agape

♬ Trills – For What It's Worth Lyrics

Охотничья процессия отбывает из Сумеру. Люди громко благословляют поход своего императора и его сопровождающих. Женщины кидают цветы им вслед. Дети машут деревянными мечами, весело перебегая по толпе с желанием выбиться в первые ряды и посмотреть, на каком скакуне Аль-Хайтам отбывает из города. Облачённый в чёрную походную одежду, на того же цвета скакуне, император в знак уважения машет своему народу и вежливо улыбается, принимая наставления мужчин. Народу он открыт и ценит эту традицию не меньше них, но внутри него затягиваются тучи скорой беды. Ворота закрываются. Охотничий отряд во главе с императором утопает в зелени, глухой звук копыт раздаётся по годами истоптанной тропе, ведущей вглубь леса. Маршрут их почти не меняется. Мужчины вдыхают свежесть фруктовых и хвойных деревьев. В городе дурманит густой и сложный запах пряностей. Здесь же чувствуется свобода, не сковывающая никого рамками иерархии. Каждый, кто идёт вторым в группе людей, знает эту тонкую грань, но вместе с тем ощущается и родство с первым человеком империи и его братом. За чужой природой наблюдает из экипажа юная госпожа Гань Юй. Вместе с ней сидят Бай Чжу и две служанки. Женщины не перестают возмущаться столь непристойным для дамы досугом. Совсем забывают, что кровожадная Арена на родине благосклонно относится к присутствию женщин на трибунах, а сама принцесса не раз восседала на балконе вместе с правящим дядей. По их речам, Арена всё же несёт в себе акт геройства, укрепляет дух народа и нагоняет страх на врагов, а охота в сравнении — пустой вздор. — Никто не даст лук или меч в руки нашей госпоже, — со всей любезностью успокаивает женщин Бай Чжу. — Гань Юй, как, возможно, будущая императрица Сумеру, обязана отдавать честь здешним традициям. — Поскорее бы это будущее наступило, — ворчит недовольно пожилая служанка. Она с пелёнок наблюдала за тем, как растёт Гань Юй, и ей позволялось иметь некую вольность в высказываниях. Люди Ли Юэ все имеют характер жарче огня и острее клинка. – Не торопится что-то Аль-Хайтам выносить вердикт, а время идёт. Не будем же мы гостить у него сотни лун. Империи нужно сплотить, пока проклятая Снежная не пришла вновь с войной. Гань Юй тонкими пальцами мнёт платье на коленках, но взгляда от видов за окном не отрывает. Брак — это часть политики. С такой мудростью её растили, и ей не впервой слышать, что свадьба с императором это не больше, чем взаимовыгодный пакт дружбы двух империй. Но юное сердце всё ещё неподвластно разуму. Ей хотелось бы верить, что между ними с императором есть шанс появиться чему-то чистому, искреннему, не следующему законам и правилам их жизней. Хотелось верить, что любовь может возникнуть случайно, как в сказках и легендах, где один взгляд меняет жизнь. — Будет брак и будет свадьба, — уверяет женщин Бай Чжу. И что-то в интонации его заставляет Гань Юй содрогнуться. Хорошее предзнаменование с его уст звучит приговором. Будто не случись этого, Тейват будет пылать. Будто это должно произойти, потому что он сам того желает. — Всё уже решено самими адептами. Нам стоит только немного подождать. Птицы срываются с ветки и улетают ввысь. В отдельном экипаже едет Кавех. Ему не позволено садиться на жеребца по законам Ли Юэ. Ехать с принцессой тоже не по его статусу Харума. Так и остался он в одиночестве. В тишине, нарушаемой отдалёнными разговорами и скрипами экипажа, мысли возвращаются ко всему, что произошло за столь короткий срок. Встреча с императором, их беседы в первый вечер, танцы в отдалённой башне и признания шёпотом. Вспоминает опаловые глаза полные желания, но не того животного, коим его привыкли одаривать мужчины и женщины из разных частей света. Император желает владеть самой душой и в тоже время готов подарить мир свободы, рискуя собственной. Он о танцоре знает ничтожно мало для такой жертвы. Кавеху стыдно. Стыдно быть тайной для того, кто открыл ему душу с первой встречи. Правители не должны быть такими. Их золотое правило — держать всё под контролем. Не давать другому человеку то, что может быть использовано против. Заяви Кавех о связи, он бы погубил себя, лишился бы своего статуса, всеобщего признания. В противовес Аль-Хайтам потеряет право трона, если народ узнает о его отношениях с танцором из чужих земель за спиной невесты. Он будет отвергнут всем Тейватом и сгинет изгоем. Сто́ит слишком много его жизнь не только как правителя, но и как человека, в чьём сердце непозволительно много добродушия и доверия. Стыдно быть раздором. Гань Юй должна стать императрицей Сумеру и скрепить тем самым две могущественные империи. На такой союз никто не посягнёт, и эти земли будут вовек под защитой. Юной госпоже досталась наилучшая партия из возможных. Такой муж в обиду не даст и в корыстных целях никогда не использует. Немногие принцессы могут похвалиться таким же выбором. Гань Юй выиграла брак, благословлённый самими адептами. Аль-Хайтам хорош не только внешне, не только как воин, но и душою не уродлив. Стыдно быть убийцей в шелках. Вечером Харума — воплощение любовных чар. От его глаз