agape

Нет ничего греховного в желании владеть большим. Ничего зазорного в том, чтобы быть в меру жадным и жаждущим все новых и новых высот. Нет покоя лишь той душе, которая не имеет сил удержать в своих руках великую власть. Можно завоевать много территорий, внушить страх врагам, обзавестись верными союзниками. Вся трудность заключается в сохранении положения правителя сквозь года и события. Держать лицо достойно, не прогнуться под собственной слабостью, не дать другим оказать на себя давление. Коль берёшь на себя роль сильнейшего, неси её до конца, иначе не бери в руки клинок и молча прислуживай другим. Власть извращает лишь тех, кто к ней не готов. Кто всей душой лишь желает, но силы и духа владеть у него недостает. Сладкий плод власти в руках скверного правителя становится ядом. И лишь не менее опасные по своей природе люди способны вкусить его и остаться в своём уме. Все это, как молитву, знает император Аль-Хайтам. Тот, кого на просторах всего Тейвата называть принято Голосом Разума. О нём знают на суше и в море, и даже в Поднебесной. Молодой правитель, чьё сердце полно неиссякаемой силы, твёрдых принципов и любви к империи, как к собственному детищу. Чья политика всячески избегает пустого кровопролития. Боятся не его армии, не наёмных убийц, проникающих на чужие территории безымянными тенями. Те, кто знают, что справиться с таким противником не могут, кто всуе по имени называть боятся, рассказывают легенды о магическом словце правителя. Мол, гипнотизирует он своими разговорами, туманит рассудок, тёмные силы помогают ему сводить с ума своих противников. Иначе как объяснить его силу в переговорах, умение ставить союзников и противников на колени одним своим словом. Разве способен на это обычный человек? Молодой император Аль-Хайтам преисполнен блаженного спокойствия. Его манеры восхищают дам, а знания и навыки вызывают уважение у великих мужей Тейвата. Он превосходит своего отца в делах управления, потому становится совсем неугодным для тех, кто привык не ставить Сумеру в тройку великих империй. И вот он в главном зале своего дворца, восседает на мягких подушках, на коврах лучших мастеров своих краёв. Слуги наливают вино без устали, другие расставляют угощение вдоль низкого стола. Сегодня в Сумеру непривычно шумно. У каждого во дворце день расписан поминутно. Каждый должен исполнить свою партию в имперском оркестре. Как-никак в гости прибывает посол из Ли Юэ, а с ним принцесса и вся их свита. Известен правитель не только как прирождённый дипломат, красивых речей мастер. Сколько дамских сердец разбил его тёплый взгляд, сколько мужчин, в шутку или нет, завидовали эталонной мужской красоте, холодной и притягательной одновременно. Волосы его в свете солнца Сумеру отливают чистейшим серебром. Правитель обладает высоким ростом и отлично сложенным телом. Поджарый, с рельефным рисунком мышц на руках и плечах, крепкой спиной, за которой стоит весь народ. Не крупный, но внушает ощущение силы и крепкого удара клинком. Облачён по обычаю в свои высокие перчатки, которые накрывают лишь безымянный палец и мизинец. Чёрная просторная рубаха — мягче шёлка, с глубоким вырезом и видом на сильную грудь, и такие же чёрные обтягивающие штаны, плавно исчезающие за высокими сапогами с разными камнями. Пояс украшен синей тканью с узорами символики Сумеру и серебряными украшениями, похожими на маленькие веера. Цвет одеяния правитель почти не меняет. Лишь разбавляет мрачный образ камнями своего края цвета чистейшей бирюзы под цвет глаз или золотыми украшениями на перчатках. В непогоду накидывает плащ, переданный по наследству от своего отца. Отшучивается, мол, в будущем и его наследник будет править в этом одеянии. Он восседает в главном зале, куда сегодня первым делом нагрянут гости. Сразу после того, как обоснуются в выделенных для них покоях — специальной крепости в три этажа высотой, где все обустроено для иностранных гостей. Слуги, кухня, охрана по всей территории и внутри. Место, где они сами себе хозяева. Разумеется, в рамках дозволенного. Туда их обязан будет сопроводить брат, а после — привести прямо к государю. Так велит обычай. Всякого гостя в первую очередь нужно обеспечить кровом, а затем посадить за стол и накормить досыта. Принять дары, без которых приезжать не принято, и ответить на визит радушным приёмом. Закатить праздник на всю столицу. Чтобы каждый знал, что в империи их находятся уважаемые гости. А гости в этот раз ранга высокого. Люди из самого Ли Юэ жалуют. Самая могущественная империя Тейвата и самая древняя. Та, о которой всегда говорят с уважением и страхом сказать нелицеприятно. Во главе её стоит не менее великий человек. Настолько почитаемый в мире, что помимо имени по рождению обрел иное — Моракс. Устрашающее врагов, громко говорящее в каждом уголке мира. Люди боятся идти против армии людей песка, боятся дать отрицательный ответ их правителю. В страшном сне видят себя жертвой Ли Юэ. Политика этих краёв не отличается от других чрезмерной жестокостью или строгими правилами. И люди в ней не такие уж варвары, в чьих руках любая палка становится оружием. Просто Чжун Ли за годы правления захватил немало земель, подчинил себе сушу и море. Возвел свой порт в центр торговли всего Тейвата. Потому каждый считается с его мнением. Армия песков славится бесчисленными победами. Словно сама земля из раза в раз помогает им одержать верх. Чжун Ли, он же Моракс — человек, который всегда добивается своих целей. И совсем не жалует тех, кто ему в этом может помешать. Знает, какой страх внушает другим, но при этом остаётся любим своим народом. Ведь при всей своей внешней агрессивности, жители Ли