agape

𝄞Marcus Viana — Maktub III

Ходит легенда, что в пещерах Ли Юэ дремлют драконы. Сказка древняя, как сама империя. Когда-то именно драконы дали людям огонь, они же раскололи горы, чтобы люди могли поселиться в этих краях. Драконы охраняли племя первых людей и учили их мудрости. Могущественные создания научили их ковать оружие, помогали в охоте, указывали, где можно добыть чудодейственные лекарства от любых болезней. И когда люди научились обходиться без своих покровителей, те ушли на покой. Маленьким детям перед сном читают сказку о горах, в которых можно найти окаменевших существ. И когда-нибудь, когда их народу вновь понадобится помощь, они пробудятся. Но есть и другая версия. Мол, один из них, кого можно назвать вожаком, не дремлет. Дракон с чёрной чешуёй и золотыми шипами наблюдает за землями Ли Юэ. Он обращается в человека при свете дня и обретает свою истинную силу только под сиянием луны. Он стережёт родину своих предков, поэтому за столько лет ни одна сила не смогла сломить границы империи. Имперская семья считается прямыми потомками тех самых драконов, божеств на земле песка и камня. Это дарует им право властвовать. Возможно, именно император — тот самый чёрный дракон. Чжун Ли за собой не наблюдает магии, но в эту ночь он тоже не дремлет. Он бережёт сон не только своего народа, но и горячо любимого сына. Его перенесли в императорские покои, как только луна спряталась за тяжёлыми тучами. Когда на порог семейного дворца явилась Нин Гуан с дурными вестями: в городе чужаки. Император тут же отдал приказ спрятать самое сокровенное, а сам отправился в детскую комнату. Он ждал недобрые вести в постели родного сына. Оказавшись в этом укромном от мира месте с оружием в руках, государь чувствовал себя дурно. До этого момента он никогда не брал оружие в руки, когда рядом был Сяо. Только тренировочные мечи, ничего серьёзного. Пока мальчик мал, Чжун Ли всячески оберегал его от жестокости. В будущем он ещё насмотрится на кровопролитие и достаточно услышит о войне, а может и поучаствует в ней. Ну а пока ему нужно насладиться детством. Только вот сам факт его родословной противоречит планом его отца. Он не ошибся, к своему сожалению. Стража врывается в комнату в последний момент: император Ли Юэ вынимает своё оружие из мужского тела и грубо отталкивает голой ступнёй его в сторону. Распущенные волосы, окровавленная рубаха, плотно сжатые губы и ровное дыхание, ничуть не сбившееся в поединке. В комнате лежат ещё двое убитых им. Подоспевшие мужчины тут же падают на одно колено. Они извиняются, перебивая друг друга, говорят о верности и ошибках. Только император их не слушает. В его голове мрачные мысли. Одна страшнее другой. Он видел так много смертей, что представить гибель собственного сына проще простого. Ненавистные чёрные клинки его не коснулись, но ему достаточно их наличия на своих землях, чтобы ярость обуяла его с ног до головы. Он чувствует Тёмное пламя собственных чувств, в котором сгорает, окружённый вещами своего наследника. — Избавьтесь от тел, — коротко отдаёт приказ и отбрасывает в сторону прославленное оружие. — Никто не должен знать, что на дворец было совершенно нападение. С Айкабун я переговорю сам. — Да, император, — в один голос соглашаются стражники и склоняют головы. Чжун Ли обходит мужчин и покидает комнату. Думает лишь о том, что следует выбрать для Сяо новое жилище. Он не сможет появиться в этих стенах без мрачных мыслей после пережитого. Тревога о важном снова даёт о себе знать. Только он оброс этой бронёй уверенности, что никто в трезвом уме не подумает подобраться так близко, обнажить клинок против ребёнка, как жизнь снова поставила перед ним условие. Заученное ещё с детства, на опыте его родителей, на опыте других государей и многолетней истории: за власть цена взымается кровью. Смерти неважно, чью именно жизнь уносить. Великого правителя или безобидного мальчика, который ещё невозможно далёк от понимания государственных дел. В тёмном коридоре императора поджидает женщина. Она слышала крики, чавканье ран на теле и бесчисленные проклятья в сторону своего правителя. Она скроет тот факт, что наблюдать за Чжун Ли в деле было сущим наслаждением. Никто не берёт её на поле боя, потому что работа Цисин сосредоточена в Ли Юэ. О подвигах своего правителя она до этого времени только слышала. Теперь своими ушами смогла понять, как ловко и быстро император справился с несколькими нападающими. И видит ясно, встретившись лицом к лицу, что рука этого человека не дрогнула. Его сердце тревожится по другой причине. Отнимать жизнь для него не в новинку. — Снежная открыто объявляет войну, мой император. Разве не самое время нанести ответный удар? — раздаётся змеиный шёпот в тёмных коридорах дворца. — Это приведёт к войне, — мужчина удостаивает женщину холодным взглядом. Она протягивает ему платок, и Чжун Ли принимает помощь, затем вытирает с лица пару алых капель. — Я не намерен сейчас собирать войска. Царица не выйдет из своего дворца, как и на диалог. Пустая трата человеческих жизней. — Вы примете этот удар в спину собственного сына? — Нин Гуан, сейчас не самое удачное время взывать к моим эмоциям и чувствам, поверь мне, — в доказательство своих слов предложенный платок летит на пол. Чжун Ли не разбрасывается пустыми угрозами. Именно её и слышит женщина в тихом голосе, который похож на надвигающуюся бурю. Гром ярости, ещё отдалённый, ловко скрывается за маской беспристрастия. — Нужно собрать Айкабун, усилить охрану, отправить людей проверить ближайшие территории. Если в моей империи есть Фатуи, я должен об этом знать. — Я исполняю свои обязанности. Как видите сами, именно Цисин предупредили вас об опасности, — не без улыбки говорит женщина. — Не прославленный Айкабун, на чьё содержание уходит так много, — а это в ней уже говорит должность мастера над монетой. Чжун Ли не намерен слушать распри своих сторонников. Одни недовольны главенствованием женщины, другие — варварскими методами первых. Но доверие императора они получают поровну. Он своими руками их создал, окружил себя ими. Уже поздно сомневаться в своих поступках. Тем более пока ни одна из сторон не предала его доверие. Император не отвечает. Ему сейчас не до этого. Он обходит женщину в молчании. Сейчас он возьмёт коня и отправится в Золотую Палату. Он обсудит военные дела с теми, на кого всецело может полагаться в этом вопросе. Они вместе найдут эту чернь и разберутся с ней раньше, чем она проникнет во внутренности империи. Но вот уже у ступеней он снова слышит эту змею. В один момент он восхищается её осведомлённостью, что составляет основную часть её работы, но в другие моменты его раздражает, что знает