никому не скрыться. Он знает прекрасно, какой властью обладает и сполна ею пользуется. Соблазнять, быть учтивым, во всём слушаться и доставлять удовольствие — для этого Харума присутствует во всех поездках рядом с послом. Оружие иного толка, которое бьёт в самую душу, развязывает людям языки и смягчает нрав. Но вот ночью, наученный самим капитаном Айкабун, Кавех твёрдо держит клинок и передвигается тенью. Прекрасное тело натренировано для боя с врагами крупнее него самого. Ловкость позволяет ему проникать в тайники господ и подслушивать запретное. Рука его не дрогнет над чужим горлом, и отнять жизнь для него не стоит ничего. Красота убийственна, и он как никто другой это знает. Рубиновые глаза наливаются кровью и становятся вестниками смерти его врагов. Аль-Хайтам едва ли допускает мысль, что делил постель с врагом. С тем, кто, не раздумывая, мог занести клинок над его грудью и закончить всё в один миг, если бы таково было желание его правителя. Был бы убит тем, кем очарован до беспамятства. Был бы Аль-Хайтам приветлив так с тем, кто уже убивал и может сделать это ещё не раз? Кто, кроме распутства, имеет кровавый след за собой? Император Сумеру славится тем, что разбирается в людях и умело подбирает ключи, но разглядеть опасность в собственных руках так и не сумел. Будь на месте кто-то другой, Аль-Хайтам бы уже не сносил головы. Но будь на месте Кавеха кто-то другой, смог бы он так же очаровать императора Сумеру? Кавех роняет голову на руки и до скрежета сжимает челюсть. Секреты душат его. Его жизнь началась с тайны рождения, и он продолжает все эти годы скрываться, притворяться и играть чью-то роль. Обвиняет в нечестной игре вышестоящих, но сам выступает фигурой тёмной, которую используют для обмана. И, кажется, в этом мире нет места правде, нет места честности. Но простой люд не задумывается о том, что терзает душу Харума или великих правителей, и остаётся при этом счастливее высоких сословий. Сумеру тому доказательство и Ли Юэ нисколько не уступает, пусть имеет строгие традиции и совершенно другие взгляды на мир. Экипаж останавливается под громкие возгласы мужчин. Кавех выглядывает из двери. Люди императора планируют устроить привал в роще. Судя по разговорам, это знакомое им место. Танцор оглядывает территорию: большой участок травы посреди деревьев, испещренных зазубринами, вытоптан, на нём заметны следы от костра. Несколько сосен вырублены для лучшего обзора из скрытой местности. Люди в форме отдают приказы, где расположить палатки первых людей на охоте. Кавех выходит из своего экипажа. Накидывает на голову капюшон песочного цвета. Ему не удастся слиться с толпой, но и приковывать взгляд украшениями в волосах нет желания. Даже на охоте ему подобает быть красивым, словно он украшение всего охотничьего отряда. А вечером, Харума в этом уверен, его обяжут исполнить танец и тогда пригодятся наряды в сундуке. Переодеваться в таких условиях ему ещё не приходилось, но всё, что происходит в Сумеру, для него впервые, и к этому Кавех начинает привыкать как к должному. — Наш птенчик на вздумал упорхнуть? Деймон вырастает буквально из тени. Талант, которым он так хвастался, оправдал своё. Кавех подпрыгивает от испуга, инстинктивно сжимает руки в кулаки, когда оборачивается к Махайре. Воин всматривается своими голубыми глазами в лицо танцора, словно ищейка. Но даже если найдёт то, что не нужно — не скажет. Белые волосы Деймона заколоты в пучок из-за чего он выглядит моложе обычного. Только шрам на левом глазу напоминает о его жестокой работе. — Соскучился, признайся, — скалится Деймон, склоняясь над танцором. — Сэбни лиуахди, — как змея шипит на воина Кавех и отходит подальше от экипажа. — Для признания в любви звучит очень сурово, — не оставляет в покое Деймон. На него обращают внимание. Он Махайра. Закреплённый за императорской семьёй мило беседует с Харума, к которому даже прикасаться запрещено. И дело не в ревности императора, а в законах Ли Юэ. — Постарайся не доставлять проблем. Не имею никакого желания отбивать тебя у стаи волков. — Ты похуже них будешь, — не остаётся в долгу танцор. Он отходит к одному из деревьев и приваливается к нему спиной. Вот принцесса выходит из экипажа, зажатая, как и всегда. А над ней хлопочет Бай Чжу и няньки. На миг ему кажется, что посол всматривается в тень, где стоит танцор, но ощущение чужого наблюдения быстро проходит. Показалось. — Волков хотя бы убивать жалко. — А ты умеешь пользоваться оружием? — Деймон задаёт простой вопрос, а у Кавеха в горле тут же пересыхает, и обычная шутка напускает тоску. Так бывает, когда кто-то говорит правду, пусть даже случайно. — Или будешь танцами отпугивать? — Ты чего ко мне пристал? — Кавех складывает руки на груди и вымученно вздыхает. — Мне показалось, ты был в дурном настроении. И вот, мне не показалось. Неужели наш император тебя обидел чем-то? — Не обидит ли он тебя, когда увидит нас вместе? — Деймон удивлённо вскидывает брови. Им обоим известно, что защита Деймона должна быть незаметной, скрытной. Оба знают о чувствах императора, потому что к случайному человеку охрану высшего