Зарисовки с Ким Сокджином pt2

      Никто не может винить Сокджина, если он хоть немного, ну совсем чуть-чуть — влюблён во всемирно известного певца, актёра, модель и режиссёра — Чон Чонгука. Это ведь почти закономерность. Каждый, кому хоть раз посчастливилось увидеть кумира вживую, оказывается под его чарами. Словно Чонгук обладает каким-то особым притяжением,тихим, неизбежным и по-животному опасным. Люди сходят по нему с ума, и это легко доказать безумным количеством сталкеров и сасэн-фанатов. Все буквально одержимы им. Они пытаются вломаться в его квартиры и дома, следят за личной жизнью, а более безумные прыгают в объятия с поцелуями и заявляют во все слышание, что они со звездой женаты.          Джин никогда не делал никаких странных и ужасных вещей по отношению к кумиру, даже не оставлял комментарии по типу «люблю тебя, Чон Чонгук» или «женись на мне, Чонгук» — самые популярные из всех комментариев, которые есть буквально везде, где мелькает хоть часть звезды. Поэтому Джин не чувствует за собой вины, когда снова сидит в полумраке, с чашкой остывшего кофе, и прокручивает одно и то же видео: как Чонгукулыбается, как чуть склоняет голову, как смеётся, будто небо стало светлее. Он ловит себя на том, что не может оторваться, жадно глотает каждую секунду, каждый взгляд, каждое движение. Иногда ему самому себе приходится напоминать, сколько ему лет, и что взрослые мужчины как он, вообще-то, так себя не ведут.         Между ними не просто пропасть, а целая Марианская впадина. Разные миры, разные орбиты. И всё же, когда Джин думает о нём, возраст кажется самым незначительным из препятствий.         А кто он сам, этот Сокджин? Ничего особенного. Просто лучший друг якобы старшего брата Чонгука — Чон Хосока.         Он даже не верит, когда Хоби, немного подвыпив, начинает восторженно рассказывать о своём «младшем брате». Хосок в такие моменты больше похож на очередного фаната и Джин только усмехается. Тем более, по уточнению самого друга, Чонгук ведь не родной, а двоюродный брат, но в голосе Хосока звучит такая гордость, такая теплая нежность, что Сокджин всё же допускает мысль о том, что они могли бы быть братьями. Внешне они совсем не похожи, но страсть к работе, отдача, желание добиться своего – объединяет их, но также эти качества имеются у каждого адекватного артиста, нацеленного на успех и признание.   

*** 

      Джин, в который уже раз запускает новый рекламный ролик Calvin Klein. Наверное, сотый. Или тысячный. Он знает каждую секунду, каждую смену кадра, но всё равно замирает, когда на экране появляется Чон Чонгук. Тот сидит на мотоцикле, обтянутом светом неона, а за его спиной пульсирует ночной Нью-Йорк. Камера медленно приближается, выхватывая глаза: тёмные, серьёзные, будто в них спрятано что-то, что нельзя прочитать до конца. И в тот миг, когда Чонгук опускает защитное стекло шлема и срывается с места, по телу Джина пробегает трепет, его кожа покрывается мурашками и он не может не обхватывать себя руками.        Он смотрит снова. И снова. Пока груз осознания не придавливает его к креслу: таким, как он, никогда не быть с таким, как Чон Чонгук. И Джин выключает видео. Экран гаснет, и вместе с ним будто гаснет всё вокруг. Настроение испорчено окончательно. Где-то в глубине сознания он понимает, что это ненормально — часами пересматривать один и тот же ролик, ловить каждое движение, каждый вдох, как что-то личное, но ничего поделать не может.Кажется, он ничем не отличается от сумасшедших фанатов, которые в отличие от него могут громок заявить о своих чувствах прямо в лицо своей влюбленности. Сокджин же никогда не сможет этого сделать, у него нет столько силы и храбрости, или же наоборот – наглости и отчаянья.   