она слишком много. — Один из них, к слову, до сих пор не в империи. Вы знали об этом? — Аякс до сих пор не вернулся? — замирает на месте император, ухватившись за перила. Не оборачивается, только слушает. — Капитан отсутствует уже шесть дней, — она улыбается победной улыбкой, которую, к счастью, собеседник не видит. Нин Гуан не нужно пользоваться своими связями, чтобы заподозрить неладное между двумя мужчинами. Ещё с тех самых пор, когда император только начинал обучать воинскому искусству мальчишку из Снежной. Голубые глаза всегда заворожённо смотрят на императора. То ли влюблённо, то ли с желанием кинуться на первый же меч, который будет угрожать государю. Одно от другого мало чем отличается. — Стоит ли начать волноваться? — с нарочитой вежливостью интересуется Нин Гуан. Император держится. Он прекрасно знает, как его ученик может постоять за себя в любой ситуации. Аякс справится с любым воином, потому что дал клятву очень давно: проиграет лишь одному человеку. Даже если противников будет несколько, он из вредности откажется сдаваться и будет бороться до последнего. Молодой лис не силой, так хитростью одержит победу и принесёт довольный её в зубах своему хозяину. Но что-то неприятно жмёт на плечи императора и заставляет их печально опуститься. В последнее утро парень так и не сказал, куда отправляется. Всё ещё боится обременять своими тревогами дорогого человека. Чжун Ли не сердится и готов дать достаточно времени. У него нет иллюзий на свой счёт, и он знает, каким строгим может показаться с виду. Чайлд испытывает чувства, и это взаимно. Император ему открылся всецело, вручил медальон матери, сокровенную драгоценность, в знак своих серьёзных намерений. Но ещё этот юный парень, о чём не стоит забывать, всегда борется со своими страхами. Не оправдать ожиданий, подвести, стать ненужным или оказаться слабым в глазах возлюбленного. Это всё мешает ему быть искренним в должной мере. Рассказывать о своих планах, страхах, сомнениях. Он только отшучивается и просит не беспокоиться. Но вот уже шесть дней от капитана нет вестей. И Чжун Ли даже не знает, куда тот отправился. После случая с нападениям на сына он не может не представлять себе самые дурные вести, которые может услышать в ближайшее время. — Разыщи его, Нин Гуан, — в резком тоне государя проскальзывает дрожь. Он хочет вернуть себе Аякса здоровым и невредимым. — Если что-то ему будет угрожать, разберись и с этим. Методы меня не волнуют. Этой же ночью Чжун Ли верхом покидает столицу, направляясь в Золотую Палату. Тем временем Цисин отправляются на поиски капитана Айкабун. Под покровом этой странной ночи отбывает из столицы один Якса. Он спешит в Сумеру.

***

𝄞 AURORA — Runaway

Охота перед праздником Солнцестояния — укоренившаяся временами традиция. Предки правящего короля отправлялись на неё ежегодно. Длинный караван из трёх экипажей и с десяток воинов на своих лошадях отправлялись на пару дней в вольные края, где свои правила устанавливала природа. Изначально охота задумывалась, как проявление мужества правящего государя, а также его личное возложение почестей к праздничному столу: вепрь или олень. Дичь не приветствовалась, да и история не знает таких курьёзных случаев, чтобы к своему празднику государь представил столь малый дар. Со временем охота обросла и традицией: удачная охота сулит процветание империи весь следующий год. Отец Аль-Хайтама был не самым лучшим охотником. В большинстве случаев, слуги выслеживали и сковывали животное, а тогдашний император только добивал его. Его предок, дед правящего императора, был охотником до мозга костей. Ходили слухи, он мог услышать хруст ветки в другом конце леса и даже определить, кто именно издал этот звук. Что же касается Аль-Хайтама — народ только загадочно улыбался. Но империя процветает, и никому нет дела до его взглядов и методов. Охота проходит успешно. Гостевая крепость стоит на ушах с самой ночи. Слуги с закатом начали собирать необходимые в путь вещи, планировать, как уместить необходимое всё для принцессы и посла в один обещанный экипаж. Ровно в полдень велено было отбывать от главных ворот. Поэтому крепость стояла на ушах под покровом ночи, а с рассветом перешёптывания переросли в громкие возгласы. — Где это видано — принцессе разгуливать по лесам? — не унимается одна из служанок. Широкими жестами расхаживая по комнате, сетует она на обычаи, чуждые их родине. В Ли Юэ у женщин много ограничений. Начиная от конной езды и заканчивая взглядом на своего будущего супруга. Сумеру же была воплощением вольности. Твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека. У народа, несомненно, есть свои традиции, но люди относятся к ним менее щепетильно, если это не касается кражи или, допустим, чести. И где же честь принцессы, которую тащат забивать зверьё?! Сама Гань Юй не чувствует оскорбления или уязвимости в грядущем событии. Странное вдохновение берёт над ней верх с первыми лучами солнца. А быстрые сборы забавляют. Поэтому на ворчание служанок она смотрит с улыбкой, восседая на кресле, перекинув ноги через подлокотник. На ней скромное голубое платье с поясом на талии, который украшен зелёными и белыми камнями. Волосы заплели в широкую косу, а из украшений оставили тонкий браслет на правой руке. Всё остальное сварливые женщины боятся растерять в поездке. — Принцесса будет под защитой императора, — мечтательно проговаривает Гань Юй, рассматривая обивку на мебели. — Раз мне велено стать императрицей этих краёв, то стоит привыкать к здешнему укладу. — Тоже мне традиция, — кудахчет женщина и громко хлопает сундуком. В комнате уже стоит три таких. Принцесса не представляет, зачем ей столько одежды и принадлежностей ради одного дня вне крепости. — Обязанности женщины — сидеть в замке и продолжать род. Ни о каких приключениях с намёком на опасность не может идти и речи. На Вас, моя дорогая, возложена высшая миссия самими адептами, — на этих словах служанка прикладывает руку к груди и замолкает, в голове проговаривая молитвы адептам, затем продолжает. — Дарить жизнь императорскому роду, продолжать его, родить в мир этот следующего правителя. — И умереть со скуки с последним томным вздохом. В комнату вплывает Кавех и тут же ловит за хвост возможность уколоть застоявшиеся традиции. Он всем сердцем уважает свои края и следует тем традициям и законам, которые с детства ходят за человеком по пятам, диктуют, как жить и что недопустимо. Однако он никогда не отрицал, что отношение к женщинам могло быть куда более простым. Не стоит их так сильно ограничивать одними запретами, ведь в чем-то они были куда изворотливее мужчин. Может, в самое пекло боя отправлять её опрометчиво, но