ранга не приставляют. Вопрос лишь в уважении. За силу или за власть Махайра подчиняются императору. — Говорят, в бою Аль-Хайтам показывает себя редко. Всё болтает и болтает со своими врагами. — Вам в Ли Юэ лишь бы драку устроить да кровь пролить, — низко смеётся Деймон. — Мне бы там понравилось. Я мог бы стать лучшим на вашей Арене. Чужеземец, победивший всех! Звучит гордо, тебе не кажется? Долгое время победитель на Арене один — Чайлд. Капитан Айкабун, тоже чужеземец, воспитанник Чжун Ли. Тот, кто выгрыз себе право быть достойным империи на множестве битв. Несмотря на юный возраст, ему не занимать боевого опыта. Дослужиться до мастерства капитана не всякий может и в более зрелом возрасте. Проиграл бы он Деймону? Нет, даже если это будет стоить ему жизни. Кавех знает мало о человеке, который под покровом ночи обучает мастерству убийства. Но нет во всем Ли Юэ кого-то более одержимого победой. Для Деймона Арена это развлечение, для Чайлда — право на жизнь. — Заглядывай как-нибудь. Будем рады проверить тебя на прочность. — Я тоже загляну. На плечо Деймона опускается мужская рука. На участке кожи, выглядывающем из-под рукава с синими лентами, виднеется глубокий ровный порез, который уходит выше от кисти. Загар не может спрятать эти шрамы на коже Ареса. Он на голову выше Деймона и шире в плечах. Кавех может спрятаться за ним и остаться незамеченным. Помощник Аято, его первая защита, тот, кто играется в паутине своего хозяина. Арес выглядит как опасность. Как тот, кто может всадить нож в грудь, сделав лёгкий выпад и не моргнув и глазом. Тот, кто смотрит всегда в суть, наученный своим хозяином. — Вам нечем больше заняться? — теряет терпение Харума. Хуже парочки не придумаешь, а прятаться некуда. Повсюду разгружают повозки, помочь он ничем не может. Попадаться на глаза Аль-Хайтаму нет желания, особенно в компании уже двух Махайра. — Куда тебе на Арену, друг мой? — Деймон оборачивается на соратника, утыкаясь ему практически в шею. И Кавеху кажется немного странным, что ни одного, ни другого это нисколько не смущает. Арес обращает своё внимание на воина с тёплой улыбкой на губах. Не той притворной, которой удосужился в своё время Кавех. — Бои — это зрелище. Нужно тянуть время, давать людям насладиться представлением. А ты всё делаешь быстро. Слишком быстро заканчиваешь дело. — В убийствах я не приветствую извращения. Только в отношениях и постели, — Арес хищно смотрит в глаза Деймона, а тот лишь хохочет в ответ, сбрасывая чужую руку со своего плеча. — Не могу же я постоянно думать только об убийствах. Есть вещи куда приятнее и интереснее. — Избавьте от подробностей, — выпаливает раздражённо Кавех, вскидывая руки. — Наш птенчик строит из себя недотрогу, — заискивающе говорит Деймон, отступая на пару шагов. — А слухи ходят совсем другие, но кто я такой, чтобы верить им. Деймон уходит к толпе. Его взглядом провожает Арес. И пока ушедший Махайра не заговаривает с кем-то из процессии, к Кавеху не обращается. — Скажу тебе честно, — обращается к танцору Арес, вмиг сменив игривое настроение серьёзностью. — В Сумеру есть чужак из Снежной. Кто-то плетёт интриги у нас под носом и убивает людей. Также честно признаюсь тебе, что посол вызывает много вопросов у правящих братьев. А если вопросы есть к нему, то из-за близости с императором они есть и к тебе. Вокруг ничего не меняется. Не слышно грома средь ясного неба, не замирают люди вокруг и земля под ногами танцора не дрожит от таких слов. Но он ощущает, как спокойный мир его, приобретённый в Сумеру, теряет равновесие. Эта шаткость появилась после визита Итто, но теперь, зная больше, Кавех готов рухнуть прямо под этим деревом. — Нас считают предателями? — страшась ответа, вопрошает Кавех. — Аль-Хайтам не желает это принимать за факт, но Аято... — Арес замолкает на мгновение и переводит взгляд на танцора. – Он будет за тобой следить. И если я увидел в тебе кого-то больше, чем танцора, то он рассмотрит твою суть в десятки раз лучше. Поэтому не давай ему повода подтвердить свои опасения. А если вы и вправду что-то затеяли, ради милосердного наказания советую признаться. Арес непохож на того, кто угрожает попусту. Он может провоцировать, но не вступит в игру с пустыми руками. Его предупреждение звучит доверительно. Или Кавеху хочется надеяться на это. Сама мысль, что посол может замышлять нечто подобное, кажется ему не просто смешной, а возмутительной. Посол был его наставником столько лет, отводил беду насколько это возможно. И о Гань Юй он печётся, как о родственнице. Кто-то в тени пытается выставить злодеем Бай Чжу, положившего свою жизнь на то, чтобы налаживать мир между империями. Лучше виновного для отвода глаз и не придумаешь. — Ты сам веришь в это? — едва слышно спрашивает Кавех. Внутри него страх борется с ненавистью ко всем этим интригам. — Мы похожи на тех, кто желает зла императору? — Ты похож на того, кто может убивать, — выносит свой приговор Арес. И не будь тут людей, он бы приставил к горлу Кавеха оружие, видят боги. Только толпа вокруг не позволяет Махайре продемонстрировать всю серьезность своих подозрений.

