Божество пало

      Высокие книжные полки хранят молчание. Сколько ни обращайся к ним в молитвах, они не могут осыпаться градом, похоронив под собой своего непосредственного хозяина. Его тень скользит по книжным стеллажам, дрожа от колышущегося пламени свечи. Тонкие пальцы проходятся по корешкам и древним свиткам, готовым рассыпаться от любого небрежного касания. Пара глаз из тёмного янтаря следит за этим жестом неотрывно, взглядом обжигая бледную кожу кистей, скользит по сотканному из тьмы одеянию в попытках отыскать хоть сколько-нибудь открытый участок тела. Но всё упирается в плотно сидящие одежды с высоким воротом, скрывающим шею. Несправедливо.       И тут же, будто услышав постыдные мысли своего пленника, демон оборачивается, кольнув острым взглядом холодных глаз. Но Сичэнь успевает отвернуться и опустить голову, уставившись на свой рабочий стол.       Он не отрываясь смотрит на очередную каплю воска, лениво скатывающуюся с длинной красной свечи прямо на старинный подсвечник и лишь сильнее сжимает в своих пальцах кисть, чувствуя спиной прожигающий взгляд, от которого немеет затылок. В воздухе витает запах сандала, корицы и острых специй, у самого пола можно заметить тоненькие струйки дыма. Против воли запах навевает мысли о ритуальных благовониях и от этого по спине пробегается холодок.        Лань Сичэнь не слышит ни шороха одежд, ни размеренных шагов, но чувствует приближающуюся смертельную угрозу, от которой вибрирует воздух, стынет кровь в жилах, а ещё кружится голова и расцветает на щеках лихорадочный румянец.       — Медленно работаешь, — звучит над самым ухом ровный бархатистый голос Цзян Чэна — мягкий и обволакивающий сознание подобно мёду и вместе с тем до озноба холодный и опасный словно удар плетью, взметнувший пыль у самых ног — и все жалкие остатки самообладания уходят только на то, чтобы не дернуться в противоположную сторону. Но рука всё равно предательски вздрагивает, отчего выводимый им иероглиф «путь» срывается со строки и дрожащей линией пересекает весь лист. Кривой путь. До чего же иронично. Он ведь тоже давно свернул не туда. Потому что даже сейчас боится повернуть голову, чтобы вблизи взглянуть на острые черты красивого лица, ведь он не знает, куда именно смотрит ненавистный (страстно желаемый) демон — на написанный им текст, на сжимающие кисть пальцы или — дыхание перехватывает — на него?       Рядом раздаётся насмешливо-издевательское хмыканье, заставляя сердце взволнованно подскочить, и тогда Лань Хуань закрывает глаза на секунду, пытаясь огородиться от жестокой реальности, но тут же погружается в ещё более постыдные воспоминания.

***

      Оставаться одному — невыносимо. Одиночество давит на него, когда он часами не выпускает из рук кисть, сосредоточенно выводя каждый иероглиф очередного древнего текста (но это не так ужасно, чем когда рядом с ним находится самое жуткое порождение тьмы). Одиночество давит на него в непривычно просторной купальне и в выделенной ему комнате — особенно по утрам, когда он просыпается и по привычке шарит рукой по кровати, пытаясь нащупать теплое тело, уставшее после продолжительной ночи в его объятиях.       Сколько лет минуло с заточения и лишения всех его сил? Давно, так давно он не чувствовал родного тепла одного-единственного человека, которого желало его сердце. И тело, впрочем, тоже.       — А-Яо, — выдыхает в темноту, прикрывая глаза.       От этого имени его сердце тоскливо сжимается, а на языке оседает фантомный вкус нежной, как лепестки только распустившегося пиона, кожи. Сичэнь чувствует, как краснеют щёки и вспыхивают уши, когда вжимается в спинку кровати и касается себя через одежду, рвано выдыхая. Раньше… раньше Яо всегда был рядом с ним, поэтому необходимости в самоудовлетворении Лань Хуань не испытывал. И именно из-за этого сейчас смешивался от несвойственной ему неуверенности и слишком бурно реагирующего тела, тоскующего по ласке. Было самую малость неловко. И очень странно.       Однако мозг отключается, стоит лишь вспомнить о мягких волосах, блестящим шёлком струящихся между пальцев. Воспоминания затягивают в сладкий омут, где нежные губы касаются его шеи с трепетным желанием, где каждый поцелуй сменяется мягким покусыванием и тихим смешком от каждого горячего вздоха. Собственные пальцы бездумно скользят под одежду, пытаясь воссоздать ласковые касания чужих рук. Они касаются горячей плоти, неспешно проводят вверх-вниз, и от этого почти забытого ощущения по телу пробегается электрический разряд, заставляя выгнуться в спине и бездумно толкнуться в руку. Мысли спутываются, стоит только повторить движение и очертить пальцем влажную головку, задержавшись на уздечке. Хорошо, очень хорошо.       