«Рассвет»

В последнее время Дилюк слишком часто ловил себя на мыслях, которые мешали сосредоточиться. Для него, привыкшего к ясности и самоконтролю, это было непривычно. С самого детства он умел владеть собой, сказывалось аристократическое воспитание, данное ему отцом. Он мастерски умел скрывать свои истинные эмоции, но сейчас даже это переставало работать. Афелия. После разговора с Кэйей он пытался восстановить её образ, но в памяти не оставалось ни одной детали. И странным образом это отсутствие ощущалось сильнее, чем потеря любого другого воспоминания. Слишком много людей проходило через винокурню за те годы, и тогда он не уделял внимания подросткам. Во времена жизни его отца, эти приемы были регулярными и обязательными, и даже клан Лоуренцов почтил их однажды своим присутствием. Как вспомнить одну девочку, которой было около четырнадцати лет? Он, в свои восемнадцать на таких детей даже не смотрел. Он не мог объяснить, почему его внимание снова возвращалось к ней. Не находил этому рационального объяснения. Это казалось сейчас лишним, ненужным отвлечением. Обычно, Дилюк изучал людей по необходимости — чтобы понимать, чего ожидать, и чем управлять. Люди, работающие на него, должны быть ему понятны — иначе они слабое звено. Но с ней всё было иначе. Афелия выбивалась из привычной схемы. Он пытался убедить себя, что дело лишь в привычке держать под контролем тех, кто рядом. Но внутренне понимал: объяснение слишком простое. Отец говорил, ещё подростку: „Для того чтобы добиться успеха в каком-нибудь деле, надо овладеть им досконально, изучить его изнутри до малейших подробностей“. Дилюк привык разбираться во всём достаточно хорошо. Чтобы владеть своим бизнесом, он изучил механику создания вина, продажи, рекламу, психологию людей. Он знал процесс от и до: от сбора ингредиентов до розлива в бутылки. При необходимости мог сам пройти каждый этап. Но одну вещь он не мог взять под контроль. Мысль об Афелии возвращалась упорно, словно вызов его собственному самоконтролю. В работе он привык устранять любые слабые звенья. Но как устранить собственные мысли? Ведь Её имя звучало слишком настойчиво, чтобы быть случайностью. *** Она сидела за дальним столиком, в тени лестницы. Джинн — прямая, собранная, но уставшие глаза и лёгкая тень в выражении лица выдавали внутреннюю борьбу. Слишком много проблем нависло над городом, слишком мало решений находилось у неё под рукой. Её сдержанное спокойствие было похоже на броню — гладкую, но тонкую, под которой накапливалась усталость. Она едва заметно касалась пальцами чашки, будто удерживала себя в привычных рамках, не позволяя мыслям расползаться. Рядом — Лиза, совсем в другой тональности. Раскованная, улыбающаяся, она водила пальцами по ободку чашки, и каждый её жест казался отрепетированным. Чёрные кружевные чулки и разрез платья привлекали внимание не хуже крепкого вина — и Лиза, конечно, знала об этом. Казалось, её совсем не заботили тревоги подруги и тень дракона над Мондштадтом, а лёгкое напряжение между ними лишь подогревало её игру. Таверна в обеденные часы была почти пуста: несколько торговцев у стойки, да пара постоянных посетителей, уткнувшихся в свои кружки. Гул голосов казался приглушённым, будто даже воздух здесь ждал чего-то. В этой полупустоте каждая тень ложилась резче, каждый звук отдавался яснее. Джинн всем своим видом показывала, что хмельному запаху таверны с радостью предпочла бы свой кабинет и терпкий аромат чернил. Дилюк заметил их сразу. Контраст был слишком явным: Джинн — сдержанная, обременённая заботами, и Лиза — лёгкая, флиртующая с жизнью. На их фоне он ощущал себя чужаком: слишком прямой, слишком