Юэ свободны нравом, у них самые яркие и громкие праздники. Душа их нараспашку, а сердце пылает и открыто всему миру для новых ощущений. Правителей двух могущественных империй из раза в раз сравнивают. Совершенно разные подходы к установлению своей власти, а итог всегда один и тот же. Один пользуется копьём, оставляет после себя страх и кровь. Второй же привык с людьми вести беседы за закрытыми дверями. Оставлять после себя только вопросы и немое восхищение перед силой слова. В Сумеру направляются великие гости: принцесса Гань Юй — кузина императора, первый посол Бай Чжу и целая свита из слуг, танцоров, музыкантов. Люди тех краёв из всего делают праздник. Их песни слышны на весь мир, а красота народа пленяет взоры даже в далёкой Инадзуме. В главном зале подготовка к приёму идет под обсуждения слуг, повара всё спорят, что лучше подать иностранным гостям и чем удивить. Брат императора Аято занимается украшением главного помещения. Лениво раздаёт указы и пристально следит за тем, чтобы каждый бокал стоял ровно, каждое яблоко блестело, как зеркало, а приборы были вычищены до блеска золотых камней. Всегда спокоен, однако суров, когда что-то не радует его глаз. Как и великий брат, имеет две стороны своей личности. — Мы же оба понимаем, чем вызван визит принцессы, — рассуждает Аято, оставив дело на одного из слуг и пройдя к брату. — Все всё понимают, — отвечает Аль-Хайтам и перелистывает страницу очередной книги. В перерывах делает глоток фруктового вина. — Но это никак не влияет на уровень нашей подготовки. Как и на наше отношение к империи. Нет ничего страшного в желании наладить связи. — Наладить связи можно разными способами. Разве Ли Юэ так остро нуждается в нашей поддержке? Казалось, мы все в одной упряжке. — Всегда полезно иметь под собой твёрдую почву. Чжун Ли хороший стратег. А, может, даже прорицатель, кто знает. Уверен, что этот шаг имеет под собой определённый мотив. Учитывая, что сам он давно не поддаётся политическим бракам. Значит, приезд кузины — часть плана. Все здесь и правда знают, что визит имеет под собой прежде всего политическую подоплёку. Император Сумеру холост, а годы берут своё. Время наследников настало давно, а он продолжает делить трон только с братом. С тем, кто числится как советник и от чьего решения ровно наполовину зависит исход. Ведь Аято остаётся самым близким императору человеком. По крови и духу. Поэтому он доверяет ему, как себе, и каждое решение касательно Сумеру они принимают сообща. Однако народ ждёт и верит. Ведь какое это счастье будет, когда у такого великого человека на свет появятся наследники! Жизнь имеет короткий срок, ничто не вечно даже в цветущей империи с её бесконечными природными запасами. Правители приходят и уходят, а народ и земли остаются. Важно иметь достойного преемника, а ещё лучше — кровь от крови. Которой в будущем будет передана мудрость, опыт и такая тяжкая ноша правления. За своё время Аль-Хайтам сделал достаточно и, наверняка, сделает ещё больше, поэтому следующему правителю не о чем беспокоиться. Главное удержать это процветание и не давать ему увядать под гнётом врагов или собственного неверного правления. — Принцесса Гань Юй хороша собой и нрав у неё спокойный, — ведёт к известному финалу младший брат. Его голубые глаза пристально следят за каждым шагом в помещении и ничего не упускают. — Ничего не имею против спокойного нрава, но разве это не скучно? — Аль-Хайтам, — смеётся в ладонь брат и поворачивается к старшему голову. — Неужто ты готов взять в брак бестию? Зачем создавать проблему в своей постели? Жена правителя должна быть покорна, милосердна и прекрасна. Большего от неё не требуется. Аль-Хайтам закрывает книгу и встает с места. Аято вследствие этих движений задумывается, не сказал ли чего лишнего. Неужели брат и правда ищет бурный нрав и видит подле себя стихию, а не тихую гавань? Он ни разу не видел влюблённого Аль-Хайтама. Не видел, чтобы его глаза горели при взгляде на другого человека. Не видел в нём романтичной именно нежности, а чувств таких и подавно. То ли сам себя отгораживает от любви, то ли не находит достойную. Кто его знает. Пусть братья между собой всем делятся, да не всё государь хочет озвучивать. В нём нет муки от того, что столь прекрасное, как любовь, с ним ещё не случилось. Но жалеет его непроизвольно народ и даже брат, который, честно говоря, против любви ничего не имеет. Если она чиста и взаимна, если она человеку даёт цель и силы для её достижений, нет ничего плохого в прекрасном чувстве. Аль-Хайтам останавливается у окна. Продолжает хранить молчание. Там по улицам ходит его народ, проживает беззаботную жизнь. Торговцы предлагают товар, дети бегают друг за другом, задевая случайных прохожих. Группа девушек рассматривает красивое ожерелье у одной из лавок, а пара дежурных воинов делят воду между собой. Все они находятся под защитой великого императора. Все они ждут его свадьбу и наследников. А сам Аль-Хайтам не заинтересован в делах сердечных. Покорна? Разве покорный человек нужен императору, чьё сердце всегда тянется к новому и к приключениям? Чей нрав страшнее оружия, а в словах — мудрость былых правителей. Разве покорность обеспечит ему комфорт и даст ощущение дома? Чуждое императору слово. За всю жизнь он сам не проявил и капли этой черты, всегда оставаясь верным себе и своим ощущениям. Нарушает правила и традиции, не склоняя колено перед теми, кто этого не заслуживает. Не врёт во имя целей, а всегда говорит открыто, без скрытых тузов в рукаве. Покорность неведома императору Сумеру и от своего народа он её не ждёт. Всё, чем они ему обязаны, это уважение. Так нужна ли ему покорная жена?

