Холодный спорт

Почти вся команда уже отправилась в раздевалку, как только это разрешил сделать Максимум. На скамейке остался наш врач, которого мы все зовём коротко — Док. На сегодняшней тренировке он особенно пристально следил за некоторыми из нас, чтобы проверить, насколько хорошо команда себя чувствует перед началом домашних игр.  Громову (это настоящая фамилия Дока) на вид чуть больше пятидесяти лет. На тёмных волосах уже появилась седина, а щетина на лице так вообще полностью окрасилась в серебряный цвет. Когда я стою на коньках, Док едва достаёт мне до подбородка. Но я не могу не заметить, что для своих лет он находится в хорошей форме, хоть, очевидно, его уже подводит зрение: Док редко снимает очки. А если и снимает, они всё равно болтаются у него на груди, повиснув на верёвочках. Мне нравится Док. Он приятный мужик, всегда готов помочь, даже если ты просто посадил занозу. Капитан говорил, что «Сириусу» невероятно повезло с командой медиков. Они работают здесь уже много лет, видели разных игроков и тренеров, но никогда не меняли подход. Приходили на помощь даже сопернику, если того требовала ситуация. — Расскажи, что тебя беспокоит, — спрашивает Док. — Из-за твоего кислого лица я всё время думаю, будто ты болеешь! Я выпускаю смех сквозь стиснутые зубы. Да, врач, обычно улыбчивый и весёлый, во время наших тренировок и игр превращается в самого хмурого человека, в напряжении наблюдающего за подопечными. — Немного нервничаю, потому что не могу забить, — признаюсь. — Это моя задача, а я с ней не справляюсь. — Переживаешь, что твой «приятель» уже отличился? О да. «Атлас» во вчерашнем матче хоть и обосрались, но Далтон всё же смог оформить свой первый гол в новой команде. — Возможно. Док почему-то кивает. Будто мой ответ лишь подтвердил какие-то его догадки. — Глупости, — произносит он. — Тебе не стоит тревожиться. Врач, похлопав ладонью по моему плечу, уходит под трибуны. Я перевожу взгляд на Тимо, сидящего рядом на скамейке. У финна на счету уже три гола, а ещё один ему не засчитали — команда неправильно вошла в зону. Так что могло быть и четыре. Мне же нули скоро будут сниться в кошмарах. — Бро, если ты думаешь, что это причина, из-за которой нужно волноваться, то ты идиот, — прикрыв глаза, заявляет Тимо. — Реально. Просто дурак. — Мне кажется, ты просто не понимаешь, каково это. — Почему? Думаешь, я тупой? — Лайти надувает губы. — Нет. Как бы ты себя чувствовал, зная, что у тебя не получается забить целый месяц? — спрашиваю я, развернувшись к финну. — Блядь, я уходил из прошлого клуба с позором. И тут... всё продолжается. Тимо снимает шлем и, сдвинув волосы назад, смотрит на меня исподлобья. По-моему, он начинает сердиться. — Иногда я думаю, что ты просто нытик, — бубнит он. — Потому что вечно жалуешься Карелу. Пока не соберёшься, всё так и будет продолжаться. — Не соберусь? Бро, я на каждый матч выхожу готовым. По-моему, мне просто не везёт. Лайти резко поднимается со скамейки и, толкнув коленом мою ногу, чтобы я подвинулся, выходит. — Тогда... тогда принеси жертву каким-нибудь богам, — продолжает ворчать финн. — Может, это сработает. — Тимо, — я смеюсь и тоже встаю, — не злись ты так. — Да пошёл ты. Я продолжаю хохотать и шагаю следом за приятелем в раздевалку. Лайти всегда смешно сердится, будто ребёнок. — Я придумал: если ты забиваешь в следующем матче, я... Чёрт, придумай что-нибудь, — говорит он, остановившись в дверях раздевалки. — Только без жести. — Мне ничего от тебя не нужно, бро, — отказываюсь я, снова посмеявшись. Максимум на вчерашней тренировке уже разговаривал со мной на тему первого гола. Он попросил успокоиться и не мучить себя мыслями об этом. Персонально разобрал со мной несколько моментов из предыдущих игр, объяснил, где именно я поступил не совсем правильно. Может, как раз этого разговора тет-а-тет мне не хватало все эти недели.