доверить уму женскому стратегию можно. Гань Юй улыбается в ладошку от появления Харума. — Посрамился бы адептов, — перед тем как покинуть покои принцессы, женщина с досадой машет рукой на танцора. Оставшиеся в комнате пара молодых людей переглядывается и, когда шаги за дверью стихают, начинают смеяться. — Принцесса, — как подобает приветствует Кавех девушку и совершает короткий поклон. — Я вижу, что поездка тебя порадовала. — Первые шаги императора навстречу мне не могут не радовать, — смелые слова, но стеснение выдаёт румянец и улыбка застенчивая. — Что мне нужно будет делать? Заговорить с ним? Проявить образованность? Или лучше вообще не вмешиваться в их дела на охоте? Кавех ступает по комнате. Замечает множество сундуков с одеждами (у него самого один единственный готов и тот наполовину пустой), проводит пальцем по мебели, прислушиваясь к множеству вопросов от принцессы. Какая же она юная в такие моменты. Сколько в ней непосредственности и искреннего желания угодить. Стать той, кем нужно, а не хочется. Подстроить свой мир под пожелания другого человека. Ей нужен император, как и свадьба с ним, поэтому принцесса готова пойти на всё в угоду цели. Кавех возвращает к ней взгляд. А она на него взирает с паникой и детским предвкушением чего-то сказочного. Чего-то, с чем в жизни ей встретиться ещё не удавалось. Кавех тут же отводит свои рубиновые глаза. Пальцами и взглядом цепляется за ткань на балдахине. Каждый раз, когда смотрит на неё, чувствует себя палачом, который занёс секиру над своей жертвой. Ему бы всё рассказать, признаться в грехе, разрушить юные мечты, которым сбыться не суждено. Император доступно выразил свою позицию: свадьбы не будет. Он не пойдёт против своих чувств, даже если Кавех не ответит ему взаимностью. И, видимо, благородства в нём больше, чем в Харума. Хайтаму хватает сил сделать тяжёлый выбор здесь и сейчас, а не мучить годами свою юную жену отсутствием чувств. Но если Кавех решится сейчас, то разобьёт то подобие дружбы, которое начало расти между ними, сломит доверие, и кто знает, как принцесса в будущем выстроит своё отношение к данному чувству. Он себе облегчит жизнь, в этом сомнений нет, сбросит оковы таинства и лжи. Но стоит ли собственная свобода чужого сердца? Адепты, Кавех верит, что казнь ему уже уготована. Он уже не боится, давно смирился. — Я думаю, есть некоторое очарование в том, чтобы делать всё так, как хочется тебе здесь и сейчас, — со слабой улыбкой отвечает танцор, успокоив гулко бьющееся сердце. — Мы не знаем, что будет на охоте, как себя будет вести император и какими делами занят. Посмотрим по ситуации. Думаю, если ты будешь вести себя так, как подсказывает тебе сердце, ничего дурного не случится. — Только моё сердце всю жизнь бьётся под указку учителей, дяди, служанок, — не без грусти отвечает принцесса. — Для меня правда — их уроки. Я не знаю, каково это — следовать своей воле, и боюсь, что мои действия будут опрометчивы без подсказок. — Но люди обычные так и живут. И находят любовь, проживают жизнь в кругу друзей и в достатке, остаются верными себе и обретают в этом счастье. Да, они совершают ошибки, но это тоже урок, который преподаёшь ты себе сам. И в этом нет ничего дурного. — Мои ошибки на вес целого государства. Цена не только в моей жизни измеряется. В этом она права. Диадема принцессы — чудное украшение. Но вместе с тем и груз ответственности, пожизненное заключение в своды правил и законов. Её оплошность может развязать войну, подставить под сомнение императора, бросить тень на семью. Харума никогда не завидовал знати. Сколько их он видел. Они счастливы и беззаботны только напоказ другим. За дверьми все одинаково несчастны в своих золотых клетках. — В данном случае тебе повезло. Аль-Хайтам последний человек, который будет гневаться на оплошность. Думаю, ему как раз по душе придёт искренность в словах и действиях. Сумеру — империя свободы. Здесь ценят вольнодумие. И как будущая императрица, Гань Юй, наравне со своим супругом, обязана стать символом этой философии. Только слова эти остаются невысказанными. Они — яд из лжи и обещаний, которым не суждено сбыться. Всё равно что перед казнью обещать безболезненность. Кавех не хочет больше внушать мысли о безоблачном будущем и чудесном браке. Сам себе противен становится. — Иногда мне хочется быть тобой, — честно признаётся принцесса. Кавех хотел бы стать птицей. Парить в небе, не принадлежать людям и месту. Сегодня здесь, а завтра через сотню миль отсюда. Быть Кавехом, принцесса, это постоянное хождение по натянутой верёвке вдоль пропасти. Ему аплодируют за смелость, но каждый готов разорвать на куски плоть после падения. Он восхищает людей, пока даёт им достойное зрелище, и станет ничтожным мусором вмиг, как его сияние иссякнет. У танцоров есть понимание, когда в них уже не заинтересованы. Их вышвыривают на улицы, отрекаясь от прошлого и памяти о них. Конечно, он Харума и светит ярче всех при дворе Ху Тао. Но разве яркий свет столь долгое время не сулит абсолютное затмение после? Пропасть под пляшущими ногами с каждым годом всё больше. Только сейчас вдруг в числе зрителей оказался тот, кто готов ловить. Если не спасёт, то готов принести себя в жертву. Гань Юй улавливает задумчивость в юношеском лице. Порой ей до смерти интересно, о чём думает тот, кем восхищается весь Тейват. О чём мечтает человек, являющийся воплощением желания других? Она сколько себя помнит уважала Кавеха. Глядя на него, принцесса старается увидеть то, что когда-то разглядел Чжун Ли и нарёк его новым именем. Никого не было до него и не нашлось по сей день. Каково это — нравиться и первым людям государства, и простому народу? При мысли о простом народе ей вдруг вспоминается картина не самого весёлого толка: рынок, браслет, занесённый нож над её тонкой рукой. И Кавех, чьи соблазнительные движения сменились хищными выпадами без единой ошибки. Помнится ей, она так и не спросила у него, как ловко у него вышло дать отпор. Только одно подходило под вразумительное объяснение: Харума — закреплённый императором охранник, выкованный поединками и тренировками людей из Золотой Палаты. — Могу я о кое-чём спросить? — принцесса хватается обеими руками за кресло и, Кавех уже не вспомнит, когда такое было в последний раз, выпрямляет по-царски спину на этих словах. Этот короткий жест проводит грань между их социальными статусами. Устанавливает правила общения слуги с членом императорской семьи. Танцору бы оскорбиться, но собственные тайны и грехи первые вбили клин между ними. Поэтому он лишь согласно кивает, выпрямившись перед принцессой. — Кто тебя обучал бою? — Принцесса? — Кавех отвечает заученной полуулыбкой. Что-то