Хуань выдыхает, закусывая губу, продолжает вспоминать каждую деталь полюбившегося образа: одеяния с вышитыми цветами, расплавленным золотом стекающие по плечам к стройным ногам, открывая жадному вниманию белоснежную кожу, не тронутую солнцем; киноварную точку меж бровей, так и притягивающую к себе взгляд, которую Сичэнь не раз наносил ему сам поутру; ямочки на щеках, предательски-очаровательно выдающие даже самую незаметную улыбку и подчеркивая растекающийся розовый румянец; наконец, глаза, лучащиеся сладкой любовью, греющие и опьяняющие подобно чарке самого крепкого вина. Сердце тоскливо воет, несмотря на скручивающее всё тело удовольствие. О, как бы хотелось вновь прижаться к любимым губам, впитать их тепло и услышать такое желанное…       — От твоих соплей блевать тянет, кончай уже, — голос, пронизанный презрением и насмешкой, звучит слишком ясно и четко для затуманенного похотью сознания, так, что Сичэнь мгновенно отпускает себя и старается принять невозмутимый вид, пытаясь придумать оправдание сбитому дыханию и покрасневшим щекам. Но в тёмной комнате не оказывается ни единой души, не оказалось даже намёка на чужое присутствие. Небожитель замирает, вслушиваясь в темноту, проигрывает в голове услышанные слова и понимает, что это лишь дурная шутка его собственного сознания. Именно эти слова выплюнул ему в лицо раздраженно шипящий демон, когда он раз за разом произносил любимое имя, пытаясь унять тревожущую сердце тоску, а вместо бесчисленных иероглифов рисовал на бумаге украшенный цветущими ветвями профиль.       Столь внезапное воспоминание ошарашило. С чего вдруг? Откуда он.? Почему сейчас, в конце-концов?!       Клокочущее раздражение обожгло нутро, смешиваясь со стыдом и сбивая собой всю сладость от почти что призрачных видений. Сичэнь хмурится, поджимая губы, стискивает зубы и недовольно цедит парочку проклятий в сторону ужасно надоедливой особы, что не желала покидать его мысли даже в столь личные моменты.       И вновь мужчина откидывается на спинку, ныряя под ткань штанов, выдыхает, взывая к тухнущему желанию, и мигом вспыхивает.        Но воспаленное сознание подкидывает совершенно не те картинки.       Ставшая привычной мертвая тишина. Слышится сухой шелест. Тонкий силуэт картинно застыл в пятне голубоватого света от пропитанной фальшью луны. Он делает шаг, задумчиво склоняясь над текстом — и тогда на лицо падает вечно выбивающаяся прядь чёрных волос. Демон выпрямляется. А потом делает то, от чего сердце тогда рухнуло вниз, а изголодавшееся по ласке тело вспыхнуло жаром. Тонкие губы на миг приоткрылись и тут же поглотили подушечки большого и указательного пальцев. Мелькнул кончик розового языка и пальцы, тускло поблескивая от тонкого слоя слюны, снова опустились. Только ради того, чтобы перелистнуть иссушенную временем страницу. А потом резкий холодный взгляд неприязненно полоснул по лицу, но в тот момент возбуждение от такого лишь урчаще свернулось в самом низу живота…       Сичэнь мотает головой. Неправильно.       Но он чувствует, как что-то голодное и тёмное уже заворочалось в груди, посылая волны жгучего тепла по всему телу. «Зачем вспоминать что-то прошлое, зачем рыться в уголках памяти, если можно… придумать новое?» Мужчина сглатывает вязкую слюну, не замечая, как тонет в удовольствии.       Образы двух людей — любимого и ненавистного — накладываются друг на друга, смешиваются, рождая плод воспоминаний и желаний. Горячо. Сладко. Он не знает, чьи ласкающие руки представляет (знает, о, ещё как знает, но признание этого слишком сильно бьёт по самолюбию), в чьи губы хочет впиться, кому хочет отдать всего себя, чтобы его крутили, ломали, кусали, поглощали. В глазах плывёт, когда он выдыхает, в ушах звенит, когда он стонет, когда давится всхлипом и кончает с чужим именем на губах.       Он растекается по кровати, нежась в тёплом коконе сытого удовлетворения, бездумно вытирает руку о простыни и прикрывает влажные глаза. Наслаждается секундами гармонии с самим собой, пока мозг снова не заработает, вынуждая взглянуть на правду.       Чьё имя он выкрикнул так, что горло до сих пор саднит?       Думать об этом слишком стыдно.

