Во имя твоё. Часть 2: Бог-сын

Антон сидел за рулём своей машины и по навигатору вёз их на встречу, о которой ничего не знал, потому что не захотел. За несколько метров до нужного заброшенного здания в самом центре подмосковного «ничего» из поворота, на секунду потеряв управление из-за снега и опасно вильнув бампером, вылетела вишнёвая иномарка неизвестной модели — не той, что он помнил. А всё же под рёбрами оглушительно завыло сердце: парень нутром почувствовал, кем был водитель, не притормозивший для манёвра, и что цвет тот выбрал не просто так. Нога ударила по педали тормоза, чтобы дать мозгу время пережить всплеск эмоций и не отключиться от перегрузки. Арсений на бешеной скорости удалялся, пока не скрылся из виду. Боль в грудной клетке, вспыхивавшая и угасавшая каждые пять секунд, оказалась попытками внутреннего Максима откачать его замершее тело. Совладав с собой только через пару минут, он переключил передачу, намереваясь догнать, остановить, даже если для это потребовалась бы авария, хотя бы просто увидеться, но сделать это не дал ворвавшийся в поле слуха довольный голос: — Разминулись, отлично. Всё, как я планировал, — Илья похлопал его по плечу, тоже пытаясь вывести из транса. — Поворачивай, чего встал? Нам работать надо. Так близко. Они были так близко, а возможность снова выскользнула из рук. Его трясло, пока пальцы, контролируемые Зайцем, послушно крутили руль, поднимали ручник, открывали дверцу. Их с Арсением отделила друг от друга всего одна выпитая перед выездом чашка кофе или лишнее мгновение прогревания машины, или время, затраченное на вбивание координат в поисковую строку. Он упустил цель, которую так долго искал, потому не мог перестать мысленно выть, злясь на всё и сразу. За три месяца работы на ненавистного мужчину ему впервые удалось поймать хотя бы след бывшего — и это ни черта не дало, кроме новой порции отчаяния. Начальник повёл его к четырёхэтажной постройке из голого кирпича, попутно что-то рассказывая и не замечая, что слова не находили ответа. Антон механически перешагивал через взявшиеся откуда-то мёртвые тела, идя к незнакомому человеку, окружённому «шестёрками» Макара. Кто-то из находившихся в их подчинении принялся докладывать: — Граф и, видимо, ещё несколько профессионалов, которых мы не смогли распознать среди других трупов, перестреляли всех наших. Оставили только вот этого, — безымянный кивнул на неизвестного, стоявшего с опущенной головой. — Сам он скрылся за пару минут до Вашего появления, может, видели? Попытки договориться, видимо, не увенчались успехом, некоторые нужные Вам документы тоже забрали. Мы ничего… — Да заткнись ты уже, — рявкнул Илья, потом обратился к, видимо, заложнику. — Мне требуются адреса складов, где Арсений хранит товар, и объяснения, почему тебя не забрали с собой. Назови имя, должность… — Может, ещё яйца отлизать? — оскалился тот, за что тут же получил прикладом по лицу от ближайшего наёмника, однако даже не покачнулся. — Нихрена я тебе не скажу, гондон недоштопанный. На него обернулись сразу несколько участников действа, как бы предполагая, что текущий помощник Графа скажет что-то бывшему коллеге. Пропустивший весомую часть допроса Антон, который всё никак не мог справиться с собой, растерялся окончательно. Нужно было доказать свою полезность, помочь, но как это сделать, когда все мысли сводились к «Я тебя упустил»? Ему было так плевать на происходящее, что становилось даже страшно от того, как всё могло теперь обернуться из-за этой внезапной слабости. Воздух слева частично окрасился в красный цвет, затем стал плотнее, чтобы в итоге собраться в Максима. Однокурсник осмотрелся, пнул нематериальной ногой одного из покойников и обернулся на него: — Малой, тебе б включиться, пока не спалили, — зелёные глаза умоляюще впились в родную фигуру, прося поддержки. Второй засунул руки в карманы и покорно заговорил: — Ну, смотри. Арс не похож на человека, который бросил бы своего на съедение врагу. Так что, если этот дерзкий мужик — не наш и не их, то чей-то ещё, чудом уцелевший. Это маловероятно, судя по остаткам бойни. Либо он брошен не просто так, а с умыслом. Похоже