между смущением и замешательством. — Моё дело изучать танцы и, извините за подробности, искусство соблазнения в редкие моменты. — Тогда на рынке, — Гань Юй боится спугнуть танцора от ответа, но ещё больше ей невыносимо от мысли, что Кавех не даст ответа честного. — Я ни в чём тебя не обвиняю. Я не собираюсь ни с кем, кроме тебя, говорить на эту тему. Просто хочу узнать, откуда священный Харума владеет искусством боя на уровне Айкабун? — Зачем Вам это знание? Если оно нигде не будет использовано, то и незачем копаться. Давайте примем как должное: ситуация была опасная. На кону стояла честь семьи моего императора. Люди способны на страшные вещи, когда то, что им дорого, находится в опасности. Кавех мог бы сказать. Мог бы сознаться в грехе, путь которого начался задолго до поездки в Сумеру. О том, как впервые взял клинок и как впоследствии дежурил у покоев посла, когда душа страдала от переживаний и скрытых угроз. Он бы мог поведать историю о людях, которые героически защищают Ли Юэ из тени. О людях, которые первыми разглядели в нём не пустышку ради забав, а силу и возможности. Вот только существование их — не его секрет. Он дал клятву беречь это знание в знак верности. Дал клятву служить империи Ли Юэ в тылу основных сил. И принцессе придётся смириться с лживым ответом. Ей не понять, увы, насколько опасно государство вне учебных кланов и собственных покоев. Не понять, что охота в замке длится вечность. Власть меняется, но битва за неё не прекращается никогда. Даже в самое беззаботное время империи никто не оголяет спину. Самые опасные хищники — люди. У них есть разум, сознание и хладнокровность для нанесения последнего удара. — Это я всё понять могу, — принцесса по-детски закусывает нижнюю губу и отводит взгляд на ковры под ногами. Понять, но не принять. Кавех советовал следовать за своим сердцем? Так вот сейчас оно жаждет узнать истину, дабы доказать свою правду в суждениях или убедиться в очередной раз, что ничего она не смыслит в этой жизни без подсказок. — Вот только это звучит как оправдание. Я открыта для твоей тайны и сберегу её, коли это тебя тревожит. Только не отворачивайся от меня. Ты же знаешь, только ты со мной говоришь, как с человеком, а не как с наследницей Моракса. И я прошу тебя открыться мне так же, как я стараюсь быть открытой для тебя. Одиночество ломает сильных людей, а молодую принцессу, что до сих пор старается научиться близости с людьми, раздавливает без остатка. И как с его стороны жестоко из раза в раз во время их беседы не договаривать, отшучиваться, травить слух её мнимыми надеждами. Хотела бы она от него искренности, узнай что за этим последует признание? Пагубное для них двоих то, которое разобьёт вдребезги всё человеческое между ними. Скажи Кавех, что обещанный ей жених целовал тебя и шептал о любви. Что открылся о своих муках он именно тебе, а не той, кто видит в свадьбе с ним всю свою жизнь. Что к тебе он приставил защиту, беспокоясь даже на родных землях. Он планирует дарить тебе свободу и сорвать собственную свадьбу, чтобы тоже в некоем роде её обрести. Выдай ей, что для него ты не просто Харума, а Му Фос, что на языке земель этих нежное — мой свет. Выдай Гань Юй как на духу, что ты являешься убийцей её надежд. Она ведь даже не сама их себе придумала, а стала пешкой чужих планов. И если Чжун Ли едва ли расстроится от сорванной помолвки — в конце концов, ему всегда были чужды браки по договорённости — то люди будут век ей вспоминать: император предпочёл придворную шлюху пола мужского, а не принцессу с сильнейшей родословной. — Мои извинения, мне нужно идти, — не выносит душевных терзаний танцор и отходит к двери. — Прошу тебя, Кавех, — принцесса резко встаёт с кресла. Ломая руки от переживаний, он ступает за Кавехом. Её переполняют непонимание и обида на саму себя. Почему все вокруг способны делать, что им угодно, в том числе игнорировать её, а она не может получить тщетной капли искренности? Ты же видишь, я стараюсь следовать твоим советам. И этот вопрос — очередная попытка сделать шаг к тебе. Я буду знать этот секрет, и он останется при мне. А если кто-то к нему приблизится, я смогу его защитить своим словом. — Вы ещё мало что понимаете, юная госпожа, — танцор останавливается, чтобы взять руки принцессы в свои и на мгновение избавить их от муки. Нежно поглаживает костяшки пальцев и смотрит прямо в глаза, полные юной скорби. — Есть вещи, которые находятся вне вашего статуса и понимания. Есть секреты, которые связывают так много людей, что становятся сокровенной тайной. Я бы мог Вам открыться. Но это выше меня. Я перечеркну не только личные принципы, но уважение других людей. Поверьте мне, что увиденное всегда будет направлено на защиту. — Как же я могу тебе доверять, когда ты всегда увиливаешь от серьёзных вопросов? — вдруг шёпотом начинает говорить принцесса. У Кавеха изнывает сердце от того, как краснеют её глаза и дрожит голос. Видят адепты, он не хотел такого исхода и всячески уберегал от переживаний, но стал в итоге их главной причиной. — Я думала, что нашла того единственного, с кем смогу чувствовать себя просто человеком, а не ряженной принцессой. — Вы всё ещё можете мне доверять. Только не страдайте так из-за моей глупости. Честное слово, мой долг оберегать и дарить Вам улыбку. В такой чудный день охоты не стоит проливать слёзы из-за дурного шута. — Доверять человеку, в чьих словах ни разу не было намёка на правду и искренность? — с уголка её глаз хлынули слёзы. На Кавеха это действует хлеще пощёчины. Он отступает шаг за шагом. В голове его нет ответа на вынесенный приговор. Вся ложь и недомолвки зло шепчут в его голове. Он поражается впервые тому, как много в нём спрятано. Прав был Арес в тот разговор. Тайны всегда пожирают своего носителя. И чем больше он таит всё в себе, не даёт выход другим, тем больше сил у него отнимается. Слова бы ранили принцессу, но и молчание нанесло вред. Кавех чувствует себя нерадивым дитём, которое попросту не умеет жить. Каждый шаг ведёт к ошибке. Каждая попытка сделать что-то хорошее оборачивается крахом. Он не помнит, как выбегает из покоев принцессы. Расталкивая прислугу, мчится к выходу из крепости. На улице его слепит яркое солнце и оглушает народный гул. Он идёт, словно в тумане, под чарами злых сил куда-то в сторону деревьев. Где тень, где никто не найдёт. Где он сам потеряется и выйдет совершенно другим человеком. Пусть в этих зарослях навсегда затеряется и умрёт Харума. Пусть никто не пойдёт его искать, пусть мир забудет, что такой человек имел место среди них. Аль-Хайтам будет помнить. Сровняет лес с землёй, чтобы найти. От этой мысли хочется волком выть. От этой мысли хочется жить.