***

♫Alan Menken - Harvest Dance

Посол Бай Чжу пробует блюда Сумеру, принимает бокалы от слуг и улыбается от очередной острой шутки Аль-Хайтама. Во главе стола восседает император, по правую сторону от него расположился, как и всегда, брат, а слева — гости из Ли Юэ. Праздник в самом разгаре. Здесь песнь звонкого рабаб переплетается с ударами о кубковый барабан. Молодые парни мелькают между прекрасных танцовщиц, исполняя мелодию на духовом инструменте най. Все в ярких нарядах, в красных и жёлтых цветах. Усыпаны украшениями, тела их окроплены небольшим татуажем, что в Ли Юэ вещь распространённая. Всё пестрит золотом и человеческими улыбками. Как и говорилось ранее, люди тех краёв любят устраивать праздники. Потому нет ничего зазорного в том, чтобы стать танцором при имперском дворе или музыкантом. Это почётно — представлять свою страну перед другими правителями. Даже слуги Сумеру порой замирают, наблюдая за плавными движениями танца и внешностью этих людей. Император то и дело поглядывает на красоту в главном зале. Так ярко здесь давно не было. Тут тебе и юноша с отличным владением кинжала, и танец живота от прекрасных дам. Бай Чжу представил одного из заклинателей змей: представление было на высшем уровне. Люди из Ли Юэ имеют совершенно иной размах торжества. — Хотел поблагодарить императора за прекрасные условия проживания. Мне импонирует, что мы не будем мешать Вашему проживанию в замке. Стоит предложить эту идею и нашему правителю. — Да и его самого неплохо бы в гости позвать. Слышал, он давно не покидал империю. Совсем отвыкнет от другого мира. — Вы правы, — скромно смеётся посол на замечание императора. Люди не врали. Рядом с этим человеком чувствуешь себя спокойно. Наличие статуса не так явно, как с другими его ранга. И смотрит он на какого-то посла с умеренным взглядом, почти тёплым. — Думаю, Вам было бы о чём с ним поговорить. Сумерское вино льется без остановки. Политики обсуждают то дела империй, то переключаются на впечатления о книгах и открытиях Тейвата. Разбавляют речь шутками и серьезными темами. Улыбаются и смеются, как старые знакомые. Бай Чжу нахваливает местный тахчин, а принцессе Гань Юй по нраву приходится падисаровый пудинг. Император тут же просит добавку блюда у одного из слуг. Гань Юй смущается. — Принцесса, не сильно устали с дороги? Путь, конечно, близкий, но требует сил, — обращается к гостье Аль-Хайтам. Не укрывается от его взгляда девичья робость. Едва ли она много путешествует дальше родных земель. Уверен, её обучили культуре Сумеру от и до. И наставление дали, что неуважение и незнание законов чужих краёв карается строго. Конечно, под стражу её не отдадут и судить не будут. Главным наказанием будет нарушение мира двух империй. На принцессу возложена великая миссия — покорить государя. Гань Юй очаровательна. В ней нет огня девушек краёв песка, скорее, некая отрешённость от мира. Мягкие черты, большие пурпурные глаза и голосок совсем девчачий. На неё смотреть очень приятно. Однако так с виду о родстве с Чжун Ли и не скажешь. Совсем другая порода даже в стати. — Благодарю за беспокойство, — ответ даётся ей сложно. Румянец на щеках выдаёт все волнения. Перед таким человеком любая девушка затаит дыхание. — Я уже восстановилась с дороги. Чем отлежаться в покоях, интереснее порадовать великого императора и народ Сумеру нашим праздником. — Не могу не согласиться, — усмехается Аль-Хайтам. — Я в восторге от ваших людей. Давно не видел такого размаха. Может, мне стоит наведаться в Ли Юэ? — Обязательно, — отвечает принцесса резко. Мужчины оборачиваются на неё с удивлённым взглядом. Ей кажется, что она совсем потеряла контроль при первой поездке в Сумеру, и оттого начинает переживать. Успокаивает лишь улыбка императора. Ему эта экспрессия явно пришлась по вкусу. — На наших землях праздник начнётся у ворот и последует за Вами до самых покоев. Бай Чжу доволен. У него имеются опасения касательно поведения юной принцессы в совершенно новой для неё обстановке. И это не раз обсуждалось с Мораксом. Но сейчас появляется надежда, что у принцессы хватит сил вынести эту ношу. И кто знает, возможно, главная их цель в этих землях будет достигнута. Сложная задача, думается послу весь путь в эти земли, заполучить сердце императора. Об Аль-Хайтаме ходят разные слухи. Много хороших, но и речи врагов не дремлют. Кто-то называет его заносчивым, а кто-то ругает за жесткость. Сетуют, мол, император не поднимает меч и боится крови. Но разве кровопролитие это залог успешного правления? Лишь увиденное собственными глазами Бай Чжу считает истиной. Эти края процветают, нет намёков на тиранию со стороны правителя, да и сам глава империи открыт к любому сотрудничеству. Потому с ним приятно иметь общие дела. Он не ставит себя выше других, но в разговоре с ним это ощущается фантомно, как и положено. Высшая власть у него в первую очередь над собой. В этом они с Чжун Ли как братья. Торжеству нет конца. Кубки наполняются вином, угощения со столов исчезают уже медленнее. Дневной свет заменили свечи и факелы. Теперь заморские танцоры выглядят по-настоящему волшебно в своих одеяниях. Сам характер музыки меняется согласно времени суток. Ленивые мелодии исполняют музыканты, теперь сидящие на своих местах. Градус выступления понижается, но в самом зале становится жарко. Бай Чжу подзывает одного из своих слуг и коротко шепчет что-то, затем снова возвращается к разговору. Аль-Хайтам