на правду? «Похоже», — еле заметно кивнул парень, постепенно начавший соображать. — А ещё твой псих вряд ли знал, что мы приедем с Макаром, потому не мог дать указание говорить только с тобой. Хотя, если и знал, это бы тебя пиздец подставило — тоже бред, — получив новый кивок, Заяц вытащил из штанов помятую пачку с самокрутками. — Если ложный информатор всё выдаст просто так, будет палевно, так что нужно помочь. Дай ему мотивацию погрубить ещё немного, поугрожай для правдоподобия, но сделай так, чтобы схему не просекли и, в идеале, не убили нас всех. Выбор между «исполнять обязанности, за которые платили» или «подыграть схеме, в которую не приняли» был совершён за долю секунды. Антон сделал шаг вперёд под пристальными взглядами остальных бандитов, однако успел лишь открыть рот. Подставной человек не принял его за «своего», но как-то узнал и сощурился: — Погоди-ка, ты разве не подстилка того напыщенного уёбка на бордовой тачке? Я тебя где-то видел раньше. Прежнее желание помочь испарилось — посторонний посмел тронуть Арсения. Рука потянулась к пистолету, Максим подбежал к нему, встал между дулом и целью: — Так, тише-тише-тише, — тот успокаивающе выставил ладони, — ты себя не контролируешь, успокойся, прошу, пока есть возможность. Пуля, выпущенная вслепую и беспрепятственно пролетевшая через родную фигуру, попала в чужое бедро. — Ещё будут реплики не по делу? — огрызнулся он. — Босс задал вопрос. Отвечай. — На понт меня не бери, я не слабак, — заложник, покачнувшись, оскалился. — А ты, чё, сосать разучился, раз тебя попёрли? Воспоминание растеклось по венам теплом и старой болью. В то утро, когда ему позволили, как было сказано, «сосать», он старался для партнёра, как никогда и ни для кого. Тогда Антон чувствовал себя счастливым — в первый и, пока что, последний раз. Но другому, задевшему за живое, опорочившему самое дорогое, что имелось в памяти, знать об этом не требовалось. Ненависть потеснила вспыхнувшую тоску, вторая рука перезарядила оружие, однокурсник исчез. — Что, прости? — прорычал он с ухмылкой. — Говоришь, на одной ноге стоять неудобно? Выстрел поставил грубияна на колени, сзади одобрительно заохали. Человек смотрел на Антона уже без вызова, а со страхом загнанного зверя, и, казалось, видел в зрачках злобу, что бурлила и выливалась в мир. Затем повернулся к «шестёркам» и, косясь на него, произнёс значительно тише: — Знаю я несколько адресов, но там записывать надо. Началось копошение. Он вернул пистолет в кобуру и направился к выходу. Следом поспешил Илья, который умудрился поймать его за локоть у машины: — Как думаешь, почему Граф его оставил? Может, не только я продумываю планы на пару ходов вперёд? Может… — Ты помнишь хоть один случай, — перебил парень, выдернув захваченную часть тела, — когда ему было не плевать на кого-то? Я вот не помню, — второй понимающе закачал головой. — Ставлю на то, что, по его логике, мы должны были пристрелить этого придурка без лишних слов. Может, и стоило бы. — Да уж. Столько лет знакомы, а ты всё равно понимаешь его лучше, поразительно. Это начальник ещё не слышал рассуждения Макса. Ложь далась легко — действия Арсения почти всегда можно было трактовать в любую удобную сторону. Сейчас это пригодилось. Его намерение уехать подальше и напиться, чтобы вернуть хотя бы процент спокойствия, не стали пресекать. Вместо этого разместились на пассажирском сиденье и улыбнулись так, будто понимали что-то из разрывавшего голову: — У меня есть свой бар в получасе езды, хочешь, завалимся туда? Потолкуем, поругаемся на этого сумасшедшего вместе? Уверен, мне есть чем тебя удивить. «Нет, спасибо», дошедшее уже до голосовых связок, застопорила на середине пути вторая часть сознания. Воображаемый друг вкрадчиво пояснил решение: «Пожалуйста, прислушайся сейчас ко мне. Знаю, тебе паршиво, но появился повод вытащить из Ильи нужное, не упусти момент! Обещаю, потом от души поколотим стену или поплачем от разочарования в себе. Сейчас же нужно взять себя в руки и делать, как правильно, а не как легче». Не размениваясь на реплики, он выдавил ответную улыбку и позволил другому указывать дорогу.