***

𝄞Erdem Altınses — Yetiş

От сборов на охоту Аято отвлекает Арес в компании другого Махайра - Номики. Он редко бывает в столице. Из того числа воинов, чья обязанность быть глазами и ушами в разных концах Тейвата. Именно ему некогда Аято дал работу выяснить о Харума, когда почуял опасный интерес младшего брата. Даже зная об этом имени поверхностно, он понимает прекрасно — вся эта ситуация опасна как никогда. Одно неверное слово или движение сулит проблемы с первым человеком Тейвата, известным всюду и каждому — Мораксом. Сумеру не слабая империя, у нее довольно много союзников, но иметь распри с Ли Юэ всё равно что гневить дракона, с которым по сей день ассоциируют правителя тех земель. — Я уже позабыл о наших делах, — Аято сбрасывает на стол перчатки и, опёршись на свой стол, оборачивается к двум бойцам. — Есть чем порадовать? Номики на фоне широкого Ареса, которого явно в детстве и в юношестве едой не обделяли, выглядит совсем хрупким, но имеет атлетичную стать, и Аято сам свидетель, что ловкость главное — оружие человека, чья обязанность доставать информацию. В тёмных одеждах без отличительных лент принадлежности на краях, хвост из густых чёрных волос почти распался после дороги. Номики снабжён лишь походной сумкой, но знатоки осведомлены о двух заострённых мечах: один прячется в длинном сапоге, второй прикреплён под рукавом. Последнее — подарок Деймона, любителя данного вида снаряжения. — Честно сказать, просьба Ваша была неожиданная. Да я и сам удивился, сколько секретов и людей пришлось обойти, чтобы добыть хоть что-то о простом танцоре. — Харума не простой танцор, — Арес по-хозяйски падает в одно из кресел и с выжиданием наблюдает за мнущимся собратом. Арес прекрасно помнит о прибережённом на будущем секрете. Дал обещание не рассказывать — сдержал. Аято за такое по головке не погладит, но и против твёрдости слова пойти не сможет. Именно оно является залогом их долгой работы в сомнительном дуэте. — Верно, — Номики, как верный воин, остаётся стоять на месте и смотрит только на советника императора. — Как Вы уже, наверняка, знаете, Харума имеет отношение не просто к сокровищнице императора. Его значение при империи буквально священно. Никто не может касаться его, он не может заводить отношений и семью подавно. Да и вариант вольной, отречения от статуса своего, у него не предусмотрен. Харума посвящает свою жизнь быть усладой для глаз императора. — Скука смертная, — комментирует Арес и взгляд переводит на Аято. — Наш император в безвыходном положении. — Хайтам любит трудности. Наша семья их любит, — с улыбкой отвечает Аято. — Что известно про самого Кавеха? — Мой господин, я могу говорить откровенно? — Номики дожидается кивка в знак согласия, прежде чем продолжить. — Кавех в прямом подчинении леди Ху Тао. Личность скрытная. Я узнал, что она не только заведует домом танцоров, но также продаёт своих подчинённых, если Вы понимаете, о чём я. Не только для жителей столицы, но и для людей из других империй. Насколько мне известно, Кавех был обещан за немалую сумму одному из придворных Фонтейна, а также имел физическую связь с одной леди из Мондштадта. И это только знания о крупных договорах, о которых шепчутся танцоры. В стороне присвистывает Арес. Право дело, в их время удовольствие такого толка всегда найдёт купца и товар. Вопрос лишь в запросе и цене. Конечно, как только разлетелась молва о чудесном Харума, чьи танцы завораживают, точно магией, люди тут же возжелали себе присвоить владение Чжун Ли. В открытую никто не пойдёт зариться на столь важное для императора, а в тени дворцов достаточно предложить достойную сумму. Ху Тао уникальна лишь тем, что может проворачивать это за спиной своего правителя. А в остальном она такая же как и многие другие владельцы Дома Блаженств и им подобным. Аято цепляется руками за край стола, раскачиваясь со стороны в сторону. Ситуация и того не имела ярких красок, а теперь совсем омрачилась. Одно дело влюбиться в священное сокровище других земель, а другое — в человека с сомнительной репутацией. Кто признает продажную плоть достойной самого Аль-Хайтама? Знает ли сам брат о таких подробностях жизни своего предмета воздыхания? — Постоянным гостем Кавеха в столице является один из капитанов Айкабун — Чайлд. Молодой паренёк, воспитанный Чжун Ли. Попал в империю после войны со Снежной. В общем-то, чужак их земель, но добился немалых высот на новой должности. К тому же, он победитель Арены. Многоразовый победитель, несмотря на юный возраст и должность, которая не благоволит таким забавам. — У них что-то серьёзное? — напрягается всем телом Аято. — В чужую постель такого ранга я ещё залезть не могу. Но девушки делились, что почти через день капитан пользуется услугами Харума. Звучит это подозрительно. Возможно, есть место влюблённости одной из сторон или обеих. Адепты, дайте сил Аято вынести весь этот поток информации и не сойти с ума. Не сорваться с этого места прямо в гостевую крепость и выставить за ворота славного танцора. Вот что хочет сделать Паук империи Сумеру. Раздражение внутри скребёт когтями. Ищет жертву, которую стоит разорвать в клочья. Братья с детства не любили, когда их дурили. Благо им хватило разума рано понять, в каких словах кроется ложь, с какими людьми дел вести не стоит и как устроен мир государства. Аято гневом поглощён от мысли, что брата родного водят за нос ради личной выгоды. Аль-Хайтам на кон ставит свой престол ради того, кто искренностью явно не отличается. Едва ли он упомянул, что продаётся налево и направо. И что хуже всего — имеет возлюбленного, если всё так, как описывает Номики. В честности своего человека Аято не сомневается, а вот в юном обольстителе — кто бы не стал? — Ситуация щекотливая. Но я могу капитана на бой вызвать, если ситуация вынуждает. Орест тоже будет рад навалять... — Арес не успевает договорить. Ладонью Аято громко бьёт по столу, и этот жест затыкает его тут же. — Что-то ещё? — словно зверь с неутолимым голодом, Аято смотрит исподлобья на Номики. Тому невдомёк о разрушении, которое он внёс во дворец этими вестями. — Если Вам угодно. Я отыскал семью Кавеха. Мать и отец не по крови. Они приняли его в младенчестве. — Приняли? — не понимает Аято. — Много лет назад к ним заявилась молодая девушка в бегах. Её преследовала собственная семья. Сама она спасения для себя не видела, но хотела уберечь сына. Вот и отдала его в первый попавшийся дом. После того дня её больше не видели. О ней ничего неизвестно, ни имени, ни о семье. Но сами люди заметили кое-что важное, что говорит о ней достаточно. — Она была иностранкой? — сам рвётся к истине Аято. Это отвлекает от злых мыслей. Отвлекает от желания избавиться от танцора. — Нет, она была чистокровной жительницей Ли Юэ. Эта пара заметила в её белых волосах украшение — канзами. Это признак знати. Она была придворной дамой. Значит, и сам Кавех имеет знатное происхождение. Сам он об этом не знает. Родители не рассказали ему о своих догадках. За время своего путешествия я видел лишь одну госпожу с подобным украшением. Приближённая к императору, глава Цисин — Нин Гуан.