***

— Первый гол в этой лиге я посвящу своей бабушке, — говорю я, разглядывая старую фотографию в своём бумажнике. — Как её зовут? — Карел поворачивается ко мне. — Марта, — я вздыхаю. — Её звали Марта. Мой приятель опускает взгляд. Задумался. И наверняка всё понял. — О, прости, я не знал. — Всё в порядке. Ты не мог знать. — Как... как давно её не стало? — интересуется Карел, положив руку мне на спину. — Чуть меньше года прошло, — бормочу я. — Конечно, уже не так тяжело, но мне её очень не хватает. — Знаешь, мой родной папа умер, когда мне даже года не было, — признаётся вратарь. — Конечно, я не помню его, но часто думаю: гордился бы он мной или нет? — Он был бы твоим главным фанатом, чувак, — подбадриваю я чеха. — Можешь в этом не сомневаться. — Спасибо, Швед. Иногда я вспоминаю, как бабушка приезжала на мои матчи, пока я учился в университете. Я всегда был рад видеть её на трибунах и в паузах махал ей рукой со льда. После матча мы заходили в какое-нибудь кафе, чтобы попить чаю, и бабушка каждые пять минут, вздыхая, нахваливала меня. Я смеялся. Меня не отпустили в Швецию, когда она ушла. На носу было много важных матчей, в команде — постоянные травмы, ощутимый разлад. Мне не хотелось давить на жалость, и я не признался в истинных причинах желания покинуть расположение клуба. Сказал, что близкий родственник болеет, нужна помощь. В тот страшный день мы играли на домашнем льду. Первая команда из Центральной лиги проиграла прошлый матч, поэтому болельщики хотели видеть победу хотя бы от нас. Я жил отдельно от родителей в маленькой квартире; утром я проснулся раньше обычного, включил телек, позавтракал и поехал на арену как ни в чём не бывало. Хорошенько потренировался, а потом начал готовиться к игре. В раздевалке, на удивление, все были в хорошем настроении: смеялись, шутили, что-то обсуждали, пересматривали моменты из матча основной команды. Не помню результата того матча. Помню, как вошёл в раздевалку после финальной сирены и увидел там Хелльберга-старшего. На нём не было лица. Тогда я подумал, что отец в очередной раз недоволен моей игрой и пришёл публично унижать меня перед всей командой. Однако он лишь молча отвёл меня в сторону и вполголоса произнёс: — Бабушка умерла. Внутри меня в ту секунду что-то рухнуло. Я перестал видеть сердитое лицо отца — в глазах всё расплылось от подступивших слёз. Звуки раздевалки задребезжали в голове. Я не верил во всё происходящее. До той даты я не видел бабушку несколько месяцев. И больше не увижу никогда. Иногда я завожусь и думаю, что всё это — ложь. Меня обманули, а на самом деле бабушка куда-то уехала. Далеко. Но потом я вспоминаю грустные глаза дедушки Никласа, мрачное лицо отца, слёзы мамы и возвращаюсь в реальность. Вспоминаю, как тяжело ей давались разговоры по телефону незадолго до ухода. Вспоминаю, как быстро она угасла. Даже думать не хочу о том, как бы она отреагировала на всё, что происходило в моей жизни последние месяцы. И как же мне нужна её поддержка сейчас, когда ничего не получается.