***

Будто зная о включённом на его телефоне диктофоне, Илья не затрагивал тему, ради которой Антон согласился куда-то себя потащить. Оба сидели у барной стойки, хотя пустота помещения позволяла развалиться в любом другом месте, и глушили прямо из горла каждый — свою бутылку элитного виски одной марки. Диалог клеился через силу, пока он не устал чего-то ждать и не смолк окончательно. Тогда-то, на третьем часу мероприятия, Макар вдруг уставился на что-то перед собой и задумчиво проговорил: — Знаешь, малыш, о чём подумал? Сначала стрелять, а потом разговаривать — это любимая тактика нашего общего знакомого. Тебе не говорили, что вы с Арсом похожи? В памяти всплыли недавние слова Серёжи, укорившего его как раз за то же. Следом — более старые реплики от близких, а сверху пеплом осело сказанное за секунду до поцелуя самим Арсением: «Тебе говорили, что ты похож на меня?» Проснувшаяся внимательность заметила выбранную собеседником форму чужого имени. Ему снова пришлось соврать: — Говорили. Но это не то, чем я горжусь. — Правильно, — рассмеялись сбоку и чокнулись дном бутылки с другим дном, — у него беда с головой, — поднятая бровь заменила парню полноценную фразу. — Сам в курсе, наверное, да, это сложно не заметить. А ещё мужик не знает цену деньгам, но гребёт их, сука, лопатой другим во вред. Всегда, кстати, было интересно, правда ли он платит своим куклам бешеную зарплату. — В каком смысле «не знает цену»? — проигнорировав попытку что-то узнать, откликнулся Антон. — Ну, не понимает. Для него бабло — это средство, а не цель. — У тебя, видимо, всё иначе? Ты ради денег меня подставил пару лет назад или чтобы его убрать? Высказанное в лоб подозрение второго не удивило, зато заставило пересечься с ним нечитаемым взглядом. Мясистая рука оказалась на колене и мягко, почти невесомо то огладила, словно жест мог выразить больше, чем внятные объяснения. Молодой человек, замерший в ожидании признания, не шелохнулся, чтобы отстраниться. — Так ты знаешь? — удивился Илья. Чужие губы дёрнулись, выдав нечто, отдалённо похожее на грусть. — Я думал, когда кто-то из моих всё же проболтается, будет истерика или драка, или перестрелка. Что-нибудь более эмоциональное. Тебя разве не задело моё предательство? — Оно меня почти уничтожило, — здесь даже удалось не солгать. Макар не понял двусмысленность сказанного, потому поднял глаза, полные не меньшей нежности, чем конечность, его касавшаяся. — Но мне хочется думать, что у тебя были причины. Что всё делалось не ради наживы, а какой-то более благородной цели. — Ревность сойдёт за причину? Я ведь правда был в тебя влюблён, только слишком поздно это понял, сам виноват. Хотел как-то добиться твоего прощения за прошлые издевательства, цветы передавал, как последний идиот, хотя даже не знал, доезжали ли они и не выкидывал ли ты их сразу же. Долго пытался выкупить у Арса обратно, но он не отпустил, а я представлял зачем-то, как он тебя… вместо меня… так мерзко было, что хотелось пристрелить его при каждой встрече. Илья отвлёкся на большой глоток спиртного, потом заметил, что молодой человек не дышал. Внимал, переваривал, пока почти не перестал моргать. Его не отпускали. После всех грубостей, попыток соблазнить и совершённых ошибок возлюбленный, как оказалось, всё равно не планировал возвращать его прежнему владельцу. Может, в силу скверного характера, а, может, в том было что-то ещё… — Ты не был в курсе, да? Надетая больше трех месяцев назад маска сползала с его лица так очевидно, что это разглядели. Сознание отказывалось собираться с силами и продолжать играть. Антон тонул в мысли, что зачем-то всё же был нужен личному богу, пусть ему прямо это так и не сказали. Второй продолжал исторгать слова и трогал его всё ощутимее, принимая обуявшие эмоции на свой счёт. — Малыш, я даже за дочь свою так не боролся, которую он тоже у меня забрал ещё совсем крохой. Хотя она мертва уже, наверное. Извращенец