*** 

        Офис давно опустел. Только мягкий гул кондиционера и мерцание монитора разбавляют тишину. Если бы Джин занимался делом, как нормальный сотрудник, то, возможно, уже ушёл бы домой — грустить в одиночестве в своей квартире. Но, пожалуй, в этом есть свой плюс. Его мозг хотя бы иногда должен думать о чём-то другом. Не о взгляде Чонгука под красными лучами прожекторов. Не о той дикой, почти хищной ауре, которая исходит от него — острой сексуальности, граничащей с чем-то запретным. Не зря говорят, что «запретный плод сладок». Джин трет переносицу, заставляя себя сосредоточиться. Ему удаётся. На какое-то время.       С усилием, почти физическим, он заканчивает проект. Сырой, неровный, но законченный. И даже чувствует тихую гордость, когда нажимает «сохранить».       Он тянется за телефоном, просто чтобы проверить время и уведомления, которые он игнорировал все это время, но экран загорается раньше, чем он успевает дотронуться до кнопки.

Входящий вызов: Хоби.

        — Только не говори, что ты всё ещё в офисе, хён, — голос Хосокана другом конце звучит слишком серьёзно, чтобы не встревожить.         Джин хмурится, откидывается на спинку кресла. Он что-то забыл?Должны были встретиться? Когда? Его мозг судорожно перебирает варианты, но ни одна картинка не складывается. Пусто.         — Я должен был закончить проект, Хоби, — устало говорит он, чувствуя, как севший от молчания голос шершаво отзывается в горле. — Прости, я… что-то тебе обещал?         На том конце слышится характерное фырканье, и Джину мгновенно становится неловко. Даже не видя выражения лица друга, он прекрасно представляет, как тот закатывает глаза.         — Ты мой +1 на закрытой вечеринке, хён, — голос Хосока звучит одновременно укоризненно и почти победно. Его друг знает, что то, что он забыл – можно обыграть в свою пользу. — И она начнётся через полтора часа.         Глаза Джина округляются. Он точно не помнит такого обещания, но, судя по уверенности Хосока, оно было. Джин смотрит на часы. 20:30. Мгновенно приходит осознание: он не успеет. И, возможно, из-за него не успеет и Хоби. В груди появляется неприятная тяжесть, похожая на вину.         — Прости, Хоби-я, — шепчет он, чувствуя, как по телу расползается тёплый стыд. Но в трубке вдруг раздаётся какой-то странный шум — возня, хлопки, шаги. — Хоби? — настораживается Джин.         — Я знал, что ты забудешь, поэтому подготовился за двоих, — заявляет Хосок с тем самым самодовольным весельем, от которого Джин всегда чувствует себя пойманным с поличным.         — Что? — только и успевает выдохнуть он.         — Я поднимаюсь на твой этаж. Мы успеем, — бодро говорит Хоби, и Джин слышит короткий сигнал лифта.         Он застывает с телефоном в руке, как будто не до конца верит, что всё это реально. Ведь всё, что он хотел это зарыться в одеяло и забыть про своё нелепое увлечение Чонгуком, но, кажется, его планы отменяются.   