***

— Знаешь, бро, я слышал одну интересную хрень, — произносит Тимо, толкнув меня локтем в бок. — Чтобы начать забивать, нужно подержать клюшки в мусорном ведре. Ха! Не хочешь попробовать — Хочу подержать в мусорном ведре твою голову, — фыркаю я в ответ. — Говнюк, — смеётся финн. Три недели минуло с начала чемпионата. Да, личная статистика пока не радует. Тренеры не разговаривают со мной об этом напрямую, но просят, чтобы я не накручивал себя. Ну, я знаю, как некоторые ломаются из-за череды неудач. Выпадают из жизни. Не назвал бы себя таким человеком. Во время коротких занятий русским с Анной я чувствовал себя идиотом: она пыталась увести все диалоги в обсуждение моих трудностей. Сказала: это полезно, ведь журналисты могут задать каверзные вопросы. Подобрала подходящие слова для изучения и старалась выжать из меня хоть каплю информации об играх. Я не поддавался. Это ведь не интервью. — Марк, — обращается ко мне помощник Максимума, тренер Краснов, — помни о заготовках. Я киваю. Краснов отвечает за нападение в команде, и утром мы отрабатывали разные действия у ворот, чтобы я… чтобы я забил уже, чёрт возьми. Я не тот тип игроков, которые читают о себе комментарии в социальных сетях. Только всё равно знаю: там меня описывают не самыми добрыми словами, вспоминая прошлогодние успехи сорок шестого номера. Отключаю голову от разговоров в раздевалке. Парни смеются, обсуждая вчерашний матч соседей по таблице. Там произошла какая-то странная ситуация на пресс-конференции, но я предпочёл не вдаваться в подробности. Всё равно не понимаю. Карел сосредоточенно застёгивает щитки. Молчит. Сегодня мой чешский приятель заявлен запасным вратарём, и для болельщиков это может казаться рискованным шагом. Это не тренерская прихоть, а вынужденная мера: со вчерашнего дня Карел не очень хорошо себя чувствует. Он пожаловался, что после возвращения из поездки его заставляют мучиться разные симптомы, и вчера, например, его рвало. Позже Карел, как ему показалось, пришёл в норму, но сегодня на утренней раскатке он снова позеленел. Максимум был озадачен, увидев, как его основной вратарь с трудом добирается до раздевалки. — Бро, — обращаюсь я к чеху, — если мы выиграем, это будет для тебя. — Лев справится, — бурчит Карел, даже не подняв голову. Я чувствую себя странно. Он всегда улыбался и шутил перед матчами, а теперь скупится на слова. Карел много времени провёл в кабинете Дока, и наши медики даже предлагали ему отправиться домой, чтобы не рисковать здоровьем, только чеха не так легко переубедить. Настоял на своём и сказал, что выйдет вторым номером, несмотря ни на что. Карел доверяет своему сменщику — молодому вратарю Льву. А Лео пока не отличается уверенностью игры, но откуда ей взяться, если постоянно сидеть в запасе? — У нас будет выходной, — вновь произношу я, пытаясь завязать разговор. — Постарайся прийти в себя за это время. Ты вообще понимаешь, что с тобой? — Швед, я умоляю тебя: просто помолчи, — уставшим голосом просит Карел. — Чем меньше ты будешь разговаривать со мной, тем быстрее я вылечусь. Я затыкаюсь. Если Карел просит умолкнуть — лучше сделать это и лишний раз не заставлять нервничать чеха. Он, конечно, добродушный, но если начинает злиться…

***

— Тот пацан, по-моему, совсем недавно играет в лиге, — рассказывает Тимо, кивая в сторону игрока «Легиона» под пятьдесят вторым номером. — Он сегодня сам не свой. Обрати внимание. — Что ты видел? — Нервничает. Просто держи это в голове, — загадочно отвечает финн. Кто-то, я слышал, считает Тимо не самым умным парнем. Но, похоже, они все ошибаются. Он что-то знает. Мы начинаем игру в своей зоне. Гости напирают изо всех сил, испытывая на прочность Лео. Вратарь пока держится, вытворяя в воротах нечто невероятное, раз за разом спасая наши задницы. Счёт равный, все на нервах. Середина матча, но в таком темпе играть тяжело, и «Легион» наседают на нас, словно мы в меньшинстве. С трибун доносится оглушительный свист недовольных болельщиков. Гости расчерчивают атаку. Шайба летает по площадке быстрее, чем мы можем отреагировать. Я уже вижу, как тяжело Хенрику, он почти роет носом лёд от усталости в этой смене. Как только рядом со шведским защитником оказывается тот самый пятьдесят второй номер «Легиона», клюшки встречаются, и шайба удачно выползает из нашей зоны. Прямо ко мне. — Беги быстрее! — кричит Лайти, набирая ход. — Быстрее, Марк! Быстрее! Я набираю максимальную скорость. Шайба. Лёд. Вратарь. Защитник. Лёд. Защитник. Вратарь. Шайба. Лёд. Лёд. — Хелльберг! — Давай! Выбегаю к воротам. Шайба. Лёд. Вратарь. Шайба. Вратарь. Вратарь. Шайба. Замахиваюсь и бросаю. Трибуны взрываются. Сзади на меня прыгает Орёл; я едва не падаю на колени. — С ума сойти! — верещит финн, схватившись руками за мой шлем. — Ты просто псих! — Сукин ты сын, Хелльберг, ты сделал это! — хохочет Хенрик. Погоня началась.