***

Чайлд подскакивает резко с постели, будто проснувшись от кошмара. Со лба стекает испарина, к коже липнет простыня, тело трясёт от жара. От резких движений в глазах темнеет, а солнечный свет из окна ещё больше сбивает с толку. Слышно пение птиц, шум улицы. Там за окнами жизнь идёт своим чередом и никого не волнует, что в таком скромном поселении без сознания пролежал почти весь день капитан имперской армии. Где я? Что со мной случилось? Нужно вернуть в Ли Юэ, прошло много времени. Чайлд рукой закрывает лицо от света. Острая боль напоминает о поражении: правая ладонь не сгибается, аккуратно перевязана до самого локтя уже новой тканью, без следов крови. В голове его всплывает воспоминание о своём учителе, которого он меньше всего ожидал увидеть так близко к своему дому. Димитрий проверил своего ученика, столкнув со старым соперником, и убедившись, что игра стоит свеч, сам вступил в бой. Как бы прискорбно ни было это признавать, Чайлд никогда не рассчитывал победить своего учителя в бою один на один. К этому он стремился, этого он страстно желал много лет — одолеть того, кто воспитал монстра, не дав шанса стать обычным человеком. И в глубине души всегда принимал поражение, страшась того момента, когда их клинки могут сойтись в бою. В эту встречу оружие даже не пригодилось. Стараясь унять панику от одного только воспоминания, Чайлд опускает ноги с постели, медленно садится, придерживая голову. Хочется есть, хочется сделать глоток воды и убраться отсюда хочется поскорее. Стоит предупредить императора и Айкабун о нависшей угрозе. Убедиться, что с Сяо всё в порядке, хотя об этом переживать глупо. Никто и никогда не тронет юного наследника при живом отце. Чжун Ли обратится в дракона, о котором слагают легенды, если кто-то посмеет тронуть то, что он любит всем сердцем. Да и сам Чайлд готов броситься в пекло за этого ребёнка, осознавая всю важность этой жизни и будучи не менее привязанным к мальчишке. Нужно успокоиться и прогнать сомнения из своей головы. Нужно найти одежду, потому как капитан наполовину обнажён, затем отыскать лошадь и галопом мчать обратно в столицу. Предаваться сомнениям и грусти совсем не время. И с этими намерениями капитан поднимается с места, всё ещё шатаясь и до конца не понимая, сколько времени прошло и кто о нём заботился всё это время. Коридор Чайлд узнаёт. Это дом, в котором он помогал накрывать ужин и где ему предоставили жильё. С первых этажей слышно много голосов. Спускаться в зал в таком виде нельзя. Он уже собирается вернуться в комнату, как дверь рядом открывается. Оттуда выходит женщина с полной корзиной белья. Одна из кухарок. Она замечает капитана, но отнюдь не удивляется его присутствию. Только жестами быстро указывает вернуться обратно и следует за ним в комнату. Оглядываясь, она закрывает дверь и ставит корзину на пол. — Мальчик, ты наконец-то очнулся, — восклицает женщина. Она бережно берёт раненую руку воина в свои, проверяет ткань и кивает одобрительно. — Вечером нужно сменить повязки и промыть рану ещё раз. Ухудшений не было, но она глубокая. Шевелить ладонью можешь? — Пальцами немного, — Чайлд слышит, насколько у него ослабший голос с хрипотцой. На это женщина неодобрительно кивает. — Сколько я здесь уже? — Так вот вечером тебя Вард принёс полуживого, вчера ты весь день от жара страдал, девчонка моя от тебя не отходила. Про императора ты ей говорил, про принца маленького, — быстро лепечет старушка. — Сейчас уже полдень, и вот очнулся. Тебе поесть нужно, я принесу сюда, не выходи. Чайлду нечего ей ответить, кроме извинений. Он смотрит на неё жалобным взглядом, словно провинился, а она на него, как на сына, который вновь ввязался в драку. Ему бы на колени перед ней упасть да благодарить за доброту, но сил нет даже стоять ровно и говорить. Она это понимает. Женское сердце и впрямь не обманешь. Будучи ниже на пару голов, она дотягивается до рыжей макушки и треплет по-доброму, чтобы затем снова взяться за корзину и отправиться за едой. — Вы знаете кто я, так ведь? — решается спросить Чайлд. — Извини, сынок, не моё это дело. Но вещи твои были в крови, пришлось снять. А в карманах была драконья печать. Я видела такую много лет назад у императрицы. Это знак доверия императорской семьи. Может, я глупа, но на старости лет хотела бы искупить тот грех и помочь тому, кто важен моему государю. Она быстро уходит, не дождавшись ответа. Ошарашенный чужой находкой, Чайлд и не нашёл бы, что сказать. Подаренный медальон и впрямь спас ему жизнь. Даже там, где его первая владелица не была в почёте. Слабость одолевает капитана с новой силой. Заставляет отступить обратно к постели и рухнуть на неё. Он снова вспоминает то утро после близости, обещания и надежды императора. Свои собственные обещания решить дела и вернуться скоро неприятно режут по сердцу. Капитан чувствует себя обманщиком. Ему нужно научиться доверять, не возлагать все проблемы на себя. Но статус капитана вынуждает не тревожить первое лицо империи по пустякам. Его привели сюда секреты, они же заставили остаться. Но будь это официальный визит, Скарамучча бы сбежал, только завидев флаги империи и возник бы в другой деревушке со своими кознями. Как там император? Злится или переживает он о судьбе капитана? А, может, и вовсе не знает о том, что тот сражён и вынужден отлёживаться в гостевом доме где-то в глуши?