***

        — Скажи, по-твоему, это нормально? — с едва скрываемой злостью спрашивает Джин, глядя на своё отражение в зеркале.         Ах да. Он ведь опять забыл, кто его друг.       Чон Хосок — дизайнер, перфекционист, человек, для которого одежда — это не просто ткань, а форма искусства. И его очередной «шедевр» сейчас на нём. Образ действительно впечатляет. Но этот образ не для такого, как Джин. Он всегда был консервативен, сдержан, строг к себе. Сокджин не любит показывать тело, поэтому носит то, что максимально скрывает его телосложение. А теперь на нём — наряд, который невозможно ни забыть, ни проигнорировать.         Чёрный укороченный жакет с острым, почти хищным кроем, будто вырезанным лезвием из самой тьмы. Под ним — тонкая сетка-корсет, прозрачная, как грех, обнажающая талию и мягкий изгиб спины. На коже играют бликами свет и тень, ложась на ключицы, словно кто-то специально провёл там пальцами. Брюки сидят безупречно: плотные, подчёркивающие ноги и линию бёдер, ремень с тяжёлой пряжкой добавляет последнюю, почти агрессивную черту. Этот образ балансирует между элегантностью и провокацией. И в нём Джин не просто красив, должен он признать. Он, опасно красив, так красив, что даже собственное отражение заставляет его отводить взгляд. Сокджин чувствует себя чужим в этом теле, в этой коже, в этом свете. Да, у него красивое тело — он знает это. Подтянутое, утончённое, безупречно сбалансированное, как любит повторять Хосок. Но, это все равно не то в чем он может чувствовать себя комфортно.          — Ты эталонный красавец, Джин-хён, — говорит тот, с довольной улыбкой наблюдая за ним. — Большинство моих образов я создаю, опираясь именно на твоё тело. Оно — изысканное, аристократическое, нетронутое и… сексуальное.         Джин отводит взгляд, чувствуя, как к ушам подступает жар. Ему кажется, будто даже воздух в помещении стал плотнее, будто всё внимание и Хосока, и его собственного отражения — впивается в него, как в живое произведение искусства.         – Хоби, я люблю тебя и ценю, но это совсем не я. Я не такой дерзкий и сексуальный, не такой провокатор. Я обычный офисный планктон, и это, – он указывает на себя, – не для меня.         – Хён, ты моя муза, и я хочу, чтобы все увидели тебя моими глазами. Пожалуйста, только на этот раз, – в голосе Хосока звучит мольба, и Джин чувствует, как уже сдается. И Хосок это тоже знает.         Потому что хоть Сокджин и бывает моделью для Хосока за закрытыми дверями, он никогда не надевает то, что было сшито с него или по его подобию. Он не носит ни одной вещи, которую создает его лучший друг, ведь Хосок, хоть и альфа, – альфа прогрессивных взглядов, а Джин – обычный, консервативный омега, для которого откровенная одежда – что-то запретное.Конечно, он восхищается своим другом и помогает ему во всем, но это – когда они наедине, а не тогда, когда на него собираются смотреть все.         – Хоби, дорогой, – начинает он, но Хосок делает такие жалостливые глаза, что Джин сдается.         – Мне нужно выпить, – бурчит он.         – Конечно, – с готовностью откликается Хосок, – а еще немного макияжа.         Он подхватывает откуда-то бутылку шампанского, передает её Джину и раскрывает свой чудо-чемодан с косметикой. Джин открывает шампанское так резко, что пробка чуть не попадает в потолок, и пьет прямо из горла, чтобы хоть как-то забыть о том, на что он подписался.  

*** 

      Хосок уверенно держит его за руку и ведёт вперёд, когда толпа послушно расступается перед ними. Алкоголь делает с Джином чудеса: тело расслаблено, губы пытаются изобразить улыбку, но получается лишь тень, нервный изгиб, не дотягивающий до глаз. Шум музыки, звон бокалов, фотовспышки всё будто приглушено. Внутри он в дикой панике, ему хочется прикрыть себя, стянуть с кого-нибудь объемную кофту и натянуть на себя, но он не может сделать этого. «Первый и последний раз» — обещал Хоби и Джин должен отыграть роль как положено.          Они останавливаются в самом центре зала, и Хосок дважды сжимает его пальцы: негласный знак, что они практически на месте. И именно в этот момент Джин осознаёт, куда они направляются. Когда его взгляд выхватывает из толпы знакомые черты: уверенный профиль, сдержанную улыбку, силу, что исходит даже от движений руки его будто бьёт током.

Чон Чонгук. Хозяин вечеринки.

