Зарисовки с Ким Сокджином pt2

«Не ищи глазами. Ищи боль — она приведёт тебя туда, где твоё имя звучит правильно.»               Мин Юнги, будущий король своего государства, был безумен.         Так говорили советники — шёпотом, отводя глаза. Так думали простые люди — и потому не смели смотреть на него слишком долго, будто один взгляд мог накликать беду. Он был великолепен даже в своём безумии: холодный, острый, словно клинок, и в то же время пугающе пустой. Юнги внушал страх, но вместе с ним странное узнавание, словно в его облике проступало нечто древнее, давно забытое.         Смотря на него, люди вспоминали легенду. Старую и грустную как мир. Ту, что не принято рассказывать вслух.         Легенду о Том, кто однажды остановил время ради любви и был за это наказан. Говорили, что Он вырвал мгновение из хода мира,задержал дыхание вечности, чтобы не потерять того, кого любил.Но за это боги разлучили Его со второй половиной, разорвав не тела, а душу. С тех пор никому не было покоя, кем бы Он ни рождался вновь. Королём или нищим. Аристократом или простым человеком. Каждую жизнь Он умирал одинаково: не от клинка и не от болезни, а от безумия, потому что душа, сердце и разум сжигали тело тоской по утраченной любви.         И глядя на Мин Юнги, люди всё чаще и чаще вспоминали эту легенду, будто она смотрела на них его глазами.         Юнги был привилегированным. Наследником трона. Тем, на чьи плечи ложилось будущее целого государства, но внутри он был пуст. Эта пустота сопровождала его всегда: в залах дворца, на поле боя, среди золота, крови и славы. Ни завоевания, ни новые территории, ни древняя магия, ни тела прислужниц, покорно разделяющих с ним ложе, не могли заполнить то, чего он не понимал сам. Пытаясь стать цельным, Юнги снова и снова уходил на войну, отдавая себя ей без остатка, будто надеялся раствориться в грохоте стали и криках умирающих, но возвращался всё таким же побежденным пустотой.         И где-то глубоко внутри его сердце знало: он ищет не победу, не трон и не бессмертие. Он ищет того, ради кого он однажды уже остановил время.  

*** 

      Джин просыпается от безумного сильного стука сердца, будто оно пытается вырваться из грудной клетки, покинуть тело, в котором ему тесно. Так было всегда. С самого первого вдоха. С того момента, как он открыл глаза и увидел мир. Его сердце было больным чем-то, чего не существовало ни в одном медицинском справочнике. Врачи обследовали его снова и снова: кардиограммы, МРТ, анализы, бессонные ночи под холодным светом ламп. И каждый раз результат был одинаковым и безжалостным:         — Вы абсолютно здоровы.         Со временем Джин перестал спрашивать почему. Он только принимал все ночные приступы, все ощущения. Ему всегда кажется, что его сердце хочет остановиться, и в то же время бьётся с яростью того, кто не имеет права умереть.         Джин встаёт с кровати и медленно идёт в ванную, зная заранее, что увидит. Зеркало встречает его отражением, и вместе с ним уже знакомыми следами. Они покрывают его тело, будто пепел чужих прикосновений. Серые, неровные, словно оставленные на коже после пожара, они никогда не бывают одинаковыми. Иногда, как отпечатки пальцев, будто кто-то держал его слишком крепко.Иногда, следы зубов, а иногда, размытые контуры губ, словно поцелуй, оставленный специально для него. Эти знаки не болят, они тлеют к рассвету.  Джин бесчисленное количество раз пытался запечатлеть их: фотографировал, снимал видео, даже просил других посмотреть, но на экране телефона его тело всегда было чистым. Будто знаки существовали лишь для него одного. Будто они были не на коже, а под ней.         Сейчас он не пытается ничего доказать. Он знает, что это бесполезно. Кончиками пальцев Джин осторожно проводит по этим местам и выдыхает устало. Иногда, в самые тяжёлые ночи, когда от бессилия и незнания он почти сходил с ума, знаки становились отчётливее. Настолько, что ему казалось, что кто-то действительно держит его во сне. С не истовой силой и отчаянием.         — Что со мной не так? — шепчет Джин своему отражению.         На самом деле никто не знает ответа: ни врачи, ни приборы, ни сам Джин. Потому что дело не в болезни, он не болен обычной болезнью и его сердце реагирует не на нагрузку и не на страх. Это единственное что он знал.          Но вот, чего он действительно не знал – это, то, что его сердце, этот маленький мешочек с кровью сбивается с ритма тогда, когда где-то в другом мире кто-то слишком долго держит время остановленным.И каждую ночь, пока один король в мире мечей и крови сходит с ума от пустоты, в мире стекла и неона, другой человек просыпается с ощущением боли и безысходности своего положения. И никто из них не догадывается о том, что их миры вот-вот столкнуться.    