***

♪ Martin Kohlstedt - EXA

В лесу вечереет быстрее, чем в столице. И вот уже между палаток разбиты костры. Мечи и луки сменяются музыкальными инструментами, казанами и бутылками с вином. Боевой дух уступает расслаблению. За короткий срок они успели отловить пару зайцев и двух кабанов. Парочка солдат отправились в столицу доставлять угощение. Все вокруг громко хохочут, вместе с ним даже Аято, словно и не выше всех по статусу. Внимательно слушает воинские байки и о своих походах не молчит. Шикарные синие одеяния он сменил на скромные охотничьи одежды. Вместо украшений кинжал и стрелы. Рядом с ним Арес, чей низкий смех перекрывает всех остальных. Вот уж кто не стесняется пригубить вина на этом празднике. Служанки, принцесса и посол у другого костра, где чуть спокойнее. Там с ними лекарь и несколько солдат. Они всё спрашивают про Арену, где ведутся бои на жизнь и честь. И каждый из них намеревается туда ступить и показать свои способности. Гань Юй немного тушуется под таким большим вниманием к своей персоне. Но стоит отдать ей должное, о своём великом дяде говорить не стесняется. Добрые солдаты отвешивают ей комплименты в рамках дозволенного. Никто не удивляется затишью, когда сквозь кроны деревьев пробивается лунный свет, а пламя разгорается ярче. Собираясь за общим костром, под отстукивания небольших барабанов, все они ожидают главное развлечение. И он выплывает ко всем из темноты. Солдаты отшучиваются: перед ними лесная нимфа. И с первым звоном драгоценных украшений, которые горят в свете костра на бронзовой коже, с первым взмахом красной ткани они теряют дар речи, преклоняя колени, как сотни других свидетелей чуда Райской Птицы – перед ними пляшет Харума. Облачённый в прозрачную ткань, с браслетами на ногах и завязанными красной тканью глазами, юноша танцует вокруг костра, улавливая свободный ритм ударов. И никто вокруг не думает шуметь или аплодировать. Только рассматривают разинув рты, как гнётся гибкое тело, как ловко танцор управляется с тканью и заигрывает с публикой, опускаясь от одного воина к другому. Ухмыляется лукаво, стоит одному из них протянуть руку, и танцор отступает снова поближе к огню. Живое пламя скачет между людей, согревая их, оставаясь неуловимым. В толпе зрителей, чьи сердце покорены безвозвратно, нет одного. Того, кто остался у своей палатки с кувшином вина. Того, чьи опаловые глаза поедают жадно чудо только издалека. И благо, что никто не видит дремлющего в императоре огня, который разжигается с каждым движением танцора всё больше. Он и сам подумать не мог, что искусство танца может так его увлечь. На каждом приёме, в каждой империи пускаются в пляс десятки красавиц и красавцев, и только от движений Харума у Аль-Хайтама неспокойно на сердце. Только его хочется спрятать от всех и оставить у себя в душе, не позволяя никому наблюдать за этим чудом. Кавехом хочется обладать и одновременно с этим подарить ему весь мир, где он будет наконец свободен. Аль-Хайтам хмелеет не то от вина, не то от чувств. Это теперь терзает его больше обычного со знанием того, что, возможно, в другой империи у Харума уже есть возлюбленный. И это та причина, по которой император всегда чувствует враждебность по отношению к собственным чувствам. Причина, по которой чувства его не принимают и только порицают. Ему бы злиться и ненавидеть. Забыть и оставить попытки добиться Райской Птицы. Но вот он смотрит на танец и снова влюбляется. Снова чувствует себя живым. Готовый весь мир положить к этим ногам, не надеясь на взаимность. Только пусть пляшет Харума без оков и в своё удовольствие. Пусть пляшет на троне. Пусть пляшет на разбитом сердце императора Сумеру, чьи чувства оказываются в очередной раз сильнее гордости и принципов. Аль-Хайтам никогда не задумывался о любви. Вся его жизнь, даже как второго в очереди на трон, была занята только делами правления. Его воспитывали воином, предводителем, но никак не мужем и отцом. Общаться его учили в целях политики. Учили традициям и обычаям других владений, учили иностранным языкам и дипломатии. В последнем он преуспел особенно хорошо, о чём до сих пор слагают легенды. Правда, заслуга это не учителей. За дар видеть в людях больше, чем они хотели бы показать, он благодарен брату. Детские забавы научили хитрить, любопытство — раскрывать секреты, дурачество — обманывать и использовать положение в своих целях. Аято быстро понял, что на троне ему не место. Действовать открыто старший брат никогда не любил, потому выбрал остаться в тени, пока для всех будет сиять Хайтам. Младший же с этим никогда не спорил. Всё случилось само собой, словно так и было запланировано с самого его рождения. И только для матери это стало ударом. Родители не были примером любви, по которому Аль-Хайтам может оценить свои чувства и сравнить. Они были партнёрами, итогом политического брака, но никак не любовниками. Хайтам помнит мать всегда собранную, строгую и требовательную ко всему, что её окружает. Она императрица и все ей обязаны подчиняться. Будь это кузнец или собственные сыновья. Хайтам не вспомнит и момента нежности с её стороны, а о материнской любви и говорить нечего. Для неё два сына были наследниками, которых необходимо достойно воспитать, выбрать им жён и проследить, чтобы они не наделали дел. С последним она справиться так и не смогла. Супругу старшему сыну отыскать успела, но вскоре обожглась об острое словцо госпожи Яэ Мико. Аль-Хайтам никогда не задумывался о любви, но сейчас чувствует в себе то, что хотел бы именно так обозвать. То тепло, которое вызывает в нём один вид танцора. Ту радость, которую он испытывает от живых эмоций Кавеха. Аль-Хайтам чувствует в себе, что эта связь придаёт ему сил. Он готов свернуть горы ради этого человека, оспорить законы, заявить права. Не готов лишь столкнуться с тем, что будет отвергнут. Что в один день всё случится именно так, как описал брат: Кавех вернётся в Ли Юэ. А жизнь без танцора начнёт казаться Хайтаму блеклой.