сосредоточенный, слишком мало времени для игры в полутона. Он сделал шаг, и их взгляды обратились к нему. Взгляд Джинн — мгновенно собранный, будто усталости и не было. Взгляд Лизы — оценивающий, с лёгкой искрой, как будто она только этого и ждала. — Надо запретить Чарльзу продавать тебе кофе, — сухо заметил он, подходя к столику. — Это уже похоже на зависимость. Добрый день, дамы. — И тебе доброго утра, присаживайся. — О, мастер Дилюк. — Лиза чуть оживилась, пальцы по-прежнему играли с фарфором, как будто подчеркивая её слова. — Добрый. Чему обязаны такой компании? — У меня пару вопросов к Джинн. — он перевёл взгляд на удивлённого магистра. Ну да, обычно это рыцари прибегали к нему с «парами вопросов». Дилюк не стал томить подругу. — Помнишь Афелию, дочку Эдгара Риддела? Если Джинн и удивилась, то вида не подала. Только чашка чуть заметно дрогнула в её руках. — Конечно. Эдгар любил брать её на рауты, его жена редко составляла ему компанию. Тихая молодая девушка… С ней что-то случилось? Дилюк не успел ответить, как в разговор вмешалась Лиза. Улыбка у неё была ленивой, но голос прозвучал цепко: — Я слышала, малышка Афелия теперь работает у тебя. Надеюсь, ты не слишком суров с официантками? Впрочем, подозреваю, многим это даже нравится… — С ней всё хорошо. — Дилюк оставался сух, но внутри напряжение сжалось сильнее. — Скажи, Джинн, а в детстве ты с ней встречалась? — Странные у тебя вопросы, Дилюк… — голубые глаза Джинн дрогнули, брови нахмурились. Она отставила чашку, чтобы не выдать дрожь пальцев. — Конечно. На винокурне и встречались. Сэр Эдгар был другом мастера Крепуса, ты же это знаешь. К чему эти вопросы? — Ох, неужели кто-то страдает помутнением памяти? — Лиза склонила голову набок, улыбка стала уже, а взгляд — острее. Она будто нарочно играла на контрасте с напряжённой Джинн, подливая масла в огонь. — Ты действительно её не помнишь? — голос Джинн был мягче, но с ноткой недоумения. В памяти всплывали картины — маленькая белокурая девочка, частая гостья их игр. — Она очень изменилась. Да и насколько я помню, нашим уличным играм предпочитала вашу библиотеку. А ты, Дилюк, детей тогда не замечал. — Кэйа назвал её «маленькая Афи»… — слова вырвались у него сами. Они слишком сильно зацепили, чтобы сдержать. В груди поднялось неприятное чувство, будто мир, который он считал знакомым, вдруг треснул. Всю жизнь он думал, что до рокового дня у них с братом было всё общее: интересы, друзья, мечты. Но вот — девушка, которую Кэйа знает с детства, а он — нет. Это обескураживает. И рождает вопрос: сколько ещё тайн держит его брат? — Он её так с детства зовёт. — Джинн не заметила в словах ничего необычного и, видя недоверчивый взгляд, пояснила: — Помню, как маленький Кэйа мечтал стать рыцарем. А хрупкая девочка прекрасно подходила на роль принцессы. Разница в возрасте у них не такая уж и большая. Почти четыре года. Дилюк посчитал мгновенно. Пропасть в детстве, но так мало во взрослой жизни. Что привлекло в ней тогда ещё нелюдимого Кэйю?.. И тут он вспомнил её. Сначала — солнечный свет, золотой, слепящий. Смех, маленькая фигура с книгой в руках, счастливая и лёгкая. Но тепло мгновенно обернулось ледяным холодом. Вспышка огня. Запах гари. Искажённое от ужаса детское лицо. Глаза, смотрящие прямо на него. На руки, из которых вырывается пиро-огонь, останавливающий сердце Крепуса. Она была там. Мысль пронзила его, как стрела. Всё остальное вмиг перестало иметь значение. Афелия была там, в день, когда дракон Урса лишил его отца жизни. Она видела, как он собственными руками сделал себя отцеубийцей. — Дилюк, ты как-то побледнел… — голос Джинн пробился сквозь звон в