грёбанный, любитель ебать детей… — за несколько минут новой паузы Макар успел допить виски и достать из-за стойки бутылку чего-то прозрачного. — А в тебе… — ногу сжали немного больно, — не знаю, было что-то, чего теперь нет, свет какой-то чистый, внутренняя сила. В какой грязи бы тебя не марали, сколько бы следов я не оставлял, как бы не бил и что бы не кричал в порыве, ты всё равно светился. Больше вот не светишься. Повзрослел, видать, или Граф тебя сломал, как я бы не смог при желании. Это он умеет, проходили уже. Правда сломал. Наверное, без злого умысла, всего лишь не рассмотрев робкую юношескую влюблённость или не придав ей должного значения. Сначала сломал, когда отверг попытку стать хорошим сыном. Потом, когда сошёлся с Эдом. Затем, когда приставил к груди пистолет и прогнал. Арсений ломал его в мелочах, когда открывал рот, швыряясь колкими фразами, и основательнее, когда подпускал к себе ближе, только чтобы посильнее оттолкнуть. Его ранили снова и снова, но не получали ни обвинений, ни настоящей ненависти — лишь благодарность за оказанное внимание, даже когда подросток пытался показывать зубы. Мужчина оставался на вершине алтаря богом, когда другие просили Антона одуматься, жить дальше, и не отпускал. Так и сейчас — сидя с человеком, который прямо признался ему в чувствах, переживших столько лет, он тянулся обратно к той боли, к возлюбленному, не прося о пощаде или свободе. Его сломали — и парень готов был умолять сделать это снова. — Меня тогда могли убить, — отпустил он с губ тихо просто потому, что отклика ждали. — Знаю, прости. Я думал, ты, если не пристрелят на прощание, наконец ко мне вернёшься. Куда ж тебе ещё было идти? По сути, ты и вернулся, просто почему-то не сразу, и всё встало на свои места, — ногу освободили от тяжести руки. Чужие пальцы подцепили его подбородок, чтобы развернуть лицо на себя. — Прости, правда, риск был велик, но никакими другими способами тебя не удавалось выдернуть. — А зачем выдёргивать? Если я больше не такой, каким нравился тебе, зачем ты взял меня обратно, поселил рядом, пытаешься строить из себя нормального человека? — челюсти отказывались смыкаться, Макс не мог остановить поток речи. — Ты должен был успокоиться, поимев меня, прогнать или, не знаю, хотя бы перестать притворяться. К чему эти пустые нежности, которым я всё равно уже никогда не поверю? Ты любишь насилие, рукоприкладство, кровь и деньги, мы оба это знаем, так с чего ты, блять, взял, что я поведусь на весь этот трогательный монолог? Антон подорвался с места и отступил на пару шагов, не позволяя больше себя тронуть. К нему протянули пальцы, растерянно открывая рот и смотря со всей болью человечества, которая, тем не менее, не могла бы сравниться с его собственной. — Я не причиню тебе вреда больше, для этого есть Барби, если вдруг не получится сдержать… — То есть ты даже не пытаешься убедить, что исправился? Просто купил себе отдельно мешок для битья? — Разве ты ещё не понял меня? Сломав столько костей, перестреляв столько народу, разве ты ещё не почувствовал? Это ведь высшее наслаждение — иметь власть над жизнью другого человека, причинять боль безнаказанно, смакуя каждый вскрик и мольбу о пощаде. «Это клиника» прокатилось от мозга до пяток. Парень очнулся и, не веря своим же словам, перестал повышать голос: — Вы с Графом тоже не такие уж разные. Из одной песочницы для садистов вышли. Нет, Арсений другой. Без берегов, когда дело касалось работы, без самоконтроля, когда начинал злиться, а всё ж его бог придерживался иной философии, менее пугающей. Иначе их с Эдом и Серёжей ещё годы назад принялись бы жестоко насиловать и убили бы со скуки через месяц. И, раз Арсений другой, то и Антон — тоже. — Мы же работали долгое время вместе, — пожал плечами Илья. — Жили под одной крышей, пока не выросли и не занялись бизнесом по отдельности. Тебе не рассказывали? — Предоставляю возможность меня просветить. Второй отставил