        На миг земля уходит из-под ног. Джин замирает, пальцы чуть дрожат, но Хосок, чертов Хосок, уже улыбается во все тридцать два зуба, довольный, как кот, добившийся своего. Он всё знал. Знал, что Джин, как дурак не может спокойно смотреть ни на одно видео с этим человеком. Что в его плейлисте — тот самый рекламный ролик, и что имя Чон Чонгук заставляет сердце Джина сбиваться с ритма.         Он чувствует, как внутри всё клокочет: обида, раздражение, растерянность. Но снаружи он пытается не показывать это. Джин поднимает голову чуть выше, расправляет затекшие плечи, его взгляд — холодный, даже немного скучающий. Он не хочет быть в центре внимания, но все взгляды уже прикованы к нему.         – Чон Чонгук, отличная вечеринка, сопляк, – бросает Хосок, хлопая младшего по плечу.         У Джина буквально округляются глаза. Сопляк? Он моргает несколько раз, не веря своим ушам. Неужели Хосок не врал, когда говорил, что они — двоюродные братья? Мозг будто застревает, не успевая обработать информацию, а тело реагирует быстрее: замирает, дыхание сбивается, пальцы вцепляются в бокал, который он схватил у мимо проходящего официанта, так крепко, что стекло чуть поскрипывает. Всё будто замедляется. Хозяин вечеринки поворачивается на голос Хосока. Широкая, уверенная улыбка, движение плеч, от которого перекатываются мышцы под тонкой тканью рубашки. И вдруг он останавливается. Его взгляд упирается прямо в Джина, и в ту же секунду улыбка спадает с лица.        Это сон. Алкогольный трип. Галлюцинация. Он наверняка уснул за рабочим столом, уставившись в монитор с рекламой. Потому что Чон Чонгук не может, просто не может смотреть на него, видеть его. Не может прожигать взглядом, будто оценивая и мысленно раздевая.         – Вау, Хоби-хён, ты решил затмить меня на моей собственной вечеринке? – голос Чонгука тянется низко, с хрипотцой, с тем самым оттенком самоуверенного веселья, который сводит фанатов с ума.         Но сейчас этот голос будто направлен только на него. Джин чувствует, как по коже пробегает электричество. Как взгляд Чон Чонгука медленно, слишком медленно скользит по нему — от шеи к линии ключиц, к прозрачной сетке под жакетом, к изгибу талии.Так смотрят не на человека. Так оценивают вещь. Дорогую, редкую, но вещь. От его взгляда хочется спрятаться.          – Если да, то у тебя это получилось, – добавляет Чонгук, уголок губ поднимается в ленивой усмешке. – Что за прекрасное создание?         И прежде, чем Джин успевает хоть что-то сказать, татуированная рука с закатанными рукавами тянется к его лицу. Движение уверенное, почти невесомое, но в нём есть власть, та самая, от которой Джина бросает в жар. Он инстинктивно делает шаг назад, практически прячась за спиной Хосока.         – Не трогай, это не экспонат, а мой +1, – смеётся Хосок, хлопая Чонгука по руке.       Младший хищно усмехается, как волк, которому только что не дали добраться до желаемой добычи. Джин чувствует, как воздух между ними становится плотным, тяжёлым, и всё внутри него спорит — убежать или остаться.         – Без рук, Чонгук, – усмехается Хосок, уверенно отстраняя ладонь младшего. – К этому божеству могу прикасаться только я.         Джин замечает, как в глазах Чонгука вспыхивает огонь, будто у животного, который принял вызов. Младший чуть приподнимает подбородок, его губы трогает усмешка, в которой слишком много самоуверенности и Джин пытается не дрожать.          – Знакомься, моя муза, моя любимая модель и моё вдохновение — Ким Сокджин, – говорит Хосок, театрально представляя его.         Джин ощущает, как взгляд Чонгука становится тяжелее, гуще, почти осязаем. И когда их взгляды снова встречаются, у Джина перехватывает дыхание. В этих тёмных глазах он видит нечто первородное: смесь интереса, голода и неприличного удовольствия от того, что он смутил его одним своим существованием.         – А это, – Хоби поворачивает голову, обращаясь к нему и будто говоря глазами «я никогда не врал», – мой знаменитый, неприлично богатый, самый сексуальный альфа этого века — мой двоюродный брат, Чон Чонгук.         Джин автоматически делает лёгкий поклон, выпрямляется — ровная спина, подбородок чуть приподнят, спокойствие аристократа, даже если сердце колотится в груди. Но Чонгук не двигается. Не отражает его поклон. Альфа просто стоит и смотрит, слишком пристально, слишком долго. И Джину приходится сжать руки за спиной, чтобы не показать, как они дрожат.         – Ах, да, я забыл упомянуть, – врывается в напряжение Хосоксвоим беззаботным голосом. – При воспитании дядя с тётей, кажется, пропустили пункт «взаимное уважение».         Чонгук усмехается, но не отводит взгляда, делая шаг ближе. Прежде чем Джин успевает отступить, альфа берёт его за руку — движение мягкое, но безапелляционное, поднимает к лицу и его губы касаются тыльной стороны ладони. Поцелуй длится долю секунды, но этого достаточно, чтобы мир вокруг растворился.