпугнуть ещё больше — этим счастьем Антон оказался всецело обязан юному мальчику, буквально полчаса назад боявшемуся того, что он мог попросить взамен за несколько пакетов одежды. Тогда как ему не помешало бы придумать что-нибудь ещё в качестве проявления благодарности. И план, как вывести наконец Макара на нужный разговор, не сдав позиции в игре в недоступность, которую в чужом понимании уже проиграл.