ушах. Он почувствовал, как привычное спокойствие трескается, как стекло под ударом. — Где сейчас Кэйа? — резко поднялся он. Впервые за много лет необходимость видеть брата стала такой острой, почти физической. И как назло, его рядом не было. — В штабе. Он, как всегда, по уши в бумагах. Но вечером, думаю, заглянет сюда. — Хорошо. Спасибо, Джинн. Хорошего дня, Лиза. Он вышел почти резко, шаги его звучали глухо по полупустому залу. До вечера время есть. Сейчас он отправится на винокурню и перечитает все письма Кэйи, что приходили после его отъезда. Он должен убедиться, что помнит правильно. Потому что если память его не подвела, брат его обманул. Дважды. Мысль осела в груди, тяжёлая, как сталь. *** До винокурни он домчался в рекордные сроки. Лошадиный топот еще гулко отдавался во дворе, а Дилюк уже пересекал холл усадьбы. Слуги пытались остановить его приветствиями или вопросами, но он их попросту не слышал. Он был стремителен, как огонь, рвущийся к сухим веткам. Дверь в кабинет распахнулась, ударилась о стену и тихо скрипнула. Здесь всё было так, как он оставил: запах старого дерева, лёгкий привкус вина в воздухе, ровные ряды книг и кипы бумаг. Этот привычный порядок только резче подчеркивал хаос внутри него самого. Он шагнул к дальнему стеллажу. За папками с отчётами, под стопкой забытых писем, хранилась невзрачная шкатулка. Руки дрогнули, когда он открыл её — слишком резким движением, так что одна из бумажных лент разорвалась. Сухой треск показался громче удара грома. Письма Кэйи. Каждое — аккуратный, узнаваемый почерк. Он и сам не знал, зачем все это хранил. Возможно, предчувствовал. Возможно, всегда ждал этого момента. Нужное письмо нашлось быстро. Лист был прожжён в тех местах, где его пальцы держали его три года назад. Тогда он едва не спалил его дотла. И сейчас обожжённые края казались раной, так и не зажившей. «Д. Как и обещал, я провел свое расследование. Опросил всех жителей ближайших земель на предмет, видели ли они что-нибудь тем вечером. Свидетелей нету. Твою тайну, я, как и поклялся, унесу с собой в могилу. Всего хорошего.» «Свидетелей нету.» Слова будто впивались в виски раскалёнными иглами. Как же ты пропустил её, Кэйа?.. Или не пропустил? И ведь сам намекнул, сам подтолкнул меня искать ответы. Чего ты добиваешься? Он отложил письмо, но рука долго не поднималась отпустить его. Воспоминания хлынули — тяжёлые, рваные, заставив Дилюка опуститься в кресло. Доски стола под пальцами были прохладны, и только это удержало его от того, чтобы снова поддаться ярости. Вечером он встретит брата. И на этот раз — не простит ни единой лжи. *** Он уткнулся локтями в стол, закрывая лицо ладонями. Письмо жгло рядом, как незримый уголь. И память снова открылась. Сначала — солнечный двор. Детские голоса. Смех. Афелия — крошечная, светловолосая, смеётся, прижимая к груди книгу, слишком тяжёлую для её рук. Кэйа рядом — уже с привычной улыбкой, будто знал больше других. А он сам, Дилюк, стоит чуть в стороне: слишком серьёзный, слишком взрослый для игры. Тогда это казалось мелочью. Картинка сменилась. Сумерки. Тёплое вино в бокале отца, огонь камина, запах древесного дыма. Ощущение — что дом полон защиты, как крепость. Но тут всё перевернулось. Воспоминания рванулись вперёд, окрашиваясь в багровый свет. Ветер, рёв Урсы, крики. И Афелия там — та же девочка, только с перекошенным ужасом лицом. Её глаза расширены, она видит то, чего не должна была видеть. Крепус. Его отец. И его руки — из них вырывается огонь. Тот самый, что в один миг остановил сердце. Мир рушится. Внутри всё трещит, как стекло под ударом. И теперь Дилюк уже не может закрыть глаза: картины врезаны