следит за этим коротким действием, попивая вино. Хмель уже бьёт в голову, но он размеренно делает перерывы. Даже с мирными послами нужно держать разум в узде. Этому стоило бы поучиться и брату Аято. Он последние долгие минуты обсуждает с принцессой лошадей. Бурно описывает одного своего именитого скакуна и бросается обещаниями прокатить. Совсем забывает обычаи Ли Юэ. Но Гань Юй — юная принцесса, сотканная из правил, и это читается в каждом её движении и робком слове — не перечит советнику. — Император, думаю, пришло время нашего последнего подарка Вашему столу, — интригует посол Ли Юэ. Аккурат поправляет свои очки и взгляд бросает на широкие двери в зал. — Неужто у Вас есть ещё чудеса? — Только одно. Слуги гасят несколько ярких факелов. Зал погружается в полумрак. Лишь блеск украшений и смуглой кожи играет. Аль-Хайтам вглядывается во тьму раскрытых дверей. Атмосфера меняется. Стихает музыка, лишь ритм дафа задают музыканты, пока танцовщицы выстраиваются в две шеренги друг напротив друга. С каждым шагом расходятся в стороны, открывают вид на последнее чудо земель воинственного Моракса. Красная ткань, как змея, бросается на зрителей из мрака. Её следом подхватывает рука, украшенная множеством золотых украшений. Кожа её бледнее, чем у остальных танцоров. Чудо из мрака выплывает в зал в широких чёрных шароварах. Пояс его из белой и бирюзовой ткани. Аль-Хайтам успевает уловить схожесть их цветовой гаммы. Хитрые люди Ли Юэ смогли позаботиться даже об этом. С пояса ткань спускается ниже колен и там заканчивается золотыми вкраплениями. Белые волосы украшены золотым венком, на жилистых предплечьях широкие браслеты. От кисти до самых кончиков пальцев нити из драгоценных маленьких камней. Он весь усеян этим золотом, даже босые ноги его — как настоящий принц, а не обычный танцор. Верхняя часть тела иностранного чуда полностью обнажена. Даже Аято теряет все слова. Где бы видано, чтобы ко двору императора представляли обнажённого мужчину танцора? Белые волосы полностью распущены, колышутся в плавном танце. Половину лица человека без имени прячет чёрная ткань. Лишь рубиновые глаза, подведённые тем же цветом, смотрят прямо на императора. Не боится, не сомневается. Он смотрит с вызовом и бросает его, как свою красную вуаль. С каждым шагом его движения становятся резче. Ритм музыки постепенно ускоряется. Украшения бьются друг от друга. Он подбрасывает ткань, ловит её, изгибается в спине. То становится на самые носки пальцев в прыжке, то плавно опускается на землю, почти касаясь её лопатками. Он кружит в танце так быстро, что золото на его теле само создает музыку. И каждый раз, когда лицо его повернуто к столу великих мужей и принцессы, наблюдает за одним единственным. Он танцует один. Все на него смотрят, не произнося ни слова. Тут сложно что-то комментировать. Даже люди Ли Юэ, не единожды свидетели этого танца, забывают дышать. Разве может юноша быть настолько гибким? Как в танце может быть столько лёгкости и силы одновременно? То прячет тело за алой вуалью, то отбрасывает в сторону и открывается всей публике. Энергично отбивает ритм поджарыми бёдрами и тут же невесомо проводит рукой от своей шеи до пояса. Провоцирует смотреть. Аль-Хайтам оторваться не может. Есть в этом огне что-то манящее. В том, как лицо плохо видно ещё и в освещении зала, но эти глаза горят ярче солнца. Танцор отбрасывает волосы, обнажает шею с массивным ожерельем. Несколько раз даёт надежду сорвать вуаль с лица. Император бы этого хотел и, насмехаясь, прячет руки за спиной. Уверен, что этот парень улыбается, ведь чует чужой неподдельный интерес к лицу. Пусть несколько пьян, пусть изрядно устал, но всё, что он видит здесь и сейчас, кажется ему совершенно нереальным. Танцор предстаёт идеальным во всей своей красе, в грации. Не было ещё ни одной такой девушки, от чьих глаз нельзя было оторвать собственных. Не было ни одного танцора, в котором бы читалось не желание услужить и понравиться, а оставить загадку и спровоцировать. Нравится, император? Желаешь коснуться? Нельзя. Аль-Хайтам знает это. Жаль, здесь полно народу. Жаль, танец не для него одного. Он бы подошёл, попробовал войти в этот ритм, пусть неуклюже, ведь по натуре остаётся, в первую очередь, воином. Куда уж ему плавно бёдрами двигать. Но до невозможного хочется выгнать всех прочь и смотреть на это чудо одному. Не допускать чужих глаз и быть раскованным в своем желании сорвать чёрную ткань, скрывающую лицо. Это не похоть. В государе нет желания исходить слюной и желать подмять под себя привлекательное тело. Это корнями уходит куда глубже. Тот, кто всегда идёт на поводу у стремления узнать нечто новое, закован в цепи обычаев и правил. И тот, кто должен быть во всём доступным великому императору, лишь довольствуется своим превосходством. В этой схватке взглядов танцор выигрывает. Рубиновые глаза смотрят в душу. Туда, где рождается желание. Где нет места голосу разума. Лишь чувства. И он знает, что способен устроить там хаос. Не ты первый, император Сумеру, поддаёшься чарам, не ты последний. Говорят, победу ты выхватываешь одной своей речью. И вот тебе достойный соперник. Он тебя к себе приковывает в полумраке факелов, в гуще людей. Музыка стихает. Танцор в своём финальном аккорде оказывается на одном колене перед столом, где восседают правитель с гостями. И впервые на Аль-Хайтама не смотрит. Опускает взгляд в пол — так велит обычай.