***

Кавех приходит в себя в какой-то роще. Не так далеко от города, как ему хотелось бы. Гул людей добирается до него сквозь шелест листьев и пение птиц. Глазам всё ещё в новинку зелень этих мест, краски ярких ягод в кустах и аромат скошенной травы. В Ли Юэ глаза адаптируются к песку в глазах, к сухости, с которой соперничает морской бриз. Горы танцору привычнее зелёных холмов, но он мог бы приноровиться к жизни здесь. В лесах затеряться проще, чем в открытой пустыне. Он мог бы найти захудалый домик среди деревьев и жить там, подальше от людей, лишь раз в несколько дней выезжая к ближайшему рынку. Такая жизнь его манит — вне суеты. Быть частью мира, но лишь отдалённым его наблюдателем. Свобода ощущается именно так: когда душа не касается мирских дел и не выступает игровой фигурах в руках других людей. Хруст ветки. Кавех резко оборачивается на звук, оглядывается вокруг себя. Оружия с собой никакого. Только ветки под ногами да камни. В голове несутся дурные версии об убийстве Кадмоса. Если враги не боятся нападать на Махайра, то на миловидного танцора и подавно. В одном из кустов он различает движение. Шаг, за ним другой. Может это Деймон? Обещанная тень, которая соизволила явить свой лик. Не лучшее время для бесед с ним, но его присутствие лучше чужака. И вот из кустов показывается рука, убирающая с пути прутья. — Ну и занесло тебя, птичка. — Куда смотрят адепты, — Кавех так и замирает с открытым ртом. Подошедший мужчина, с красными линиями на руках, по-дружески поднимает нижнюю челюсть указательным пальцем и улыбается своей широкой улыбкой. Итто. Тот самый Аратаки Итто, один из Якса, который оберегал Кавеха ещё в поездке в Инадзуму. Было время, он даже показывал пару боевых приёмов, но всегда отпускал шутки, что танцор умеет только уворачиваться, а не нападать. Называл их бой неуклюжим танцем. — Что ты здесь делаешь? — переходит на шёпот Кавех, будто встреча их случается прямо в императорском дворце. — Что подумают люди императора, когда увидят здесь кого-то из Инадзумы? — Люди строят домыслы из воздуха. Им не всегда нужен повод. Пусть истина в этих словах имела место быть, но Кавеха это ничуть не успокаивает. За время нахождения в Сумеру он не натыкался на присутствие кого-то из Якса и был этому искренне рад. Теперь же присутствие Итто ощущалось предчувствием бури. — Как тебе Сумеру? — Пришёл на светскую беседу? Итто, тебе нельзя здесь быть без приглашения. Правителей Сумеру и Инадзумы едва ли можно назвать товарищами. Ещё это убийство Махайра. — Вот об этом и стоит нам поговорить, — вмиг мрачнеет Аратаки и присаживается прямо на землю. — Убийство Махайра, фиолетовый паланкин в Ли Юэ. Снежная наступает. Чайлд уже отправился убить одного из Фатуи, но пока от него нет вестей, что само по себе знак плохой. Его поездка затянулась. Якса не могут его найти. — Как это не могут найти? — Кавех то ли злится, то ли возмущается. Но точно переживает за того, кто дал ему веру в другую жизнь. Капитана Айкабун сложно назвать другом. О душевном они говорили вдоволь, но не обременяли себя какими-либо отношениями. Только вот именно Чайлд ощутил в танцоре силу. Дал оружие, знание, навыки. Не пользовался Харума, но обучал применять дарованное природой во благо самому себе, а не на потеху другим. Вперёд молодого уроженца Снежной вела невиданная верность императору. Кавех не помнит, чтобы кто-то ещё был столь крепок в своей вере в другого человека. Это восхищает, но и пугает. Тернистая дорога эта — рисковать ради жизни первого лица государства. Однако принципы и уставы Чайлда и созданных им Якса, стали той частью жизни Кавеха, которой он хотел бы гордиться. Вот только все они — тайна. Он клялся держать при себе их существование, воинов, вхожих в их число, и цели. Преданность это самое малое, чем Харума мог отплатить за данное ему умение защищать себя и других. — Возможно, он где-то прячется. Кто ж знает нашего капитана, — Итто срывает одну травинку и прикусывает её. — Одно известно, что Фатуи близко как никогда и готовят они скверные дела. Гибель здешнего воина тому подтверждение. Ты заметил что-то странное? — Если бы, — Кавех нервно проводит рукой по лицу, пытаясь стереть, как пыль, переживания за всё происходящее здесь и в Ли Юэ. — Кадмос был рядом, когда это произошло, но узнал я о его смерти только на следующий день. — Убить Махайра так легко или поработали умельцы? В голов Кавеха возникает образ Ореста. У того на самом лице клеймо смертного приговора. К нему с ножом страшно лезть, сколько храбрости у адептов ни попроси. Да и кому-либо не доверят жизнь самого императора. Арес выглядит доброжелательнее, но что-то тёмное в его открытых речах отпугивает, заставляет собеседника быть настороже. Он может шутить, но с той же лёгкостью, с какой он пускается в сплетни, он может и убить человека. То самое нутро убийцы, о котором он говорил с Кавехом, в нём ощущается с первых слов. Деймон пока самый безобидный из Махайра, которых танцору посчастливилось повстречать. И всё же язык не повернётся сказать, что в силе они уступают кому-то из Айкабун или Якса. Бравые воины, посвятившие свою жизнь защите первых лиц империи. Не армия даже, просто некоторое количество людей, выступающие грубой силой руки императора и его советника. — Думаю, сюда наведался не просто солдат. Махайра сильны, — озвучивает свои выводы Кавех. Итто на это только тяжело вздыхает. Сам понимает, что ситуацию сказанное только усложняет. Жизнь в Сумеру под угрозой. Помолвка и подавно. Если Снежная замыслила что-то свершить во время неё, то стоит их огорчить. Но не добавит ли это проблем Аль-Хайтаму? Распри с Ли Юэ, нежеланные гости на территориях, глупые чувства к Харума. Сколь много бед взвалилось на него с того самого вечера, когда в танце он увидел рубиновые глаза. И Кавех не испытывает чести быть причастным к этому. Он хотел бы облегчить судьбу государя. Только тот сам дал понять, что отступая, никому легче не станет. — Стоит быть осторожным, Кавех, — подаёт голос Итто. — Я буду поблизости, но ты и сам понимаешь, почему не смогу действовать открыто. Моя обязанность была донести до тебя, что отныне держи ухо востро. Носи при себе оружие, прислушивайся к разговорам, следи за людьми. Мы не можем быть уверены ни в ком здесь. Чужая империя — чужие люди. Как ребёнка отчитывает. Кавех злиться не может. Итто переживает. Якса обещали вести борьбу с Фатуи. И всё, что происходит сейчас, ложится на их плечи. Кавех впервые сталкивается с тёмными силами Снежной, о которых до этого часа только слышал. Они действуют в тылу, засылают своих людей, убивают неугодных. Фатуи сеют хаос. Это благодатная почва для любой войны. Именно неразбериха может поставить империю в шаткое положение, когда требуется собранность и чёткость действий. — Может, стоит предупредить императора? — Кавех не хочет приплетать имя Хайтама к этому делу, но нельзя молчать об опасности на его земле. Он себе не простит, если его молчание будет стоить кому-то ещё жизни. — И как простой танцор сможет передать такую весть самому Голосу Разума? — Итто с сомнением косится на своего собрата. — Это уже моё дело, — Кавех юлить не любит, но и вдаваться в подробности душевных терзаний не собирается. — Это дело бравое предупредить его, но возникнут вопросы. Ты чужеземец, знаешь о делах других государств, об убийствах его людей. Ты вызовешь подозрения. Это рискованно. Он посадит тебя в темницу пока дело не прояснится. Аято из тебя всю правду станет выбивать, а методы его скверны. Ты знаешь о пиках в долине Ардрави? — Кавех отрицательно кивает и вместе с тем настораживается. — Люди вокруг Аято, кто не входит в число его семьи, бывают нескольких типов. Первые — глупцы. Они недооценивают его, сомневаются в его способностях и откровенно высмеивают отказ от трона. Вторые — поумнее. Они принимают правила игры в этой паутине и смиренно превращаются в пешек. — Неужели никто не постарался стать ему достойным оппонентом? — Это, мой друг, третий тип людей. Я о них не рассказываю, потому что остались от них лишь черепа на пиках в глубоких лесах Сумеру. В той самой долине Аято казнит всех, кто угрожает ему, государству или Аль-Хайтаму.