***

♬ Florence and the Machine — Over the Love

Под пьяный смех и зевки все расходятся по палаткам. В округе остаётся пара костров для тех, кто будет сторожить покой отряда. Остальные же прощаются друг с другом, как добрые друзья. Предстоит тяжелый день – продолжение охоты и возвращение домой. Кавех уснуть не может. За всё это время он лишь один раз издалека увидел Аль-Хайтама, беседующего о чём-то с одним из воинов. Выглядел он добродушно, но отстранённо. Кавех внутренне молился, чтобы тот ощутил на себе взгляд и ответил тем же, но, казалось, будто Харума и вовсе перестал существовать для императора. Во время танца Аль-Хайтама он тоже не заметил. И наслаждение от любимого дела от этого обстоятельства исчезло. Кавех может заполучить внимание самой требовательной публики, и не раз это доказывал сам себе. В него влюблялись первые люди государств, дарили ему подарки и признавали его красоту. Аль-Хайтам был другим. Его внимание было отличительным. Он смотрел на Кавеха не как на плоть, которой хочет обладать, а как на пляшущее божество, чей танец может разрушить мир. И внимание Хайтама, от которого Кавех старается бежать из раза в раз, в этот вечер исчезло. И Кавеху бы радоваться, что император наконец осознал всю неправильность их связи. Вот только внутри всё неспокойно. Перед глазами тот острый взгляд, который он получил перед отъездом из столицы. Словно точка между ними была поставлена именно в тот момент. За ним никто не следит. Возможно, где-то в темноте прячется Деймон — нанятая императором тень — но и он не волнует Кавеха. Танцор уходит глубже в лес. Он отмечает маленьким ножом зарубки на стволах деревьев, дабы потом найти путь обратно. Возвращаться, правда, совсем не хочется. Кажется, что прямо сейчас наступил идеальный момент сбежать ото всех, скрыться от мира и стать никем. Всё, о чем он мечтал, осуществимо этой ночью. Никто не будет искать Харума в лесу. Никто не задумается о том, жив ли он и где может быть. Долгожданная свобода — она прямо перед ним. В этой тьме, среди стволов деревьев. Можно взять лошадь и галопом бежать как можно дальше. Сделай только шаг, Харума, дальше во тьму, и не будет больше интриг и тайн. Никто не воспользуется тобой, никто не будет тобой обладать. Некуда будет возвращаться и пресмыкаться ни перед кем не станет. Ты не будешь стоить ни гроша. Тебя не возжелают, как украшение, тело твоё будет принадлежать тебе одному. Там, во тьме, твоя свобода. И Кавех в какой-то момент срывается на бег, минуя деревья, перепрыгивая через поваленные стволы и спускаясь наспех через овраги, перепрыгивая ямы. Бежит, не зная куда, но осознавая прекрасно, от чего и зачем. Что его держит в том мире, в котором ему суждено только прислуживать? Райской Птице место в клетке своего хозяина. И даже со всеми яствами и прелестями такой жизни, Кавех никогда не сможет почувствовать себя так же свободно, как сейчас, сбегая в никуда. Он слышит собственное сердце, которое готово вырваться из груди навстречу тьме и неизвестности. Чувствует волнение, но не страх. Бежать для него в порядке вещей, как хранить секреты или быть удобным для других. Тех вещей, которые ему опротивели за столько лет. Он бежит на лунный свет где-то впереди. Может, именно так выглядит свобода? Манит его сиянием и указывает верный путь. И он ускоряется, сбивает дыхание, поскальзывается, но продолжает бежать что есть силы. И останавливается, рухнув на берег коленями, касаясь руками песка. Перед ним водоём с водопадом. Деревьев нет, потому вода буквально сверкает в свете луны, словно это место магическое. Окунись в воду и исчезнешь или сам станешь волшебным существом. Шум воды заглушает другие звуки. И Кавех успокаивает себя, тяжело выдыхая. — Ты правда хочешь сбежать? Кавеху на миг показалось, что он сам себя это спросил, озвучив вслух терзающие сердце мысли. Только голос его не такой низкий, и нет в нём этой власти, присущей говорящему. Танцор не оборачивается, но замирает, словно жертва перед хищником. Одно неверное движение, и ему не жить. — Если таково твоё честное желание, я никому не скажу и дам тебе право сделать этот выбор. Могу дать другую одежду, немного денег и даже лошадь. Любые твои следы я спрячу. Никто тебя не найдёт. Желанное само идёт в руки Кавеху. Одно слово, и он получит то, чего так требует душа. Одно слово может изменить всю его жизнь, сделать её лучше. Одно слово избавит от переживаний и подарит новую судьбу, свободную. Можно прекратить все терзания, остановить ход, который стал привычным. Стать новым человеком, примерить новое имя, узнать других людей и жить совсем по-другому. — Или у тебя есть причины сомневаться в правильности этого выбора? У тебя есть причины остаться? — Я так думаю, император, Вы и сами не прочь стать этой причиной? — вновь обретя дерзость, задаёт встречный вопрос танцор. Они снова играют в эти кошки-мышки. Они снова прячут правду за намёками и заведомо неверными суждениями. Дают шанс другому высказать всю правду. Оба боятся сделать решительный шаг вперёд. Потому что то, что зарождается между двумя людьми всё это время, в новинку для обоих. Кавех не привык к искренности людей вокруг себя, потому что для всех он — плоть, красота и удовольствие. Аль-Хайтам не привык к искренности людей вокруг себя, потому что для всех он — власть, империя, влияние. — Мы это уже проходили, — спокойствие императора распаляет чужой гнев. — Можешь сколько угодно метать в меня копья своего недоверия, но я не отступлю, пока мы не поговорим. Разве я не доказал это в прошлые разы? — Мне показалось, что Вы отступили. Всем видом показали, что между нами всё кончено. — Рад, что ты признаёшь наличие чего-то между нами, — император не сдерживается и ухмыляется. Аль-Хайтам выходит из тени деревьев. Подходит к освещённому луной берегу. Сохраняет дистанцию от танцора в несколько шагов. Его манит присесть рядом, коснуться плеча, посмотреть в рубиновые глаза и увидеть то, что боится в действительности сказать танцор. Может, они оба не готовы к