*** 

      Величественная мать входит в тронный зал, но Юнги не останавливается. Он продолжает размахивать мечом, словно не сражается, а танцует. Его движения точны и выверены, каждый шаг — как удар сердца, каждый поворот, как вызов судьбе.       Длинные светлые волосы, собранные высоко и перехваченные чёрной повязкой, рассыпаются по спине при каждом развороте,отражая свет факелов холодным серебром. Лицо Юнги спокойно и отстранённо, слишком спокойное для человека с оружием в руках.Под глазами тянутся тёмные следы, словно тень бессонных ночейили след древнего проклятия, которое невозможно смыть ни водой, ни кровью.       Его тёмный ханбок, расшитый золотыми узорами, напоминаетдраконов и облака, которые двигаются в такт ему, подчёркивая каждый взмах руки. Меч в его ладони, как продолжение тела, а не инструмент убийства.  Это комму — древний корейский танец с мечом, исполняемый не ради боя, а ради памяти. В нём нет спешки. Каждое движение наполнено смыслом: круг это — защита, резкий взмах это — кара, замедление это — уважение к павшим. Комму танцуют те, кто знает цену крови и не боится смотреть ей в лицо. Юнги танцует его так, словно помнит все прошлые жизни, словно этот танец был выучен не в этой эпохе, а гораздо раньше, когда время ещё подчинялось ему.       Только когда его мать поднимает руку и коротким, властным жестом приказывает всем слугам покинуть зал, Юнги останавливается. Не от страха и не от усталости, а из уважения. Он опускает меч, и в этом движении отражается покорность не трону, а женщине, которая породила его и будто знала, что в её сыне живёт нечто большее, чем безумие.         — Ты казнил троих министров этим утром, сын мой. У тебя должна быть веская причина. Совет старейшин требует ответа, — голос матери разносится по опустевшему тронному залу.         Юнги отправляет меч в ножны и медленно разворачивается к ней,улыбаясь — слишком широко, слишком легко, так, как улыбаются безумцы. Старый шрам, оставленный на его лице много лет назад,не уродует его, а напротив, придаёт этой красоте опасную завершённость.         — Величественная мать, — мягко произносит он, всё ещё улыбаясь. — Ты действительно хочешь знать причину?         Она смотрит на него долго и внимательно, затем медленно кивает.         — А разве я обязан её называть, Ваше Величество? — в его голосе звучит откровенная насмешка.         Юнги не отводит взгляда. Женщина перед ним не выглядит удивлённой, лишь обеспокоенной.         — Мин Юнги! — её голос повышается.         Его улыбка исчезает. Он делает шаг к ней и встает прямо перед ней.          — Ваше Величество, — говорит он тихо, почти ласково. — Вы забываетесь, — он поднимает руку и указывает на золотой трон. — Я наследник этого трона и я никому не обязан объяснять свои поступки. Если я что-то сделал значит, у меня были причины. Даже если эти причины покажутся вам смехотворными, — он наклоняется чуть ближе, и его голос становится тише, мягче и от этого куда более зловещим. — Я сделал это, потому что могу себе позволить.         Мать делает шаг вперёд и касается его лица тёплой ладонью, но не как королева, не как политическая фигура, а как женщина, которая родила его и знает цену этому безумию.         — Юнги…         Он поворачивает голову к её ладони и оставляет на ней лёгкий, почти нежный поцелуй.         — И передай Совету старейшин, — говорит он спокойно, — что их очередь тоже придёт, если они не заткнутся и не начнут думать, —Юнги отстраняется и смотрит ей прямо в глаза. — Это я должен требовать от них ответа, мама. Не они от меня. И еще скажи им, — добавляет он уже холодно. — Я убью каждого, кто даст мне причину, а не ответ.  