в память, как клеймо. Он тяжело выдохнул. Бумага под рукой снова зашуршала. «Свидетелей нету.» Он почти слышит, как эта строчка трещит, рвётся — и проваливается в прошлое. Темнота. Рёв дракона Урсы. Воздух дрожит, земля содрогается. Крики людей, паника, звон стали. Огненное пламя освещает двор винокурни. Он видит отца — величественного, сильного, и рядом мальчишеское отчаяние в собственных руках, которые горят. — Отец! Вспышка. Сухой треск огня. Запах жжёной ткани, дыма, крови. Тело Крепуса, обрушивающееся на землю. И — она. Маленькая Афелия. Светлые волосы, перепачканное платье. Она стоит в нескольких шагах. Её глаза — широко раскрытые, немые, кричащие громче всех воплей вокруг. Он видит в них отражение себя. Убийцу. И от этого воспоминание прожигает его сильнее любого пламени. Он хочет отвернуться, но память не отпускает. Снова и снова — тот же взгляд. Девочка, которая не должна была быть там. Девочка, которая всё видела. *** Три года назад. День смерти Крепуса, вечер. Тело отца увезли в город. Дилюк вернулся домой на уцелевшей лошади — как по должности, как по привычке. Смыслы этой привычки в ту ночь казались чужими. Когда он почти добрался до дома, начался ливень. Словно сама погода оплакивала его потерю, захотелось постоять под этими проливными каплями подольше, но на дворе был апрель - не лучшее время для подобных порывов. Он проигнорировал всех слуг, когда зашел в особняк. Он не мог ответить им, где мастер Крепус и почему он прибыл домой один, Дилюк лишь попросил никого не беспокоить его. Он уже плохо помнил тот вечер. Память словно хотела избавить своего хозяина от тяжкого бремени, стирая все болезненные куски. Помнил, как вернулся Кэйа домой, как извинялся, что не успел с подкреплением раньше. Дилюк не держал за это на него зла. Кэйа всего лишь не успел, тогда как он был слишком слаб, чтоб защитить собственного отца. Отца, что не владел Глазом Бога и не был рыцарем, или сколько-нибудь хорошим бойцом. Он не смог уберечь самого дорого человека в своей жизни. Когда Дилюк пытался приписать всё невезению и времени, Кэйа выбрал момент для признания. Это была не ошибка. Это был расчёт. Он признался ему, что он был шпионом Каэнри'аха, брошенным своим родным отцом здесь, чтобы в конечном счете предать Мондштадт. Он признался ему, что изредка, люди, что избежали кары богов приходили к нему, и спрашивали некоторые сведенья о городе в целом, и об Ордо Фавониус в частности. Внутри что-то в Дилюке лопнуло. Он почувствовал, как ладонь потянулась к эфиру — и лезвие вспыхнуло в застывшем воздухе. Не криком или обличением, а ледяной, точной силой он направил клинок. Это было не о мести. Это было о наказании за измену доверия. Уже после, вспоминая признание брата, его оправдания, Дилюк осознавал, что скажи он об этом раньше, или наоборот позже - ничего бы не случилось. Не было бы дуэли между ними, не было бы его путешествия растянувшегося на три долгих года, не было бы этого отчуждения между когда-то лучшими друзьями… Он бы явно разозлился на эту новость, может быть даже ударил, но после они бы сели и поговорили. И придумали бы, как выбираться из этой ситуации. Вместе. Как и всегда до этого. Но Кэйа хотел освободится от своего бремени именно сейчас. Именно в день гибели отца, ибо он видел то, что не видели подоспевшие чуть позже рыцари. Как Дилюк собственными руками убивает своего отца. И это был очень подлый ход. Его названный брат, единственный родной человек, который у него остался, и признался в грязном предательстве, надеясь, что Дилюк будет молчать в обмен на сохранения секрета смерти Крепуса. Секрет за секрет. Внутри что-то оборвалось. Ладонь сама легла