***

Вечерняя Сумеру имеет свои ночные краски. Даже запах здесь отличим от его родины. Что, в общем-то, неудивительно, но вызывает в голове грустные мысли. Не обошлось здесь без вина, им угостили ещё на кухне. Одна из поварих тайком увидела танец, а позже в качестве комплимента решила дать небольшую склянку хорошего вина с собой. Кавех привык быть везде к месту. Нарочно или нет, но ему удается находить общий язык с людьми разных социальных слоёв. За его плечами путешествия в бо́льшую часть Тейвата. Везде ему были рады, везде удавалось заводить знакомства. В каждой территории было что-то манящее его молодой разум. Пусть и был он в этих поездках не больше, чем живой картиной для услады глаз других, всё это утоляло его жажду приключений. Но каждый вечер, наедине со своими мыслями и чувствами, он скучал по родному Ли Юэ. Сам не вспомнит, что именно его манит обратно домой, но сердце болезненно сжимается, чувствует себя словно взаперти и полностью оторванным от чего-то тёплого. Сумеру прекрасна. Здесь улыбаются люди, полно зелени, водопадов. Здесь невероятное буйство красок изумрудных лесов и ярких цветов. Даже ночное небо совершенно другое. Совсем нет звёзд. Может, поэтому грустно. В Ли Юэ они освещают город, блестят в морских волнах. Праздник закончился. Обе половины мира разошлись по своим покоям. Слуги и танцоры обосновались на первом этаже для гостей империи. Факелы на улицах погасли. Повсюду тишина. Только шаги воинов, патрулирующих улицы. После длительного торжества тишь кажется совсем неуютной и даже пугающей. Но Кавех по прошествии каждого праздника нуждается в моменте с самим собой, чтобы побыть вдали от чужих глаз и томных воздыханий. С юных лет привык к влюблённым взглядам тех, кому его показывали. Порой это вызывает в нём отвращение, порой тешит эго. Только сегодня всё совсем пошло не по плану. Обычно Кавех выходит в числе первых. Его выступление задает ритм, настроение. Только потом танцовщицы начинают развлекать зрителей. Посол же за пару минут до начала отдал приказ приступить уже в сумерках. Странное дело. Не задевает участь последнего. Лишь появляются вопросы, не столь уж жаждущие ответов. Фурор он в любом случае произвести сумел. Как смотрел император Аль-Хайтам, так никто себе позволить не мог. Будто танцор перед ним — очередное заморское угощение. Закончится музыка, и его подадут на стол. Ни разу не отвёл взгляда, не прокомментировал послу увиденное. Смотрел так, будто от этого зависела судьба его государства. Глаза его — два голубых опала — блестели в полумраке факелов животным желанием. Без сексуального подтекста. Скорее, овладеть, как драгоценностью. Очередным подарком на его землях. Забавно даже видеть в таком человеке столько эгоизма. Император красив. Настолько, что внимание его приятно. Будоражить его душу — почётно. В нём ощущаются сила и власть. Весь мир может пасть к его ногам, но он не заинтересован в завоевании большего, чем нужно ему и народу. О нём слагают так много легенд, что правду от вымысла давно не отличить. И всё же о красоте его не врали нисколько. Не зря такой человек считается одним из великих мужей всего Тейвата. Сердце его завоевать желают сотни девиц, даже именитые дамы. А сегодня вечером, думается Кавеху, он, обычный танцор, смог вызвать что-то глубокое и чувственное в этом многими желанном мужчине. Кавех, как дурак, улыбается всем этим мыслям. Успел придумать своей персоне невиданных регалий. А все из-за одного взгляда. Но какой это был взгляд! Танцор делает глоток мягкого алкоголя и закрывает глаза. Пора бы покончить с праздником, завтра тяжёлый день. Пока они здесь, ему отведена роль слуги принцессы. Пусть не для всех их обязанностей, но по зову Гань Юй обязан будет явиться. И никого волновать не будет, что он здесь, под высоким деревом на холме, распивает вино. А уж про мечтания об императоре подавно стоит молчать. Даже в шутку с другими обсуждать не стоит. За дурака посчитают или пристыдят. На голые плечи Кавеха ложится одежда. Довольно тяжёлая, а вместе с тем тёплая. Юноша улыбается пару мгновений, пока мозг не заставляет встрепенуться и оглянуться. С ужасом и удивлением увидеть опирающегося на ствол дерева императора. — Вам не стоило этого делать, — тут же прячет глаза в пол и отворачивается к виду на город. Аль-Хайтам молча ухмыляется. Отталкивается от дерева и садится, согнув ноги в коленях, на траву рядом с танцором. Спугнуть не хочет. Но удержаться и не подойти не смог. Пусть свидетели могут поднять шум уже с рассветом, брат осудит. После пережитых эмоций он не может молча пройти мимо этого человека и сделать вид, что совершенно не заинтересован. Сплетни рождаются и умирают. — Стоит привыкнуть к холодным ночам. У вас там потеплее будет, — тихо говорит государь. Довольно смотрит на город, где каждую улицу