***

      — Грязный. — от очередного внезапного слова сердце подскакивает к горлу. Лань Сичэнь непонимающе хмурится, а потом опускает взгляд и расслабленно выдыхает. Всего лишь запачкался тушью, конечно, даже король демонов не может читать мысли…       Но уже в следующий миг Цзян Чэн бесцеремонно хватает его за запястье и выдёргивает из-за стола. Одна вспышка боли сменяется другой, когда его внезапно впечатывают в один из книжных стеллажей. Хуань пытается заглянуть в чужие глаза и узнать причину, по которой его вновь собираются отчитать, и в нерешительности замирает потому что видит в холодных омутах то, чего там быть не должно. Вернее то, чего там попросту не могло быть. Он знает.       — Ты наверняка понимаешь, о чём я хочу с тобой поговорить, — тянет скучающим тоном, даже не смотря на небожителя перед собой, а изучая ряды книжных корешков за его спиной.       — Понятия не имею, — глупая, очень глупая ложь, и оба это отлично понимают. Но Сичэнь не мог искоренить своё упрямство, да и сейчас вправду не до конца был уверен, чем именно вызвал недовольство демона. Но стоит только равнодушному взгляду упасть на его лицо, как кончики ушей загораются. В глубине души он всё прекрасно понял, но признать нечто подобное ужасно неловко. Однако чужие губы приоткрываются и каждое сказанное слово вбивает гвоздь в крышку его гроба.       — Я не сводил с тебя глаз, как только ты вошел в библиотеку. С самого первого дня. Иногда я показывался, иногда — нет. Уходил, как только ты откладывал кисть. Но совсем недавно…        Стыд опаляет нутро, сжигая внутренности. Хуань готов отдать что угодно, лишь бы рассыпаться сейчас горсткой пепла, чтобы случайный сквозняк разметал его по полу и ему не пришлось слушать то, что приходится.       — Твой почерк стал значительно хуже. Это меня… расстроило, — вопреки словам, тонкие губы растягиваются в улыбке. И ощущается она как приставленный к горлу кинжал, — А ты стал задерживаться здесь дольше обычного. Я думал, что ты остаешься поплакать над своей беспомощностью, проклиная меня и взывая к своей любви. Но правда действительно оказалась не той, что я представлял…       Закрой уши. Не слушай его, не позволяй наступить на свою гордость. Его не было тогда, он не мог видеть и слышать, он наглый лжец и мерзкий бесстыдник, он…       — В моей библиотеке ещё никто никогда даже не думал дрочить.       Сердце ухает в бездну. Лань Сичэнь прикрывает глаза, надеясь провалиться куда-нибудь вниз, может, до самого последнего круга ада. Но когда он находит в себе силы поднять веки и замечает в чужих глазах живой интерес и толику веселья с каплей привычного презрения, то отчаянно понимает, что уже находится там. Здесь.       — Но интересно совсем другое… — пальцы демона цепляют прядь его волос у самого лица, — «Мой милый, А-Яо» или «блядский Цзян Чэн» — как думаешь, что именно шепчешь чаще?       В горле становится сухо. Лань Сичэнь ощущает себя пойманным в ловушку зверьком, замершим перед разинутой пастью. Он совсем по-кроличьи дрожит, жмётся к земле, наблюдая за капающей перед самым носом слюной. Непонятно откуда взявшийся порыв ветра гасит беспорядочно мечущуюся свечу и тогда библиотека погружается во мрак. Сичэню кажется, что в глазах напротив он видит не просто желание, а смертельную жажду. Жажду, утолить которую стоящий перед ним хищник может утолить лишь вцепившись ему в глотку. Кадык непроизвольно дергается и за рокочущим стуком своего сердца мужчина слышит тихую усмешку. От этого звука немеют сначала губы, а потом и всё тело. Он сходит с ума. Сознание расплывается как упавшая в воду капля краски.       — Дрожишь, — звучит опасно ласково и нежно, так, что в животу предвкушающе тянет, а ноги подкашиваются в сладкой истоме, — Но не боишься.       О, нет, он именно боится. Боится, что того, что сейчас произойдёт, ему будет чудовищно мало и то тёмное, что уже давно ворочается в груди, будет истязать его днём и ночью. Лань Сичэнь не понимает, что с ним происходит. И не желает принимать.       Не его только что грубо выдернули из-за стола, как провинившегося ученика. Кого-то другого эта ужасная, жестокая и равнодушная тварь прижала спиной к книжным полкам. И совсем не он сейчас сходит с ума от того, как хочется этого демона, презираемого им всей душой.       Но он не двигается, когда чужие пальцы распускают пояс его одеяний. Они такие длинные и изящные, с проступающими суставами, обтянутые белоснежной, почти что прозрачной кожей. И их до безумия хочется обхватить губами, заглотить вместе с кольцом, чтобы вкус металла смешался со вкусом кожи. Сердце замирает, стоит лишь представить, как глубоко они могут проникнуть в него чтобы стереть остатки воли в пыль.       Они касаются его напряженного живота и этого хватает, чтобы сорвать стон. Щёки тут же наливаются багряным румянцем, но Хуань не может себя сдерживать, потому что он так сильно ждал, так много думал и желал, что теперь, когда наконец чувствует исходящий от чужой кожи жар, у него просто не осталось сил на сопротивление. Чужие пальцы забираются под ткань штанов, сжимают его член, и тогда подрагивающие ноги перестают держать тело.       Но он не падает на холодный пол. Его ноги разъехались и он сползает на чужое колено, впихнутое между своих бёдер. Сичэнь стонет снова — на этот раз гораздо громче и так жалко, что чужие губы вновь расползаются в усмешке. Он обречён. Хватается за плечи и от этого его жеста демон прижимается вплотную. Так, что выступающие полки впиваются ему в позвоночник, а упирающаяся спереди грудь мешает дышать. Между двумя телами не остаётся и сантиметра свободного пространства. Сразу становится жарко.       За все годы заточения Хуань так и не смог понять, откуда взялся этот сжигающий нутро жар. Все демоны оставляли за собой шлейф замогильного холода, леденящего кровь. Но только не Цзян Чэн. Сначала казалось, что это лишь игры собственного сознания — вспыльчивый характер его пленителя действительно был похож на кипящую воду. Но сейчас Лань Сичэнь чувствовал исходящий от чужого тела жар самой преисподней.       — Ты — самое ничтожное божество из всех, что я встречал, — от этих спокойных слов на языке возникает горечь обиды, но она растворяется мгновенно, стоит только пальцам демона провести по его горячей плоти вверх-вниз, — В белых одеждах, окруженный ореолом божественного сияния, ты спустился в мой сад, бросив вызов… А теперь дрожишь от желания рухнуть на колени и пропустить в горло.       Он бы ответил, если мог. Если бы хоть на минуту отвлекся от сжимающих член пальцев, потому что кольцо на указательном при каждом движении чуть царапает нежную кожу и это невыносимо.       — О, твой любимый сейчас, наверное, мучается от болезни. Ты пришёл его спасти, помнишь? Ты пришёл спасти свою любовь, а не отдаться мне в окружении древних текстов.       «А-Яо» — мелькает в памяти имя, но тут же стирается под совершенно другими иероглифами. Сичэнь не замечает, как его злобное шипение превращается в очередной стон. Ему слишком хорошо, чтобы думать хоть о чём-то. Он плавится от жара, сходит с ума от желания и бездумно толкается в руку, потому что хочет. Отчаянно и слепо тыкается губами в чужую шею и разочарованно почти скулит, натыкаясь лишь на плотно сидящий ворот. Сам не понимает, почему вдруг облизывает ткань, а потом требовательно и грубо кусает. Над самым ухом раздаётся смешок.       