на эфес, и в воздухе вспыхнуло пламя. Им обуяла дикая ярость. Хотелось одного, чтобы спокойный с виду Кэйа почувствовал всю ту боль, что чувствует сейчас он. Чтобы он захлебнулся своими словами, и не смел что-то требовать от него! В тот миг в Дилюке не осталось ничего, кроме холодного расчёта — и желания прекратить всё одним ударом. Видят Архонты, такого двойного предательства он не стерпит даже от собственного брата. Их отец умер! А Кэйа стоит сейчас, и пытается оправдать себя и обвинить его! Меч вспыхнул огнем. В глазах Кэйи отразилось замешательство и испуг. Он ожидал направленного на себя меча. Ожидал упреки, крики, выпроваживания из дома… Но он никак не мог ожидать такой ярости и гнева. Сколько бы они не тренировались вместе, Дилюк никогда не смел использовать свой Глаз Бога против него. Кэйа знал, для Дилюка - Мондштадт, Крепус, и он сам - самое важное в этой жизни. И Кэйа надеялся, что все те года проведенные вместе, смогут перебороть гнев и боль. В этом гневе была и мысль о конце. Если Кэйа падёт от его руки — он сам не переживёт этой ночи. Кэйа достал свой меч. Понимая, что шансов, против Пиро брата у него никаких, он не собирался сдаваться без боя. Дилюк всегда был лучше в обращении мечом. Он был гораздо сильнее него. Шансов у него практически не было. На его стороне всегда была гибкость и скорость, и иногда он даже умудрялся за счет этого выиграть у брата пару спаррингов, но в реальном бою, он долго бы так не выдержал. Своя жизнь была дорога, но Кэйа не мог вызвать в себе те же эмоции, что и Дилюк. Разбитый от горя, от осознания того, что вместе с Крепусом, он своими словами потерял и брата - не делали его сильнее, а казалось наоборот, съедали остатки сил. Дилюк воспользовался этим и сделал особо сильный выпад. До этого Кэйи везло, и удары получались либо блокировать, либо уходить от них с минимальными ранами, в этот же удар брат казалось вложил всю свою боль и злость. Кэйа почти увернулся, но желая в приседании избежать удара, не расчитал свой рост и кончик меча прошелся по его лицу. Он закричал. Крик вырвался из груди Кэйи, не похожий на человеческий — сырой, рваный, пропитанный болью. Этот звук разрезал тишину особняка сильнее любого удара. Дилюк никогда прежде не слышал от брата ничего подобного, и именно это отрезвило его, словно удар в лицо. Кэйа отпрыгнул назад, выронив меч. Сжатые пальцы дрожали, тело подламывалось от боли, но он даже не поднял головы. Стоял, согнувшись, и лишь ждал — ждал, когда пламя опустится на его шею, разрубая всё, что связывало их жизни. И Дилюк действительно занёс клинок. Огненное лезвие осветило комнату, отражаясь в разбросанных осколках стекла и натянутых струйках дождя за окном. В этот миг всё стало простым: одно движение — и тягостная боль оборвётся. Он лишит мир предателя, а себя — последнего брата. И тогда… тогда сам шагнёт в темноту вслед за отцом. Но рука его дрогнула. Мир вокруг словно выдохнул — и тут же замер. Вспышка разрезала мрак, но не от его пламени: холодный свет прорезал воздух, как клинок из чистого льда. Воздух задрожал, на миг потускнел даже огонь его меча. Дилюк отпрянул. Кэйа, всё ещё дрожащий, сжимал в ладони кристаллический шар. Мороз пробежал по его пальцам, затем обвил щёку, остановился у раны, смягчая боль. Новый Глаз Бога горел ледяным сиянием — таким ярким, что даже ливень за окнами будто отступил. И в этом сиянии был ответ. Барбатос сам признал Кэйю, даровал ему силу. Каэнри’ахца, лжеца, предателя — но вместе с тем его брата. Меч в руках Дилюка сам опустился вниз. Он не осмелится идти против воли Архонта. Убийство здесь стало бы не возмездием, а святотатством. — Уходи, — голос