бутылку и закатал просторную штанину на левой ноге. Из-под ткани показались рубцы от сведённой татуировки, которые парень вскользь гладил раньше, но особо не разглядывал. Сейчас же они выстроились в полноценный рисунок благодаря силе воображения: тигр с разинутой пастью и выставленной вперёд лапой защищал икроножную мышцу своего хозяина. Мужчина, завершив демонстрацию, снова взялся за прозрачную жидкость: — Наверняка замечал на его груди такие следы или саму тату, если Арс не стал всё же убирать. Одна банда, одно прошлое, разные пути. Долгая история, да, честно говоря, не самая интересная. Видишь? Мне нечего скрывать от тебя, можешь довериться. — Из-за чего вы разошлись? — это был уже откровенный допрос с пристрастием, однако Макар продолжал спокойно отвечать, видимо, пытаясь так заработать себе очки симпатии. — Я нагулял по молодости ребёнка двадцать с хреном лет назад от какой-то проститутки, которую пристрелил сразу после родов. Хотел и младенца грохнуть, а в этом скоте как раз проснулась педофилия. Орущий комок у меня забрали и съехали на новое место жительства, не оставив даже номера телефона. Вся многолетняя дружба — в жопу, — тот улыбнулся его искусственному сочувствию. — Да плевать, честно говоря. Что тогда, что сейчас. Конфликт начался, когда он дорогу начал мне переходить и забирать себе основные точки сбыта. Предприимчивый, зараза, и никак с ним не договориться. Как я сказал раньше: гребёт деньги лопатой и мешает всем вокруг жить. Ты услышал всё, что хотел? То, чего Антон хотел, прозвучало ещё полчаса назад. Новая же информация просто записывалась на два жёстких диска — телефона и головы — и медленно обрабатывалась Максимом, чтобы понять полноценно. Одно он знал точно: ни жадным, ни извращённым дорогой ему человек не был. Ребёнка наверняка лишь спасли от смерти и, видимо, потеряли потом из-за наркотиков — потому всем последующим детям угрожали расправой за подобное. Пока для чужого бывшего друга Арсений был воплощением человеческой деградации, сам он думал то же про Илью. Мысли формулировались в фоновом режиме, парень вернулся на место и, взяв другого за руку, сладко, с оттенком вины растянул губы: — Спасибо за такую откровенность, я оценил, хотя даже предположить не мог, что действительно тебе нравлюсь. И… — короткий поцелуй костяшки начальника вернул разговор к прошлой теме, судя по блеску в радужках, — раз уж ты так боролся за меня, так ждал, может, дашь ещё немного времени? Хотелось бы понять тебя лучше и ответить взаимностью полноценно. Весь из себя массивный, суровый, почти двухметровый Макар смотрел на него побитым котёнком, нуждавшимся в заботе и любви, а потом кивнул. Капкан захлопнулся, ход сработал, вопросом времени был момент, когда от милого зверёныша останется изувеченный труп. Отлепившийся от сознания Максим склонился над сидевшим мужчиной и зло оскалился: — Кис-кис, бля.

***

За город они вернулись глубоко после полуночи, когда водитель ещё мог управлять транспортным средством, а пассажир уже не управлял собой. Напряжённое выяснение отношений сменилось дружеской беседой, в которой Антон проявлял чудеса актёрского мастерства, смеясь и шутя, пока внутри не переставал сгорать от злобы из-за упущенного накануне шанса. Пусть благодаря этой оплошности теперь имелись доказательства чужой вины за его изгнание, прежняя эмоция никуда не делась. Пьяный Илья отказался расходиться по комнатам и, совладав с путавшимися конечностями, потащил их в гостиную, попутно бросив в пустоту коридора просьбу принести им ещё выпить. Затем развалился на диване, разрешил ему остаться на приличном расстоянии и сесть в кресло, а не рядом, и вдруг разразился новым монологом: — Слушай, вот скажи мне прямо, чего хочешь — всё достану, хоть крокодила, хоть Анжелину Джоли. Деньги — не проблема, одно твоё слово… — у того заплетался язык, потому разобрать слова было сложно. Он частично выпал из реальности, задумавшись. — Я