Звучат какие-то слова, но Хуань их уже не слышит, потому что сердце срывается с привычного ритма, а вязкое удовольствие заполняет собой весь мозг. Забывается собственное имя, как и весь абсурд ситуации, в которую он попал. То, что делает с ним Цзян Чэн, при всём желании нельзя назвать лаской. Чужие пальцы надрачивают грубо, жестко, обращая все мысли и чувства в самую настоящую животную похоть. Влажно, жарко, липко. Вместе с тяжелым дыханием Сичэня библиотеку заполнили непристойные хлюпающие звуки.       Он с головой тонет в нахлынувших эмоциях, дрожит в чужих руках, беспомощно цепляясь за крепкие плечи. Так давно его не касался кто-то другой, так нестерпимо изголодавшееся тело сгорает в охватившем его сладком вожделении. Все моральные устойки, все данные себе обещания исходят трещинами, осыпаясь осколками к чужим ногам, где божество приподнимается на цыпочках, чтобы потереться о бедро демона и зайтись в новом блаженном стоне.       Хуань отдаётся полностью. Отчаяние, стыд, чистота и нравственность – всё это теряется под абсолютно блядским удовольствием. И уже всё равно, что Цзян Чэн заливает в уши ужасно бесстыдную грязь, он хочет его, прогибается в пояснице, сдавленно стонет и следом тихо хрипит, чувствуя, как близко к грани его подвели.       Огромных трудов стоит поднять затуманенный вожделением взгляд на лицо перед собой. Такие правильные черты, так близко, так горячо. Лань Сичэнь поднимает руку, которой до этого опирался о чужое бедро между своих ног, но его запястье вновь до боли сдавливают.       И внезапно пропадают все звуки: и бешеный шум крови в ушах, и оглушительный стук собственного сердца и тяжелые страстные вздохи. Хуань не в силах отвести глаз от приоткрывшихся губ, читает по ним, но всё равно слышит два чётких слова, с каждым из которых душа покидает его тело:       — Божество пало.       Этот хриплый горячий шепот пробирает до костей, впитывается в каждую клеточку мозга, а потом сменяется оглушительным звоном и резко накрывает с головой подобно морской волне. Ноги все-таки не выдерживают, бедро Цзян Чэна куда-то пропадает, и Хуань падает на пол — на колени — ощутимо проехавшись спиной по книжным полкам. Но он не чувствует боли, потому что в глазах потемнело, а сдерживаемый до этого момента стон разодрал горло, надрывным всхлипом закружившись у высоких потолков и отражаясь от стен. Он поднимает влажные глаза, видит, как поблёскивает в фальшивом свете собственная сперма на чужих пальцах, и ощущает себя полностью разбитым. Ему действительно ужасно мало.       — Хочу тебя, — звучит слабо и жалко, но так плевать на собственную гордость, что он готов на что угодно. Хоть покорно раздвинуть ноги и отдаться прямо на холодном полу, хоть слезно умолять хотя бы на секунду прикоснуться к желанному телу.       Робкая надежда вспыхивает, когда Цзян Чэн опускается рядом с ним на корточки и касается чистой рукой его подбородка. Его лицо так близко, что сопротивляться желанию припасть к горячим губам невозможно. Но Сичэнь заглядывает в чужие глаза и видит там лишь глухое равнодушие без капли тепла.       — Подумай хорошо: кому именно ты это сказал?        И другой рукой касается божественных одежд, вытирая о них липкую сперму, оскверняя падшее для самого себя божество. Поднимается на ноги и уходит, не разглядев на дне влажных медовых глаз немую мольбу и ответ на свой же вопрос.

«Тебе, только тебе»