наизусть знает, где каждый камень знаком и любой человек в этих домах для него, как член семьи. — Отдали мне плащ, а сами сидите в этом тонком нечто, — танцор аккуратно прячет бутылку вина в траве. Как дитя, застуканное родителем. — Чувства вины во мне вызвать не сможете. — Пару секунд назад в твоём голосе была робость. — Вам она по нраву? — Побудь собой, — танцор вздрагивает от этих слов. Простая просьба, справляться с которой он не умел никогда. — Как тебя зовут? — Кавех, — выждав пару мгновений, отвечает танцор. Его не запомнят, только внешность. Таких, как он, сотни по всему Тейвату. Имя ничего не значит, покуда ты не важный человек в их мире. — Вы проводили принцессу до покоев? — Беспокоишься о ней? — Беспокоюсь о соблюдении обычая. У неё есть все шансы стать Вашей невестой, — осознание сказанного приходит поздно. Попытки оправдать эту чушь покажутся смешными. С вином нужно было покончить раньше. — Мне стоит уйти, а то я наговорю лишнего. — Это не выйдет дальше этой ночи, Кавех, — император впервые пробует это имя на своём языке. Мягкое, воздушное, но в то же время резкое и звучное. Как и человек перед ним. Аль-Хайтам хочет подробно рассмотреть рядом сидящего человека. Вдохнуть аромат белых волос, тела. Но обычаи не позволяют сделать ничего из этого. Танцорам нельзя смотреть в глаза власть имущих без дозволения. Нельзя их касаться, как и говорить свободно. Пусть император не скован такими правилами и может себе позволить вышесказанное, но понимает, как некомфортно будет его собеседнику. Акт неуважения — рассматривать того, кто сам тем же ответить не может. Кавеха нельзя спугнуть, просто не хочется. Наоборот, оставить подольше возле себя, насладиться его голосом, восточными нотами. Как хорошо он говорит на их языке. Подозрительно даже для слуги. — У меня от посла секретов нет. Придётся рассказать ему о нашей с Вами встрече, — словно извиняясь, проговаривает Кавех. Сам того не замечая, берётся за плащ и повыше натягивает. Ночи здесь и впрямь холодные. — Можешь рассказать. Мы ничем плохим здесь не занимаемся. Кавех молча под сказанное закатывает глаза. Сколько самоуверенности в этом тоне. Да и спорить сложно с его положением хозяина в обеих ситуациях. Прикажи он не рассказывать, пришлось бы слушаться. Но приятно, что Аль-Хайтам это право отдаёт танцору. Глупость, правда, но не ему судить. — Мне очень понравился твой танец. Разве лучшими становятся не девушки? — Раз понравился, то какая разница, женское это тело или мужское? Или Вам было всё-таки чуточку неприятно? — Единственная неприятная вещь в тебе это ткань, скрывающая лицо. Как только может император, глава государства, говорить столь открытые вещи? Кавех даже представить не может, чтобы Чжун Ли с кем-то позволял себе такое. Аль-Хайтам же совершенно не следит за речью. Раскрепощён до безрассудного. О таком даре говорили люди? Слово, что острее копья? Император Сумеру совершенно иной и непонятный. Говорить с ним по опыту с прошлыми правителями становится сложно. Прежние шаблоны в общении к нему не подходят. Кавеху нужно быть удобным и покладистым рядом с этим человеком, держать дистанцию и не давать волю чувствам. Даётся это слишком тяжело. Все слова императора поражающе искренние, оттого и пугают. — Говорите слишком откровенные вещи. Для человека Вашего уровня это как-то глупо, — быстро проговаривает танцор. — Не глупее, чем выставлять императора дураком. Это смущает, но в то же время даёт жизнь их диалогу. Нет ничего ужаснее, чем слова и реакции на них, которым обучили. Аль-Хайтам не заинтересован в игре "владыка-слуга". Он здесь, в объятиях ночи родного края, ведёт разговор, прежде всего, с человеком. С живым существом, у которого имеются взгляды, эмоции, чувства. Они могут не вписываться в правила, но и они сейчас не на виду у высоких чинов. Императору хочется слушать Кавеха — красивого юношу, мастера танцев. И ничего в этом неправильного нет. — Извините. — Я хочу говорить с тобой на равных. Обращайся со мной на "ты", — император поворачивает голову к собеседнику, но смотрит на его руки в перчатках, на потемневшую траву между ними. Разглядывает мелкие детали. Отвлекает себя от рубиновых глаз. В них сила и вызов, они сейчас на него в ответ не посмотрят, к сожалению. Приходится возвращаться к воспоминаниям и снова испытывать нечто глубоко внутри себя. — Вы и впрямь странный император. Рамки, созданные веками, Вам не подходят. Это гордыня или открытый взгляд на вещи? — Гордость это спутница любого правителя. Кого-то она губит, а кого-то возвышает над другими. Для меня она ещё ни разу не обернулась проблемой. Хочешь сказать, в тебе её нет? — Не рядом с Вами, — Аль-Хайтам предупреждающе вскидывает руку. Напоминает о просьбе. Кавеху приходится крепко сжать руку в кулак, чтобы принять правила опасной игры не