Тёплое дыхание, лёгкое прикосновение кожи к коже, и огонь, мгновенно расползающийся по всему телу. Джин будто каменеет, не в силах дышать, но вернувшись в реальность выдергивает руку — осторожно, но решительно. Место поцелуя горит, как клеймо. Щёки пылают, от ушей до шеи расползается жар. Он чувствует, как каждый миллиметр открытой кожи словно под прицелом. А Чонгук, видя это, улыбается — лениво, опасно, будто знает, какое воздействие производит на людей.         – Восхитительное зрелище, – низко, почти хрипло говорит Чонгук, и у Джина по спине пробегает дрожь. Он машинально хватается за руку Хосока второй ладонью, словно за якорь, только бы удержаться на плаву под этим взглядом. Это движение не ускользает от младшего альфы: его глаза чуть прищуриваются, и в их глубине вспыхивает узнаваемый хищный блеск.         – Очень рад знакомству, Сокджин-щи, – его голос тёплый, вежливый, но с подтекстом, от которого у Джина перехватывает дыхание. – Где же тебя всё это время прятал мой подлый брат?         Чонгук улыбается широко, обаятельно, как привык на камеру, но сейчас в этой улыбке есть сталь, требовательность и искреннее недоумение. И это не обаяние, а демонстрация силы. Джин успевает про себя подумать, что в обычной одежде, где-то на улице – Чон Чонгук не обратил бы на него никакого внимания. Альфа сейчас просто принимает правила игры своего брата и искусно отыгрывает.         – Прятал? – Хосок смеётся, глядя на него с притворной невинностью. – Все мои коллекции были созданы на нём. Ты видел его каждый раз, Гукки, просто с разными лицами.         Он легко, будто невзначай, освобождает руку из Джиновой хватки и кладёт её ему на талию, ровно туда, где кожа под сеткой нагревается от прикосновения. И Джин мелко вздрагивает. Едва заметно, почти незаметно, но вздрагивает. Как будто от холода.Хотя внутри него нешуточный огонь. Щёки снова заливает жаром, и он проклинает собственное тело, которое выдаёт его с головой.         Чон Чонгук замечает это мгновенно. Его усмешка медленно расползается по лицу, превращаясь из светской в хищную.         – Удивительная реакция тела для того, кто заявляет, что только он имеет доступ к нему, – саркастически тянет младший альфа, откинув голову чуть назад, и смотря на них будто сверху вниз. Вокруг слышится приглушённый смех, но Хосок только ухмыляется — явно наслаждаясь тем, как подливает масло в этот возгорающийся огонь.         Он (Хосок) всё понимает, видит, чувствует, но не останавливается.Для него это игра, флирт на публике, лёгкое шоу. А вот для Чонгука— нет. Для Чон Чонгука – это реальный вызов. Его взгляд темнеет, становится плотным, внимательным, почти опасным. Альфанаблюдает за каждым движением Джина, как зверь за добычей, изучая, где хрупкость, где сила, где граница, которую он хочет нарушить. Джин ощущает это нутром и не знает, чего в нём больше: страха или... внезапно, любопытства. За последнее он хочет ударить себя несколько раз, да посильнее, чтобы очнуться.          – Я не привык выставлять свою привязанность на всеобщее обозрение, господин Чон, – говорит он, и окружающие их людибудто замирают.         Голос Джина, на его удивление — низкий, мягкий, но с лёгкой вибрацией холодности. Чонгук понимает, что омега хоть и не повышает тон, и не пытается доказать что-то, а просто говорит, и этим тоном способен заставить слушать даже самых самоуверенных. Каждое слово ложится точно, спокойно, но с силой, которую не спутать с покорностью. Он ловит себя на том, что перестаёт дышать. Его внимание приковывает не столько смысл сказанного, сколько тембр — густой, бархатный, с хрипотцой в конце фразы. Мир вокруг будто гаснет, остаётся только этот голос, врезающийся в память, как след от огня, который горит внутри все сильнее и сильнее. Когда Джин заканчивает, Чонгук всё ещё смотрит на него, не в силах отвести взгляд.        – Мы впервые вышли в свет с Хоби, и для меня, честно скажу, это стресс. Поэтому прошу меня извинить, я отойду, – завершает омега уже тише, обращаясь к Хосоку.         Его голос становится мягче, почти интимным, словно сбрасывает броню, звучит искренне и по-человечески уязвимо. Чонгук ловит это изменение: лёгкое дрожание на последнем слове, неуверенное дыхание между фразами и что-то в нём отчаянно отзывается.         Хосок улыбается широко, почти торжествующе, кивает и этот жест будто разрывает наваждение. Но Чонгук всё ещё не может оторваться от Джина: тот уже делает шаг в сторону, и движение кажется замедленным, как будто время подстраивается под его ритм.         В груди у Чонгука всё сжимается: он понимает, что не должен так реагировать, но не должен так смотреть. Этот омега только что произнёс несколько обычных слов, а у него в голове до сих пор звучит эхо его голоса.