сорвался, но каждое слово было острым, как сталь. — Я никому ничего не скажу. Но видеть тебя сейчас… не могу. Кэйа, тяжело дыша, сжал в руке новообретённый Глаз Бога. Его глаза блестели — то ли от боли, то ли от дождя, что стекал с его лица сквозь треснувшее окно. Он медленно поднялся, шатаясь, и впервые в жизни не сказал ни острого слова, ни оправдания. — Я прослежу, чтобы никто не узнал, — прошептал он. — Клянусь. И тишина накрыла комнату. Лишь дождь за окнами стучал, будто вбивая гвозди в крышку гроба их братства. Дилюк остался один в тёмной комнате, где ещё витал запах гари и льда. Меч лежал у его ног, но он не решался поднять его. В груди зияла пустота, куда боль от смерти отца смешалась с предательством брата, и всё это давило на него сильнее, чем любой враг. Дождь стучал по крыше, гулко отдаваясь в пустых коридорах особняка, и впервые этот дом показался ему чужим, холодным, не принадлежащим больше семье Рагнвиндров. *** За окном уже сгущались сумерки. Солнце окрашивало мир в оранжево-золотые тона, и вместе с этим небесным огнём в груди Дилюка тлело странное чувство. Пора было возвращаться в город. Желая отогнать от себя воспоминания, он упрямо вернулся мыслями к другому источнику своей тревоги. Афелия. Неделя. Всего одна неделя, как она переступила порог его таверны — и за это время успела перевернуть его привычный уклад. До её появления его жизнь текла размеренно и ровно, эмоции были заперты за тяжёлым замком, и никто не смел их потревожить. Но стоило ей открыть дверь — и он ощутил странное тепло. Слишком знакомое, чтобы принять за случайность. Слишком личное, чтобы проигнорировать. Он мог сколько угодно оправдываться, что наблюдает за ней лишь ради сохранности своей тайны. Три года прошло — и если даже Кэйа с Афелией вздумают кричать на весь Мондштадт о его вине, им не поверят. Но в глубине души он знал: причина была иной. В этой девочке было что-то незыблемое, будто отголосок старой, настоящей аристократии. Её осанка, спокойный взгляд, вежливое любопытство, за которым можно было спрятать целый мир. Дилюк помнил, как её дрожащие ладони коснулись его рук, как её ошеломлённый взгляд пронзал его, полный страха и… чего-то ещё. Слишком много для простой случайности. Он резко мотнул головой, будто пытаясь вытряхнуть её образ. Больше он не мог усидеть. Часы подсказывали: почти четыре. Тянуть больше смысла нет. Дилюк вышел из особняка, направляясь к конюшне, и в тот же миг мир изменился. Сначала — тишина. Будто воздух задержал дыхание. Затем низкий гул, похожий на далёкий раскат грома. Земля едва ощутимо дрогнула. Он поднял голову. Свет заката исчез под тяжёлой тенью. Над горизонтом, разрывая небеса, приближался дракон. Огромные крылья растекались по небу, и с каждым их взмахом вихри срывали листву и рвали облака. Воздух загудел, наполнился свистом, словно сам ветер пытался убежать прочь. И в этом свисте слышался крик — протяжный, звериный, от которого кровь стыла в жилах. Ужас Бури летел прямо на город. Лицо Дилюка побледнело. Он понимал: в город он не успеет раньше дракона. — Господин Дилюк, не надо вам туда! — голос Адалинды дрогнул. Она выбежала следом, глаза её были полны ужаса и материнской тревоги. — Вы ничем не поможете! Её слова звучали как молитва, но он не ответил. Внутри всё сжалось в одну мысль: там — его город. Там — его друзья. Там — Кэйа. И если брату суждено погибнуть… то только его рукой. Он вскочил на первого попавшегося коня, даже не дав времени запрячь его. Конюх растерянно застыл: в одной руке седло, в другой уздечка, взгляд метался между умчавшимся хозяином и горящим вдалеке городом. Дилюк не оглянулся. Решение было принято.