его ранга. — С тобой. — Я хотел бы увидеть твоё лицо, — вот так прямо, вокруг темы долго не ходит. Однако в интонации нет приказа. Вскользь мажет взглядом по ненавистной чёрной ткани. Она прячет за собой что-то важное и делает человека, сидящего рядом, нереальным. Будто чудо земель Ли Юэ существует только во мраке, а уже завтра с рассветом растворится. — Тебе не нравятся мои глаза? — возмущается наигранно танцор. Прячет за этим искреннее смущение. Просьба популярная, но обычно её не произносят так мягко, человечно что ли. Словно император и впрямь боится нарушить чужие границы или оскорбить. Чушь, конечно. Скорее, пробует повлиять своей хвалёной дипломатией. — Ты только погляди на эти два драгоценных рубина. В твоих сокровищах другие такие не найти. Смотри, пока есть возможность. Кавех подается вперёд, смотрит императору на шею. Выше глаза поднять не позволено. Это во время танца он совсем забылся и перешагнул рамки, сумел вдоволь насмотреться великим правителем. Но торжество кончилось, границы между их жизнями видны теперь чётко. Приближает лицо к императору. Стыдливо прячет глаза. По памяти восстанавливает два голубых опала. Безупречные в своей красоте и совершенно противоположные его глазам. — Глаза у тебя чудесные, — Кавех чертыхается и снова отворачивается. Неужели Аль-Хайтам совсем правил не знает, почему так странно ведёт себя? Так открыто и глупо. Почему люди не обсуждают то, что Голос Разума, хвалёный всеми, не следит за тем, что говорит? Будто озвучивает вслух первую пришедшую мысль. — Но я хочу увидеть лицо целиком. — Не всё в этом мире поддаётся твоей воле. Не забывай о моей родине и традициях. — Я знаю, что не могу прикоснуться к твоей коже. Поэтому у таких, как ты, перчатки, — кивает головой в сторону сложенных в замок рук. Их берёт мелкая дрожь. Очередное напоминание о разных статусах двух людей. Аль-Хайтам тоже в перчатках, но это дело его вкуса и выбора. Кавех же всё равно что в кандалах. — Такой поступок расценивается, как покушение на собственность Ли Юэ. Я знаю также, что смотреть мне в глаза у тебя нет права, пока я не разрешу или твой посол, — и тут у посла больше власти. Он прямой хозяин танцора. Всякие вольности допустимы только с его согласия. — Женщины твоих краёв не могут кататься на лошадях, а в первую брачную ночь супруги всегда в чёрном. Я знаю много о твоих краях. Увидеть твоё лицо для меня запрета нет. А если бы были, император переступил бы их без сделки с совестью. Пока они здесь, в цветущей Сумеру, его слово — закон и приказ. И даже Бай Чжу перечить не сможет. Это всё игра. Танцор ведёт её, но борется со внутренними барьерами. Ему не хочется выглядеть слабым слугой. Прекрасно знает себе цену и своим словам. Не желает вызвать жалость или желание подавить. Однако в крови его течёт покорность. Есть десятки правил, соблюдать которые он обязан. Давал клятву, знает цену своим проступкам. Телесные наказания никто не отменял. А уж политический скандал из-за своих эмоций тем более не входит в планы. Играть с императором интересно, но опасно. — Можешь коснуться, и я буду твоим, — провоцирует танцор. Очередная ошибка за время их недолгого разговора. Так слуги себя не ведут — права не имеют. И любая последующая вольность может вывести императора из себя. Но сдержаться кажется невозможным. Это всё чужая искренность ведёт за руку прямо к черте, за которой Кавех может считаться преступником. — Явишься к Бай Чжу со своими намерениями и тотчас вызовешь гнев двора и народа, присвоив слугу. И будешь любоваться моими танцами ночи напролёт. Крах. Мечта. Пожертвовать всем ради касания. Кавех знает, как волновать чужое сердце не только своими танцами, но и словами. Стоит только представить златовласого танцора в своих покоях в любое время суток, улыбка непроизвольно появляется на губах. В покоях императора только они вдвоем. Никто не подсмотрит, никто не услышит. Всё сказанное и увиденное останется между ними. Запретов не будет. Ни в словах, ни в мыслях. Крах и мечта. Жертвовать всем ради такого человека. Может позволить себе это великий правитель Сумеру? Император наклоняется, не вставая со своего места, к уху танцора, чтобы следующей фразой нарушить храм спокойствия: — Мне нравится, когда ты не пытаешься быть послушным, — такая запретная близость танцора будоражит. По лопаткам пробегает рябь мурашек. Время рядом с этим человек явно не идет ему на пользу. Теперь проигрывает он. Это задевает эго. Ненависть к чужой вольности вспыхивает звездой на ночном небе. — Вам так много во мне нравится. Устремите свой взор на принцессу Гань Юй. В ней прекрасного не меньше, — чеканит каждое слово. — Мы договаривались на "ты", — разочарованно вздыхает Аль-Хайтам и поднимается с места. Ну прямо неприступная крепость. Манит в одну минуту, а в другую выставляет