правде. Возможно, у каждого она своя. Но Аль-Хайтам не был бы Голосом Разума, не смотри он в людей глубже, чем они дают увидеть. — Для Вас это шутки? — Кавех сжимает траву под руками. Оборачиваться не хочет. Прекрасно понимает, что может сдаться в шаге от своего побега только из-за этого человека. — Хотя что я могу требовать? Я ведь не больше, чем танцор, мальчик для гарема. — Не смей. — Мне казалось, мы оба сторонники правды. Так почему же сейчас я должен перестать её говорить? — Кавех чувствует, как сердце бешено колотится в груди. Он злится. На себя, на императора, на всю эту ситуацию. Злится на собственные чувства, которые мечутся от желания быть ближе к императору и с такой же силой сбежать как можно дальше от него. Злится, что хочет быть большим, чем он есть, но этому не суждено быть, сколько бы красивых слов Аль-Хайтам ни придумал для опровержения. — Правда в том, что мои чувства к тебе нельзя обозначить одним верным словом, — несколько растерянно отвечает Аль-Хайтам. Сам удивляется, насколько робким становится его голос на этих словах. — Я хочу о тебе заботиться, но не ущемлять твою силу. Я хочу видеть тебя каждый день, но не возносить вокруг тебя стены. Хочу смотреть, как ты танцуешь, но не потому что это твоя работа, а потому что ты сам получаешь от этого наслаждение. Хочу, чтобы ты был честен со мной и не боялся меня. Пойми наконец, что в моих помыслах нет ничего плохого для тебя. — Прекрати, — Кавех подскакивает, оборачивается к императору и предупреждающего выставляет руку вперёд. — Ты заигрался. Ты хотя бы задумывался о том, как много ставишь на кон? Допустим, наши чувства, — Кавех запинается, отводит взгляд на плечи императора. — Они что-то значат. Допустим, они взаимны. Но что дальше? Этот мир не примет союз танцора и императора. Наивный, как ребёнок. Правишь империей, а веришь в такие сказки. — Я не прошу этот мир о принятии. Только тебя. Аккуратно, словно по тонкому мостику над пропастью, малыми шагами император подступает к танцору. Не встретив отступления, он деликатно касается вытянутой руки кончиками пальцев. Танцор наконец поднимает глаза, влажные от подступающих слёз. Рука Кавеха дрожит, но он вдруг сам тянется к чужой ладони, чтобы вложить в неё свою. В нём закончились силы для бесконечной борьбы с этим миром. Нет желания доказывать то, что удобно всем, кроме него самого. Он хочет быть с этим человеком. Пусть их не ждёт "долго и счастливо". Пусть завтра их проклянут адепты и люди. Просто сейчас он хочет попробовать открыться, подпустить. Без колкости и настороженности во взгляде. Дать, наконец, шанс человеку, который ещё ни разу не подвёл. И даже если это окажется ошибкой, он готов рискнуть. Всю жизнь танцует на острие ножа во благо других. И теперь, хотя бы раз в своей жизни, сделает это для самого себя. — Я не подведу тебя, — тихо говорит Аль-Хайтам и покрепче сжимает чужую ладонь. Для него это знак доверия. Долгожданного, замученного Кавехом годами обмана и лжи. — Мне ты можешь доверять. — Ты не знаешь, о чём просишь, — Кавех шмыгает носом. Ком слёз или страх одним неверным словом разрушить этот момент единения не даёт сказать больше. — Ты не знаешь меня. Чем я живу, кто я есть. Ты видишь меня только прекрасным танцором, но, поверь, это лишь красивая оболочка, которая создана чтобы манить таких, как ты, на свет, в ловушку. — В первую очередь, ты талантливый танцор, а не просто красивый. Милого личика недостаточно, чтобы пленить. По крайней мере, не меня. — Конечно, к императору такие в очередь выстраиваются прямо у спальни. На колкость Аль-Хайтам по-доброму улыбается. В этих словах нет прежнего желания уколоть побольнее и оттолкнуть. Кавех спасается так от неловкости, прячет собственную уязвимость. И императору это даже нравится. Ему в Кавехе многое нравится и он уверен, что нет за этими рубиновыми глазами ничего такого, что может пошатнуть это. Потому что не может этот танцор затевать зло. Не может так нагло врать. Даже будь это в планах, личина лжеца и врага давно бы проявила себя. Аль-Хайтам уверенно пробивает эти стены недоверия и скрытности. И пока за ними он видит израненную душу, но никак не жестокого убийцу государей или обманщика. И всё же... — Я могу спросить честно? Раз я не знаю, как и чем ты живёшь, то у меня есть всего один вопрос, чтобы выяснить для себя самое важное, — Кавех медленно кивает. Он не уверен, что ответит до конца честно. — Там, в Ли Юэ, у тебя есть любимый человек? — Что? — Аль-Хайтам чувствует, как танцор резко дёргает рукой на себя, но продолжает держать её и снова делает шаг ближе. — О чём ты говоришь? — О капитане Айкабун, — император сохраняет спокойствие в голосе. Он не хочет показаться безумным ревнивцем. Он не собирается раздувать ссору на слухах. — Махайра есть и в Ли Юэ, я хотел побольше узнать о статусе Харума, — Хайтам чувствует себя провинившимся ребёнком. Даже перед родителями ему не было так стыдно за шалости. Тем более, не он полез в чужую постель, а Аято, которому всегда и всё про всех нужно знать. — Как мой статус относится к капитану?! — Кавех снова предпринимает попытку выхватить руку. Император не сдаётся. У танцора кончается терпение. Он и сам хорош. Постоянно скрывает что-то, избегает тем, отшучивается. И стоило ожидать, что планы Хайтама вынудят его забраться в Дом Танцоров. И всё же Кавеха задевает эта дерзость. Быстрым движением свободной руки он хватается за кисть императора большим и указательным пальцами. Простой трюк, показанный когда-то Чайлдом. Император чувствует только лёгкий укол боли, и его рука сама разжимается. — Что ты такое сделал?! — интересуется император, потирая уязвлённую кисть. — Я же сказал, ты меня плохо знаешь. Кавех считает это ошибкой. Не все таланты можно объяснить простым любопытством. Как случай на базаре или то, что он знает множество точек на теле человека, которые могут спасти его из захвата. Кавех знает достаточно методов, как сделать человеку больно, не прикладывая много усилий. Но в лице императора, он