***

𝄞Munknorr — Laguz

Охота — давняя традиция народа Сумеру. Правящий император приносит дар ко столу. От результатов охоты зависит процветание империи до следующего праздника Солнцестояния. Так говорят в народе. Так можно говорить, когда многие годы охота увенчивалась успехом, а Сумеру только укрепляет свои позиции в Тейвате. Люди радостно видят в этот символизм. Народ всегда питается верой в своего императора. К главным воротам со всех улиц стекаются желающие проводить процессию. Десяток всадников, три небольших экипажа, слуги, которые грузят их вещами принцессы и имперских братьев. Воины между собой посмеиваются, отпускают шутки о грядущих днях свободы в лоне природы. Как упомянул Аль-Хайтам, охота это не только погоня за добычей, но и песни, танцы, разговоры у костра. Не всем удаётся побыть с правителем в столь вольной обстановке. Каждый здесь чувствует себя особенным. Ступать по тропе с Махайра и самим Аль-Хайтамом. Орест и Арес тоже среди всадников. Только первый держится верхом на коне неподалёку от императора. Второй же забавляет слуг, помогает переносить сундуки и проверяет лошадей. Кавех старается не думать о разговоре с Итто в такой расслабляющей обстановке. Он твёрдо решает рассказать Хайтаму об угрозе, нависшей над двумя империями сразу. Его не посадят в темницу. Ему доверятся. Самое время открыться тому, кто столько говорил о чувствах и просил стать искренним в личных беседах. И сейчас как никогда молчание может привести к плохим последствиям. — Тебе будет удобнее передвигаться на лошади или с нами? Бай Чжу вырастает словно из тени танцора. В походных одеждах и с минимумом украшений, волосы собраны в косу, что бывает очень редко. Кавех заставляет себя улыбнуться на приглашение, но отказывается от компании. Будучи на лошади, сподручнее добраться до императора и поговорить с ним о делах. В процессии никто не заметит их диалога. Воины явно будут увлечены другими делами, а Аято точно в курсе сомнительной связи. Адепты по всей видимости благоволят этому разговору. — Извини, что приходится втягивать тебя в это. Не думаю, что убийство зверей для тебя приемлемый досуг, — продолжает Бай Чжу, оглядывая людей. — Но что ни сделаешь ради того, чтобы угодить императору, верно? — Вам претит это? — Прислуживание другим государям или охота? — посол ухмыляется. Кавех ловит в этом странный подтекст. Что-то внутри подсказывает ему об опасности, но есть ли она рядом с послом или в нём самом? За время путешествий Бай Чжу стал учителем для Кавеха. Хранителем Харума на чужих землях. Тот, кто всегда в глазах Кавеха судил о людях верно. Он обучен не только политике и множеству языков, но и тонкостям людских душ, что не может не восхищать. Черта между послом и танцором проведена, один подчиняется второму, но иногда Бай Чжу позволяет себе выйти за рамки и быть наставником, защитником, личным советчиком. Тревога. Она не имеет под собой оснований, но вьётся змеёй и опасно шипит. Пляшет под дудку скверного предчувствия. И было бы из-за кого! Дело в после или это последствия разговора с Итто? — Никому не нравится прислуживать, Кавех, буду честен с тобой. Но ради больших целей что-то нужно принести в жертву. Адепты приносят дар человеку только за плату. В этом есть что-то жестокое и циничное. В мире существуют как благодетели, так и плохие люди. В этом несовершенстве, как говорили родители Кавеху, кроется баланс мира. Одно уравновешивает другое. Нельзя отказаться от дурного в этом мире и нельзя верить в абсолютное добро. Но слова Бай Чжу пропитаны даже не скорбью от положения дел. В спокойной интонации он различает оттенки негодования. Беспристрастие — ключевое качество любого посла. Оно позволяет ему налаживать столь важные межгосударственные связи. Бай Чжу отходит к своему экипажу. На прощание хлопает танцора по плечу. Это самое место отзывается Кавеху тяжестью. Мир замирает, когда он смотрит в спину посла. Разговоры стихают, тускнеет солнечный свет. Тревога бьёт, как те самые барабаны, под которые Харума привык плясать. Но этот ритм не вдохновляет, а пугает его. В стороне Аль-Хайтам проверяет седло на своём скакуне. Чего греха таить, краем глаза посматривает в сторону Харума. Детский восторг у него от мысли показать дорогому человеку истинную красоту своей империи. Она всегда таится не в столицах, а за её пределами. Где люди ещё не наворотили своих дел, где их рука не коснулась разрушить первозданную картину богов. Император любит охоту. Она пропитана предпраздничным настроением. Сплочение духа, отдых от городской суеты и бесконечных светских бесед. Вдали от престола он чувствует себя свободнее и увереннее, чем в стенах семейного замка. Аято показывается прямо перед взором Хайтама. Так резко, что тот содрогается и отступает. — Ты ходить разучился? Хоть побрякушками своими шуми, до смерти доведёшь, — веселится младший брат. — А ты не пялься на кого попало, — строго отвечает ему Аято. Хайтаму вспоминается детство. Старший всегда был проницательнее. Он видел в людях их нечистые помыслы словно с самой колыбели. К каждому подступал аккуратно, точно хищник, который боится спугнуть жертву. Аято думал шаги наперёд, пристально наблюдая за ситуацией, за людьми. Он больше всего боится попасть в чужую ловушку, поэтому свои сооружает с особым пристрастием. Хайтам же долгое время был ребёнком открытым. Настолько, что это могло стать проблемой в будущем, не проводи с ним старший брат поучительных бесед. Хайтам доверял каждому, потому что хотел того же в ответ. Он не сразу понял, что люди используют доверие в корыстных целях, что открытая душа не приглашение, а капкан. — Он важен для меня, и ты это знаешь, — тихо добавляет император, поглаживая скакуна по