оружие, готовит пушки для защиты. — Разве это был приказ? Если нет, я могу ослушаться. Если да, сделайте это, как положено, — довольный собой отвечает танцор, играя плечами. — Твой нрав это нечто. Давно таких личностей император не встречал на своем пути. Все ему угодить пытаются, комплименты один лучше другого бросают в ноги. И лишь танцор из Ли Юэ перечит, провоцирует, манит и отталкивает. Да так искусно, что не успеваешь следить за переменой слагаемых. Сложно не очароваться. Не теряй бдительности, великий император, в рубиновых глазах столько силы, что недалёк час, когда поддаешься их чарам. Или это уже успело произойти? Как хочется прикоснуться к его сцепленным рукам. Увидеть лицо целиком, провести рукой по волосам цвета белого золота. Ему не нужны десяток украшений, чтобы сиять и манить каждого зрителя. Даже здесь, во мраке ночи, в обычной одежде и без притворств притягивает правителя, ничего при этом не делая. Ладони обжигает странным желанием. Императору это всё в новинку. Сколько за жизнь танцоров и красавиц он видел? Сотню? А кому позволял разговаривать в таком тоне? Чьи границы уважал? Кому давал право вести в диалоге? Единственному танцору из Ли Юэ. — Как и мои глаза, мои танцы. Не будь я таким, не считался бы одним из чудес Ли Юэ. — Ты сам себя так назвал или правда ходят такие слухи? — Ваше признание тому подтверждение. Пусть в речах видна гордыня, Ваш взгляд благоволит мне. И впрямь желаете коснуться? — смотрит за спину. Император возвышается над ним, сложив руки на груди. Взгляд государя холоднеет, но, скорее, от нервов, чем от ненависти или неприязни. Кажется, кто-то не любит проигрывать. — Мои желания имеют вес только при твоём согласии и взаимности с твоей стороны. Бросьте, император. Как много в Вас чуждого для человека такого ранга. Отвратительная искренность, неправильное отношение к слуге, ребяческое пренебрежение к вековым устоям. Кавех успокаивает себя, унимает бьющееся сердце от таких слов. Император, очевидно, просто пьян, как и сам танцор. Завтра с рассветом эту встречу не вспомнит даже, а о словах, подобным этим, будет жалеть. Это всё остатки праздника и хмельной рассудок. А сердце глупо ведётся на это и выдает пустые чувства. Грош им цена, как и всему разговору. Кавех давно не доверяет словам. Жизнь научила делать выводы по поступкам. Сказанное никогда не имеет силы. Даже написанное можно сжечь и утратить. А вот поступки остаются в памяти, в самой истории человека. Все государи хороши на лесть. Это одна из обязанностей хорошего правителя. А тот, кто славится силой слова, давно смог освоить искусство речи на высшем уровне. Не стоит придумывать наперёд и верить смысла нет. Держи ухо востро, не надумывай лишнего. Не строй надежд. — А как же завоевание новых высот? Присвоение? — Ты живой человек, Кавех. Ни у кого нет власти над твоим телом, разумом и чувствами. С губ Кавеха срывается тяжкий вздох. Игра переходит на совершенно иной уровень. Алкоголь всё ещё играет с разумом, даёт ложные реакции. Во всём услышанном различает интимность. Как наивный ребёнок, реагирует на великого правителя. Пора заканчивать с этой встречей. Привести себя в порядок и забыть этот день. Глаза не вспоминать, голос изменить и выкорчевать с него эту правильность и искренность. Недостойное поведение для государя, вот и всё. — Мне пора в покои. Я засиделся с Вами, — танцор поднимается с места и снимает плащ. Протягивает вещь императору, но тот не торопится принимать её из чужих рук. Аль-Хайтам цепляется за возможность видеть Кавеха перед собой ещё немного. — Надеюсь мы ещё побудем наедине, — просит сам правитель Сумеру. — Побойтесь за свою репутацию. Император не должен проводить вечера со слугой чужой империи, — отпускает одежду из рук. Её тут же ловит Аль-Хайтам. Хорошо, что не видит ту печаль, с которой правитель смотрит на белую макушку. Как странно быть привычным к чрезмерному вниманию, ко всеобщему обожанию. Грязно это, но все так рвутся рьяно в покои императора, чтобы занять его сердце и ложе. И лишь Кавех строит десятки стен, не подпускает даже лицо увидеть. И всячески отбивает от себя всё хорошее, что в свои слова искренне вкладывает правитель. — Классовое разделение — больная тема для тебя? Ты делаешь слишком большой на этом акцент, — слова ранят, но танцору не впервой держать лицо. Ждать остается пару секунд. Он скроется в ночи и никогда больше не совершит ошибку в виде общения с императором наедине. — Вы кажетесь мне хорошим человеком, отличным правителем. Не хочу, чтобы пустяк в виде меня рушил это. Вам стоит подумать о своём поведении, и к чему это может привести обе стороны. Доброй ночи, император Аль-Хайтам. — До скорой встречи, Кавех. Взять себя в руки и прогнать чудесный образ со спрятанным лицом. Аль-Хайтам впервые чувствует себя проигравшим самому себе.