сам удивляется, Кавех видит не страх, а интерес. Словно ему показали забавный фокус, и теперь он жаждет услышать его разгадку. — Обучишь? — внезапно просит Аль-Хайтам. — Ты?! — вскрикивает Кавех. Он хочет замахнуться на императора, но вместо этого, подняв руки, кладёт их себе на голову. — Невыносимый, заносчивый, наивный. И ты переводишь тему! — Этому учат в Инадзуме? — игнорирует выпады император. — Я слышал, целители там могут поставить человека на ноги одним массажем. — Этому учит капитан Айкабун, — не остаётся в долгу танцор. Хайтам замирает. Он не понимает, был ли укол его подозрениям или честный ответ. — Он учит меня обороняться. У нас никогда не было ничего романтичного. Мы подружились. Он начал использовать ночные визиты, чтобы мне не докучали настоящие заказчики. А потом раз за разом начал показывать и обучать основам самообороны. Говорит, у меня хорошая комплекция. Он почти не врёт. Чайлд действительно подчёркивал, что гибкость и контроль над телом искусства танца играют Кавеху только на руку. Почти не врёт, что Чайлд обучал защите. С этого всё начиналось и лишь потом Кавеху открыли тонкости тихого убийства. Только потом он начал обучаться тому, как человека можно лишить жизни лёгким касанием к нужным местам. Научился подкрадываться тенью, ловко управлять оружием в руках, творя чуть ли не фокусы. Чайлд даже обучил способам, как можно подливать запретное в чужие вина и как самому мастерски делать вид, что пьёшь отраву. Но сейчас Кавеху сложно признаться во всём разом. Пока только эту частицу своей запретной жизни он готов доверить императору. В связи с тем, что сказал Арес, он может своими руками кинуть тень подозрений на гостей из Ли Юэ. Стоит быть осторожным в своих высказываниях и признаниях. Пусть Аль-Хайтам знает о том, что Кавех в состоянии за себя постоять. Что он не просто имперское украшение Харума, о котором слагают легенды. За всем этим фасадом нежности и воздушности кроется что-то прочное, острое, воинственное. — Ты чудо, — восхищённо восклицает Хайтам. — Я и подумать не мог, что ты умеешь что-то такое. Но сейчас, когда я имел честь узнать, мне кажется, это дополняет твой образ. — Вернёмся к более важным вещам, — Кавех тычет пальцем императору больно в грудь, заставляя мужчину чуть согнуться. — Махайра всё обо мне выведали по твоему приказу, не так ли? — Так работает политика, тебе ли не знать, — со смешком отвечает император. Ему не совестно, потому что сам перед собой он остаётся честен. Дальше дозволенного он в чужие дебри не лез. Всё, что ему нужно, это знание, какие правила и обязательства наложены на известного Харума. Только Кавеху не нравится это сухое обозначение политикой, что сразу видно по его лицу. — Я не лез к твоей семье, к твоим друзьям... — Только в постель, — хмыкает Кавех. — В которой, к твоему сведению, никого нет. Вот что делают слухи и слава. Если ты хотел узнать, что моё второе дно это быть мальчиком на ночь, мог спросить прямо. Я этого не скрываю. Кавех осекается от собственных слов. Но не потому что тревожит собственную боль, с которой сталкивался с первого дня в Доме Танцоров. Его ножом режет сочувствующий взгляд императора. Каждый раз, когда танцор позволяет высказаться о себе в уничижительном тоне, Аль-Хайтам то становится воинственным борцом за чужую честь, то вот таким, ранимым, сопереживающим. Он бы хотел разобраться с каждым, кто опорочил священный статус Харума. Всех, кто касался, использовал, делал больно, дарил надежду. Он бы разобрался с каждым, кто посмел зайти дальше позволенного. И дело не только в тех, кто Кавеха возжелал. Не меньше вины на его хозяевах. Тех, кто дал неприкосновенность, а затем продал за мешок моры. — Не смотри на меня так. — Как? — Словно готов бросится со мной в пропасть. Спасибо, конечно, что не за меня, — Кавех чувствует, как предательски мокнут от слёз уголки глаз и как его собственный голос начинает дрожать. — Я испорчу твою жизнь. Я не тот человек, который должен идти с тобой рука об руку. Я испорчен, использован не раз. Мой великий статус Харума создан для тех, кому нужно красивое словцо для описания фаворита. Лишь прикрытие. И я не хочу рушить твою жизнь, — он чаще хватает воздух ртом. С каждым словом внутри что-то безвозвратно ломается. Перед глазами полная тьма, потому что ночной лес размывается от слёз. — Я горжусь Сумеру и тобой, Хайтам. Я не могу это всё разрушить. Ты не можешь. Тот, кто славится своим мастерством слова, не может сейчас подобрать нужного. Как он и сказал, в этом мире ещё не придумали такого чувства, которое он испытывает сейчас к Кавеху. И эта невозможность сказать разом обо всём сразу обжигает горло. Он в исступлении наблюдает за Кавехом. За тем, как сила покидает этого человека. Кавех никогда не казался императору простым и поверхностным. Он догадывался, что за красотой кроется трагедия. И видя сейчас откровение, он сам готов дать слабину. Но не станет. Ему хочется быть сильным плечом для этого человека. Быть проводником для Кавеха в мир, где есть доверие и любовь. Быть щитом, когда он сам не сможет защищаться, устав от бесконечной внутренней борьбы. Хайтам хочет стать для Кавеха опорой. Он достаточно бегал и избегал. Пора передохнуть, взять жизнь в собственные руки, позволить себе помочь. В этот раз император не спрашивает. Смело ступает вперёд, берёт лицо танцора в свои руки и целует. С напором всей той любви, которую он хочет подарить именно этому человеку. И неважно, если кто-то из его людей выйдет сейчас из-за дерева и застанет их здесь. Аль-Хайтам всё решает для себя в эту ночь. И находит поддержку в том, как крепко Кавех хватается за его плечи и отвечает на поцелуй. — Я хочу получить, — отрываясь от губ, с жаром просит Кавех. Он, как заворожённый, смотрит на влажные от поцелуя губы императора и вспоминает их тайную встречу на кухне. Хотя, какая из их встреч не была тайной. — Тебя. — Я весь твой, Кавех, — улыбается император и снова целует, поднимая Кавеха, и тот сразу обхватывает Хайтама ногами за талию.