бокам. — Хоть перед тобой не нужно этого скрывать. — И ты знаешь, что я это не одобряю. На кону стоит слишком многое. Не только престол, но и сама твоя жизнь. Если у тебя отключается разум, то я напомню тебе, что большие жертвы должны быть принесены ради кого-то стоящего. — Мне казалось, мы это уже обсуждали, — Хайтам обводит взглядом людей поблизости. Никто не подслушивает. — И ты принял мою волю подарить парню свободу. — Никто не принимал твою дурость, — Аято резко делает шаг вперёд. Голос его пропитан раздражением. Хайтам сдерживается. Лишь приподнимает подбородок в ожидании последующих атак. — Ты хоть что-то про него знаешь? — Он открывается мне постепенно. — И всё ты принимаешь за чистую монету? Аято в гневе. Он редко даёт волю эмоциям. Привык запугивать людей тем, что никогда не показывает страха или ярости. Всегда спокоен. Всегда рассудителен. Его разум чист от мирских эмоций, которые часто создают пелену перед глазами. Но вот он чует угрозу собственному брату, и цепи многолетнего контроля содрогаются в преддверии беды. Ничто и никто в этом мире не посягнёт на первого важного человека в жизни Паука. Пусть это будет армия или один человек. Аято обещал себе защищать младшего брата с самого детства. И когда дело касается Хайтама, его не волнуют законы и нормы общества. Голову каждого возложит к престолу, как гарант защиты и верности. — Мальчишка пудрит тебе мозги, а ты и рад вестись на его красоту. Тебе приятно слышать то, что ты хочешь слышать, — злобное шипение змеи вместо речей брата слышатся Хайтаму. — Ты если что-то знаешь, то выкладывай. Я просил тебя решить проблему с его статусом, но, по всей видимости, тебе нужно было протянуть свои руки дальше положенного, — без обиды говорит Хайтам. Аято не был бы собой, не добудь он всю информацию. — Спроси его сам. О семье спроси, о доме танцоров. — У него замечательная семья. Он рассказывал мне об отце и матери. Ты бы им понравился, — говорил в тот вечер на кухне Кавех. — А о своей настоящей семье по крови? — метает вопросы, как копья, Аято. — Знает ли он что-то о своей благородной матушке? Или он слишком увлечён ночами с капитаном Айкабун? Так часто, как они, даже мы с тобой не видимся. Хайтам хотел бы парировать столь грязный выпад, но горло сковывает ком обиды. Как же хочется закрыть глаза на это обвинение, отрицать причастность танцора, но разве обладает он знанием хоть каким-либо о жизни танцора в Ли Юэ? У того тайна на тайне, и император согласен дать время открыть Кавеху каждую из них. Вот только Аято уже влезает дальше положенного и знает больше. И это знание оказывается больше доверия. Оно вызывает ярость в императоре. Был ли он и впрямь очарован? Стоит ему прийти и спросить прямо о связях такого толка или подождать ещё, пока Кавех посчитает нужным сам ему об этом рассказать? — Он спит с капитаном Чайлдом. Спит со всеми, кто проявит великодушие и предложит деньги. Может, чтобы поскорее получить его благосклонность, подаришь ему украшение или наряд. — Знай своё место, Аято, — собравши волю в кулак, отбивает нападки Хайтам. — Ты всё ещё говоришь о человеке, к которому у меня чувства. — Чувства, которые стоят моры, а не сердца. Аято больно это говорить. Он так хотел увидеть влюблённого императора, но никак не хотел стать свидетелем того, как его дурачат со столь нежным чувством. Кто как не родной брат скажет истину, не спрятанную во лжи и лицемерии. Он уже долго несёт на себе этот крест и сейчас как никогда ощущает важность донести до Аль-Хайтама суть — его чувства будут разбиты. — Кавех не больше, чем тело на продажу. А ты — хороший купец. Может, сам посол кладёт его под тебя, может, это его личная прихоть. Но там, в Ли Юэ, у него есть чуть ли не возлюбленный. Скорее всего, в этом дело его скрытности. Может, его сердце не заперто от тебя, а просто занято другим. Он покинет Сумеру и не вспомнит о тебе, а ты рискнёшь честью ради шлюхи и будешь опозорен. Аято успевает перехватить руку брата, которая почти достигает его горла. Непозволительно у всех на виду терять контроль и показывать раздор между братьями. Даже тут он печётся не о своём здоровье, а о том, каким видеть будут императора. И впервые за столько лет во взгляде младшего брата он видит ненависть. А как близки они были все эти годы, нерушимый кровный союз. Что стало с ними и по какой причине — вздор! Аль-Хайтам не хочет думать, что та толика искренности, доверенная ему, была ложью и лишь шагом для достижения цели. Так не целуют, когда мчатся за выгодой. Кавех оберегал императора всё то время, пока тот готов был бежать с ним куда угодно под покровом ночи. Разве был хотя бы один момент, где Харума мог получить личную выгоду? Только своеобразная забота, переживания, страх быть причиной чужого крушения. Речи о ком угодно, но не о собственном счастье или желаниях. Кавех думает обо всех сразу, но не допускает себя самого на пьедестал интересов. Аль-Хайтам на распутье. С одной стороны брат, который ни разу не ошибался в делах подобных. С другой стороны тот, к кому сердце рвётся даже сейчас. Не с желанием оборвать все связи и обвинить в слухах, а обнять и спросить, открыться, возможно, в последний миг. Прогнать навсегда или развеять эти мрачные мысли. Кавех видит братьев. Как возвышается над Аято Аль-Хайтам. Как выдирает он свою кисть из рук старшего брата. Следом к танцору оборачивается Аято. Короткий миг, дуновение ветра, голос, просящий всех сесть по коням и занять экипажи. От Аято веет гибелью, и взгляд его, словно клинок, режет по танцору. Аль-Хайтам провожает брата тяжёлым взглядом. А когда глаза находят рубиновые очи вдалеке, в них нет тепла. С этим холодом могут соревноваться снега в Снежной, о которых ходят легенды.