*** 

        Чонгук делает едва заметный знак рукой: охрана, ассистенты, даже парочка гостей, по привычке державшихся поблизости, мгновенно рассеиваются. Остаться наедине с братом, значит снять маску. Он подходит ближе, шаги отдаются гулким эхом под сводами зала.         – Хён, будь добр, объясни, что здесь происходит? – голос низкий, ровный, но в нём чувствуется предупреждение.          Хосок оборачивается не спеша. В его взгляде: привычная лёгкость, как будто ситуация его забавляет.         – Он действительно моя муза, одна единственная, Чонгук, – говорит он и взглядом ищет Джина среди гостей и когда находит, Хосок улыбается почти нежно. – Я тебе рассказывал о нём всё время, а сегодня решил познакомить. Я так понимаю, сюрприз удался?         Чонгук коротко смеётся, без веселья.       – Сюрприз? – он чуть склоняет голову, взгляд холодный, оценивающий. – С каких пор омега — это сюрприз?         Хосок улыбается шире, но в уголках губ появляется хитрая тень. Старший чуть склоняет голову, и на губах появляется его фирменная улыбка — лёгкая, почти лениво-дразнящая. Он делаетглоток вина, будто наслаждаясь не напитком, а собственным театром.         – Ах, Гукки, – начинает он с той мягкой интонацией, что всегда действует младшему на нервы, – если бы ты знал, насколько вдохновляющим он может быть, ты бы понял, почему я перестал искать других моделей.       – Интересно, – бросает Чонгук, щурясь. Ему не нравится куда идет этот разговор. – И в чём же секрет такого вдохновения?       – Всё просто, – Хосок чуть поворачивается, чтобы видеть Джина через толпу. – Он не притворяется. Когда смотришь на него, кажется, будто весь этот искусственный мир стирается. Ты просто… хочешь остаться.       – Остаться? – Чонгук усмехается, но пальцы на его бокале белеютот напряжения. Но он этого не замечает. – Хён, ты, кажется, слишком увлёкся своим искусством.              – Возможно, но знаешь, – Хосок делает паузу, позволяя словам провиснуть между ними, – иногда муза становится не просто частью коллекции. Иногда она остается после съёмок. Иногда даже засыпает рядом.       Слова звучат как невинная шутка, но Чонгук мгновенно выпрямляется. Его зрачки расширяются, взгляд темнеет. Он чувствует, как его альфа внутри готовится к атаке на своего же брата.        – Ты хочешь сказать…       – Я ничего не хочу сказать, – прерывает Хосок, невинно поднимая руки. – Просто констатирую факт близости. Художник ведь должен знать свою модель до конца: как она дышит, как двигается, как смотрит. Иначе невозможно передать правду. Гук медленно выдыхает, пытаясь вернуть самообладание. Он ненавидит, когда его выводят из себя — особенно так. Но где-то глубоко внутри, под гневом и сарказмом, зарождается другое чувство: острое, хищное желание – обладать.       – Интересно, – произносит он наконец, обводя взглядом зал, но снова возвращаясь к Джину. – Посмотрим, насколько эта правда устойчива.       – Осторожнее, Гукки, – усмехается Хосок, сдерживая улыбку. – Он не из тех, кого можно «посмотреть». Он из тех, кто запоминается. И с этого пути уже не сворачивают.       – Это мы ещё проверим, – тихо отвечает Чонгук, и его голос звучит как обещание.       Хосок молчит, но глаза смеются. Он знал, что этот огонь зажжётся. Вопрос только в том: кого он сожжёт первым.         – Слышал, твои родители ищут тебе спутника жизни, – вдруг меняет тему Хосок на что Чонгук реагирует не сразу, он смотрит на то, как один из продюсеров подходит к Сокджину и они начинают разговаривать. Джин снова очаровательно смущается, а затем смеется так, что все внутри Чонгука замирает от восхищения. – Но, возможно, этот вопрос скоро станет не так актуален, я прав?          – Ты чертовски прав, хён, – сквозь зубы говорит Чонгук и залпом выпивает содержимое бокала. – Какие бы у тебя не были отношения с этим омегой, советую отступить, – он нехотя отрывает свой взгляд от Джина и смотрит на своего брата, который смотрит на него в ответ, не скрывая своей победной улыбки. – Ты, ублюдок, хён. Ты спланировал это, ведь так? – пазлы в голове складываются и Чонгук готов аплодировать своему брату.          – Ты так считаешь? – задумчиво притворно спрашивает старший альфа, а затем говорит: – возможно. Все возможно, Чонгук, – в следующий момент лицо старшего становится серьезным. Теперь нет ни капли игры, притворства и тени улыбки. – Тебе нужен человек, который будет любить тебя несмотря ни на что, а ему нужен альфа способный дать – защиту, нежность и любовь в ответ. Если ты не сможешь это доказать, поверь, Сокджин найдет такого, а ты такого как Ким Сокджин не найдешь никогда.   