всем готов поделиться, но ты ж отказываешься. Даже вот Барби, например, что, недостаточно симпатичный для тебя? Худенький, молодой, подкаченный, послушный — с ума сойти можно, чего б не позариться? Я не собственник, для тебя не жалко. — Полагаешь, тупой школьник в кружевном белье — это то, что мне нужно? — хмыкнул Антон, имея в виду не чужие умственные способности, а всю глупость ситуации. — Ну, он, вроде, не школьник, хотя я не интересовался. Если надо постарше, могу… — Спасибо, конечно, но не стоит. На улыбку ответили косой гримасой, потеряв контроль над мышцами лица, парень устало откинулся на спинку. Затем, секунду спустя, краем глаза заметил мальчика, застывшего с бутылкой коньяка в руках у двери, и только тогда понял, что именно сказал. Чьи это были слова. Как их восприняли. В серых радужках, прямо глядевших на него, плескалось столько болезненности, что удивляло, как предмет обсуждения стоял на ногах. Илья не поймал заминку — третий невольный участник разговора оставил ношу на журнальном столике и прошагал к выходу, в течение десяти секунд исчезнув, будто не приходил вовсе. Собеседник потянулся к алкоголю, очередная порция которого явно стала бы лишней. Антон закрыл лицо руками, пользуясь тем, что начальник не мог сфокусировать взгляд. Ему было стыдно не перед малознакомым мальчиком, нет, а перед прошлым собой, который никогда бы так не сказал. Не ранил бы без веского повода невинного ребёнка, ему доверившегося. Вряд ли Арсений, чья фраза когда-то уничтожила самооценку, много лет назад постыдился бы повторить то же ещё раз тем же тоном, только вот разница между ними пока оставалась. Прежнее опьянение выпарилось. Когда Макар напился до отключки, уснув прямо на том же диване, молодой человек единожды ударил костяшками по косяку гостевой спальни. Ему, как и ожидалось, не ответили. — Ты здесь? Дань? — пройдя внутрь, он застал Барби в домашней одежде посреди комнаты бессмысленно стоявшим так, будто ещё секунду назад тот занимался чем-то, но прервался из-за него. Светлая голова была опущена, губы поджаты. — Прости. — Не понимаю, о чём Вы, — второй сдвинулся с места, продолжая прятать глаза, и начал бесцельно перекладывать вещи с одной полки шкафа на другую. «Вы» швырнули, как метательный дротик. Попадание случилось. — Я не имел в виду то, что произнёс. Мне не следовало… — А мне не следовало входить без стука. С ним говорили резко, обиженно, но выглядело это всё, как мольба о помощи. Они действительно были похожи, фраза ранила другого так же, как его когда-то. Начав раздражаться от бессмысленного мельтешения, Антон перехватил запястье ребёнка в попытке привлечь внимание. Тот поднял глаза, краснота которых звучала громче слов. — Прости меня, — повторил он чётче и медленнее. — Что Вам нужно? Зачем Вы вообще со мной разговариваете? Собственное «Зачем я Вам?» взорвалось в голове, картечь впилась в мягкие ткани сердца. С губ слетел ответ, который в день школьного последнего звонка, когда казалось, что больнее уже некуда, добил его самого: — Сам задаюсь этим вопросом, — не то чтобы старые фразы Арсения обрели вдруг смысл, скорее они почему-то остались единственным, что вообще можно было произнести. Самоконтроль его маленькой копии треснул, тело в бережной хватке задрожало и вырвалось. Он испугался того, как против воли губил хорошего юношу. — Твою мать, только хуже делаю. Прости за это тоже. Ноги понесли прочь, подальше от стыда — сорвать вставшую в горле ненависть к себе на чём-то, что не посмотрело бы в ответ так уничтожающе. Ему было больно сразу за двоих, только вот это ничего не меняло. — Стой, — шепнул мальчик одними губами, заставив врасти в паркет. — Всё нормально. Я, наверное, понимаю. «Как, если я сам толком не понимаю?» — покачал он головой, на пару градусов развернувшись. Второй выдавил почти правдоподобную улыбку и дал ему уйти. Поспать той ночью не удалось, зато сломать палец ударом в стену — вполне.