*** 

      — Ваше Величество Мин Юнги, — он прекрасно знает, кому принадлежит этот бархатный, обманчиво вкрадчивый голос. Юнги не оборачивается сразу.         Покои погружены в полумрак: тяжёлые тени от высоких свечей ложатся на стены, украшенные резьбой древних династий, на шёлковые ширмы с выцветшими сценами битв и легенд. Воздух пропитан запахом воска, металла и старых чар — магии, которая никогда полностью не рассеивается. Окна закрыты, но кажется, будто ночь всё равно просачивается внутрь.         — У меня есть кое-что для Вас, — продолжает Ким Тэхен. Юнги нехотя поднимает взгляд.         Тэхен стоит спокойно, почти лениво, словно находится не в покоях будущего короля, а в собственном храме. Его тёмные одежды расшиты сложными серебряными узорами — не броскими, но древними, защитными. Капюшон откинут назад, открывая лицо, бледное при свечах, с гладкой кожей и тёмными, внимательными глазами.         В его облике есть спокойствие того, кто давно перешёл грань между дозволенным и запретным, но выражение лица совсем иное.На губах темного мага играет знакомая, слишком уверенная улыбка: не тёплая, не дружелюбная, а опасная. Та, что появляется у тех, кто знает больше, чем должен, и наслаждается этим. Юнги не задаёт вопрос вслух, он лишь смотрит на мага так, что вопрос повисает в воздухе.         — Что Вы, Ваше Величество, знаете о человеческом мире? —вкрадчиво интересуется Тэхен.         — Человеческом мире? — Юнги приподнимает бровь, требуя продолжения.         — Да. О мире людей, — Тэхен не спешит. Он никогда не спешит, когда знает, что владеет ключом.         — Они слабые, хрупкие и быстро умирают, — равнодушно произносит Юнги и, наконец, садится на край кровати. — Зачем мне знать что-то о мире бесполезных существ?         До прихода мага он собирался заставить себя уснуть. Мысли в последние дни становились слишком опасными, даже для него самого. Сон был единственным способом выключить разум, не разрушив что-то вокруг. Улыбка Тэхена становится шире.         — Высокомерно, — мягко говорит он. — Но Вы правы, — он делает шаг вперёд, и свет свечей скользит по серебряной вышивке, по его пальцам, украшенным кольцами с потускневшими камнями.— Но Вам, мой король, придётся отправиться в этот мир, чтобы заполнить пустоту своей безжалостной души.         — Я могу лишить тебя всего в любую секунду, Ким Тэхен, —медленно произносит Юнги. Голос, как и всегда ровный, почти будничный. — Не стоит проверять меня. И тем более указывать, что мне делать.         Они оба знают, что это не угроза, нет. Это факт. Именно Юнги однажды увидел в нём дар, и именно Юнги может его отнять, не прилагая никаких значимых усилий. Тэхен не отступает. Он лишь склоняет голову уважительно, но далеко не покорно.         — А если я скажу, — произносит он тихо, — что в мире этих хрупких и слабых людей есть тот, ради кого Вы однаждыостановили всё и пошли против всех? — его улыбка становится тоньше, острее, как у хищника.          И где-то глубоко внутри Юнги что-то незримое дрогнуло. Никто не знал, что он был именно тем, о ком гласила легенда, даже он сам до определенного момента.        — Ты играешь опасную игру, Тэхен, — произнёс он медленно, сдерживая волну раздражения. — Ведать о чужом есть великая власть, но тебе не следует взывать к этому.  Тэхен лишь слегка склоняет голову, его глаза светятся мягким, глубоким огнём. Сейчас перед ним другой человек, другая душа – душа настоящего Ким Тэхена.        — Я предлагаю Вам увидеть иной мир. Познать то, что скрыто от тех, кто боится. И обрести покой с тем, кто обитает в глубинах вашего сердца вот уже не первый век.