*** 

      Сокджин был вне себя. Внутри всё кипело. Он уже сотни раз мысленно растерзал Хосока за эту идиотскую идею, но злость мешалась с усталостью. Его вымотало это внимание, эти пустые, липкие разговоры, где каждое слово будто оставляло след на коже. Он хочет просто исчезнуть, найти Хосока, сказать, что уходит, и больше никогда не соглашаться на подобные авантюры.         Но стоило ему сделать шаг, как его путь преграждает сам Чон Чонгук. Альфа выглядит иначе. Совсем не тем уверенным, самодовольным альфой, каким казался в начале вечера. В его глазах что-то новое, опасно-завораживающее, будто он наконец разгадал сложную загадку и теперь пришёл с ответом, который изменит всё. И это пугает Джина.          Он замирает, глазами ища пути отступления, но взгляд Чонгукаловит его и не отпускает. Этот взгляд — твёрдый, внимательный, довольно личный, даже интимный.  Сокджин ощущает, как воздух между ними становится плотным, натянутым, словно ещё мгновение и он не выдержит. Он ищет глазами Хосока, но тщетно: вокруг множество лиц, смех, музыка, а видит он только одно — эти тёмные глаза, в которых есть принятое решение.         Сокджин чувствует, как между ними густеет воздух. Он пытается отвести взгляд, но не может: Чонгук будто приковывает его к себе, шаг за шагом сокращая расстояние. Гул вечеринки уходит куда-то на задний план: музыка глохнет, смех превращается в гул, и кажется, что весь мир сжимается до до них двоих —стоящих посреди праздника, где никто, кроме них не замечает, как медленно рушится хрупкое равновесие.       Чонгук наклоняется ближе, настолько, что Сокджин чувствует его дыхание у самого уха. Голос альфы низкий, ровный, но в нём есть что-то опасное:         — Если даже ты уйдёшь сейчас, я всё равно найду тебя, Ким Сокджин.