***

Продиктованные подставным человеком адреса действительно оказались пустышками, где, попав в ловушку, без чести погибла половина «шестёрок» Макара. Начальник рвал и метал, обрывал звонками телефоны других неизвестных ему людей в поисках предателя, подставившего бизнес под удар. Однако упорно не вспоминал, как именно Антон «разговорил» заложника и уверил, что никакого особенного плана у конкурента не было. Мимо него, молчаливо курившего у крыльца, пробегали слуги, коллеги, другие бароны, но никто не обращал внимание, что из всех них лишь молодой человек оставался подозрительно спокойным. Наверное, будь у кого-то в голове полезный в вопросах тактики Максим, предателя бы ещё утром обнаружили и расстреляли. Но тот выбрал в качестве носителя именно его мозг, потому незнакомцы продолжали носиться из стороны в сторону, как казалось, без смысла. Заяц жёг не имевшие запаха самокрутки с самодовольной ухмылкой, иногда косясь на него, потом, когда пачка закончилась, вдруг заговорил с ближайшим сугробом: — Знаешь, чем всё закончится? — М? — парень оторвал взгляд от розоватого заката и обернулся. — Ты подохнешь, пытаясь его спасти. Подставишься под пулю, нож или арест — и всё. Закопают тебя где-нибудь на цветочном поле, чтобы из трупа проросло что-то полезное или красивое, — второй пнул шину ближайшего автомобиля, ту не задев, но чётко обозначив эмоцию. — Арс погорюет месяцок, а потом найдёт нового преданного суицидника. — Знаешь, — спародировал Антон чужую интонацию полушепотом, — меня такой вариант вполне устраивает. — Влюблённый придурок, — сплюнули в ответ. — Именно. Завидуй молча. Выпуклые глаза расширились и обратились на него, воображаемый друг оскалился: — Мало того, что придурок, так ещё и бессердечная сука. В тебе человеческое вообще осталось что-то? Видимо, не осталось, раз столько смертей, случившихся по их вине, не вызвали ни каплю сочувствия. Он помог, он полезен. Не для того, кто платил за работу, а для того, кто вряд ли уже помнил о его существовании. А впрочем, это не волновало тоже.

***

Дима ждал его в кафе на встречу, которая планировалась больше полугода, но откладывалась по разным причинам. Шёл март, Москва продолжала покрывать горожан слоем снега. Складывалось ощущение, что скорее Арсений явится хотя бы на одно мероприятие, где того искали, чем наступит долгожданная весна. Старый друг ещё не знал, что находилось в увесистой дорожной сумке впервые куда-то опоздавшего из-за работы парня, и очень удивился, когда её передали над столиком. — Пояснения будут? — Сначала ты пообещаешь мне не спорить и спокойно принять то, что дают, — Антон разместился напротив и, сделав заказ, невинно улыбнулся. — С днём рождения. — Спасибо, конечно, но это за прошлый год или за этот? — рассмеялся Дима. — До июня ещё есть время. — За оба сразу. — Господи, что ж там такое! — взвесив в руке «подарок», тот нахмурился. — Надеюсь, не чья-то отрубленная голова? — Его недовольство поймали в изгибе брови. — Прости, я просто боюсь тебе что-то обещать, чтобы потом не пришлось жалеть. — Не голова, не нога, не другая часть трупа. Стой, — он перегнулся через стол и поймал руку, тронувшую молнию, — сначала скажи, что следует, прошу. Мне не нужна прилюдная сцена. — Ладно, обещаю. Получив разрешающий кивок, медик открыл сумку и тут же закрыл обратно, как только увидел оранжевые бумажки. Карие глаза вылезли из орбит, Дима растерял и слова, и воздух, так что просто замер, с ужасом на него уставившись. Там находилось приблизительно десять тысяч купюр самого крупного номинала российской валюты, которые удалось скопить за пять месяцев непрерывной работы — итого порядка пятидесяти миллионов. Наличными. То были не все деньги, имевшиеся у Антона в доступе — техобслуживание мерседеса тоже влетало в круглую сумму, как и траты на прочие мелочи, но второй об этом не знал. Тишина тянулась вечность. Ему уже принесли кофе и десерт, чашка опустела наполовину, когда к Диме вернулась способность говорить: — Ты с ума сошёл. Не вопрос, а констатация факта. Макс, куривший под боком и с интересом наблюдавший за происходящим, косо ухмыльнулся: — Давно уже. Спасибо, что заметил. Истерика будет или я зря явился? Где эмоции-то? — Купи вам с Катюшей квартиру, ладно? Нормальную только. Если на ремонт понадобится… — Тох, я не могу это принять, — покачал головой собеседник. — Ни это, ни, тем более, ещё. Твоя забота, конечно, очаровательна, но перебор. — Пользуйся, пока есть возможность. Если меня убьют в потасовке, деньги пропадут зря. Первый раз, что ли, такой разговор происходит. Антон ждал аргумента вроде «это кровавые деньги», с которым бы согласился, а вот отказ без причины не принял. На него смотрели, как на безумца, с самого детства делившегося всем, что имелось, из дружеского чувства, а потом вдруг продавшего почку. Время шло, привычка осталась, только теперь, вместо батона хлеба и школьных принадлежностей, он мог позволить себе жест пошире. Человек, живший с рождения на пороге нищеты, но всегда готовый приютить его у себя, помочь по мере сил, опустил сумку на пол, обнял локти, обратил пустой взгляд на цветастое пирожное. И заплакал, не пытаясь спрятать лицо или стереть покатившиеся слёзы. — Не надо, — мягко тронул его за руку однокурсник, удержав порыв кинуться к другу, чтобы успокоить, — пусть справится сам. Для нас сумма ничего не значит, а вот для него — решает ход всей дальнейшей жизни. Капли, пробегавшие от век до подбородка, падали на стол с тихим стуком, Дима не двигался, пока наконец не зашептал так, будто говорил сам с собой: — Не понимаю. Пытаюсь понять, а всё равно не могу. Чем я заслужил такого человека, как ты? Почему мы вообще сошлись в школе, хотя не имели ничего общего? Почему после выпуска, когда общение оборвалось, я всё равно остался для тебя другом? Мне казалось, кроме Арсения в твоём мире больше никого нет. Но не я за подобное должен осуждать, потому что сам утонул сначала в учёбе, сейчас — в Кате… Мы же потеряли друг друга, Антош, — ответ тому не требовался. Слова просто выходили наружу, словно давно хотели. — А потом ты позвонил, когда его ранили. Я думал, больше некому было, поэтому про меня и вспомнили спустя почти четыре года гробовой тишины. Зачем ты вернулся, когда я перестал ждать? Зачем сводил с девушкой, которую уже отчаялся получить? Между нами же пропасть. Как когда-то — между тобой и богатыми папиками, между моей семьёй и сытой жизнью, между умницей Катей и беспомощным мной. Пропасть, Антош. Зачем продолжать попытки делать вид, что я тебе до сих пор для чего-то нужен? — Затем, что действительно нужен. Не для чего-то, а просто так, —ответил Антон. Второй вздрогнул от звука его голоса. — Ты всегда был рядом. Ничего более ценного дать нельзя. Я всё пытаюсь расплатиться с тобой, но понимаю, что не смогу до самой смерти. — Мне ведь от тебя… — Знаю. — Он всё же вытянул руку, чтобы оторвать чужие закостеневшие пальцы от локтей и взять в свои. — Знаю. Пожалуйста, прекрати плакать, не то я тоже начну и нас выгонят на улицу. Дима улыбнулся и, ожив, салфеткой промокнул влажное лицо, затем поднял глаза. Самые любящие глаза, не омрачённые болезненностью, которая была в Эде, не опороченные ревностью, как у Макса. Полные всего светлого, что имелось на грешной земле. И улыбнулся снова, ярче: — Спасибо. — Это всего лишь деньги, — кивнул парень, второй рукой сжимавший под столом горячую ладонь однокурсника. Та помогала не распасться на кусочки от всего услышанного и увиденного. — И давай, как договорились, не будем опускаться до благодарностей. В тот день он понял Арсения, тратившего на него когда-то крупные суммы — для одного таких средств было слишком много. Они, превысив уровень необходимого, теряли значимость. Это был вопрос не щедрости, даже не дружбы, а иных ценностей: если бы Антон мог купить себе настоящую любовь определённого человека, если бы та вообще существовала вне книг и кино, то не оставил бы себе ни копейки даже на еду. Однако из доступных способов куда-то вложиться был только Дима, которому именно бедность мешала добиться всего желаемого. Друг учился, работал, строил прекрасные, здоровые отношения — самостоятельно, тому требовалась только минимальная помощь. И он не видел повода ни для собственной гордости, ни для чужой признательности в том, чтобы эту помощь оказать.