***

Максимум произносит короткую речь, стоя в центре раздевалки. Он едва заметно раскачивается из стороны в сторону, переминаясь с одной ноги на другую. Возможно, нервничает. Тренер поднимает руку — в ней он держит шайбу, обмотанную лентой. И я знаю: она моя. Под общие аплодисменты Максимум подходит ближе и вручает её мне. — Так держать, Марк, — вполголоса говорит тренер. — Мы все в тебя верим. — Сорок седьмой! — восклицает Хэнк, когда в моих руках оказывается памятная шайба. — Разнеси их всех! Давай! Шведа сегодня будто подменили. — Марк лучший, — доносится из противоположной стороны раздевалки голос Капитана. — Эй, Марк! Поздравляю! — Спасибо, Кэп, — я улыбаюсь, — спасибо. Спасибо… вам. По раздевалке прокатывается смех. — Он уже знает русский! Я смотрю на Тимо. Он едва заметно улыбается, устремив взгляд на пустое место рядом со мной: Карел исчез ещё до того, как я вернулся в раздевалку, и у меня не вышло с ним поговорить. «Сириус» победил, и эту победу я пообещал посвятить чеху. Карел выручал нас в предыдущих матчах, зная, что Лео будет тяжело заменить его по ходу игры с серьёзным соперником. Чех рассказывал, что вместе с напарником они работают второй год, до прошлого сезона Лев играл в молодёжной команде, и опыта у него на взрослом уровне было… не очень много. Но сегодня парень не подвёл и помог нам добыть важную победу. Спустя некоторое время в раздевалке появляется пресса. Илья меня уже успел предупредить, что после первого гола ко мне обязательно подойдут журналисты, и одно издание очень ждало моей шайбы. Для «Сириуса» эта вся история важна: я — способ доказать, что команда справится со всем и без своего Стрелка — Сета. Если я провалюсь, это будет ужасно. — Надеюсь, ты поможешь мне понять их, — почти шёпотом обращаюсь я к Илье, когда он переводит взгляд в мою сторону. — Они так быстро говорят. — Не переживай, — успокаивает он меня. Темноволосая девушка, одетая в бирюзовый брючный костюм, аккуратно перешагивает через вещи, раскиданные по полу раздевалки. Похоже, это именно она просила клуб разрешить ей взять у меня интервью, как только я заброшу первую шайбу. — Здравствуй, Марк, — произносит журналистка; на её милом лице появляется скромная улыбка. — П-привет, — блею я растерявшись. Она поднимает взгляд на Илью и начинает разговор с ним. Он несколько раз кивает, отвечая на её вопросы, а потом вдруг кладёт ладонь на мою голову, как будто я его пёс, и он хочет потрепать меня за ухом. — Меня... меня зовут Ксения, — запинается журналистка, вернувшись к общению со мной. — Я представляю спортивный сайт… — «Пьедестал», — договаривает Илья, увидев, что моя собеседница замешкалась, пытаясь найти нужное слово. — Небольшая беседа, Марк. Я только чуть опускаю подбородок, соглашаясь с предложением поговорить. Девушка протягивает вперёд телефон, чтобы записать всё, что я скажу. Она задаёт мне вопрос и вновь смотрит на моего русского «спасителя». — Поздравляет тебя с первым голом за «Сириус», — переводит Илья мне слова журналистки. — Вопрос: как ты себя чувствуешь, может, есть какие-то особенные ощущения? Как думаешь, это повлияет на твою дальнейшую игру? — Спасибо, — я начинаю смущаться. — Конечно, я почувствовал прилив сил после заброшенной шайбы. Надеюсь, это начало чего-то... большего. Илья быстро пересказывает ответ нашей общей собеседнице, и она сразу выдаёт новый вопрос. Я слышу имя Карела в её речи и уже понимаю, о чём она спрашивает. — Расскажи про ваш диалог с Карелом после второго периода. — Могу я оставить подробности при себе? — ещё сильнее смутившись, спрашиваю уже я. — Карел просто... очень поддерживает меня здесь. Я ему благодарен за это. Жаль, что сейчас его нет рядом в раздевалке. Он так быстро исчез. Да, хоть Карел и сидел на скамейке во время матча, но ему явно было тяжело. Чех даже не улыбался, хотя обычно он светится от разговоров со всеми по ходу игры. Мне было грустно видеть его таким. Надеюсь, он быстро поправится. После второго отрезка игры я задержался на скамейке, и Карел, аккуратно присев рядом, сказал: — Весь город смотрит на тебя. Ты уже им нравишься. А я ответил: — Все они переживают и за тебя. Ты давно им нравишься. Чех вымучил улыбку и, легонько ударив меня в грудь блокером, встал со скамейки и ушёл в раздевалку. Журналистка опять обращается к Илье. Он же наклоняется прямо к моему уху, чтобы перевести сказанное девушкой. — Она спрашивает насчёт твоей адаптации в чемпионате. Это её последний вопрос. Я смотрю на Илью. На его широком лице появляется и тут же исчезает скромная улыбка. Как только я открываю рот, чтобы ответить, Илья опускает обе руки на мои плечи. — И... дружище, по-моему, ты ей нравишься, — заговорщицким тоном вдруг говорит он, глядя мне в глаза. — Возьми на заметку. Он сказал это так тихо, что журналистка... Ксения, верно? Я думаю, она ни слова не услышала. — А-адаптация? — заикаюсь я. — Кажется, я ещё до конца не понял, что происходит вокруг. Но мне это не мешает... не мешает настраиваться на каждый матч. Всё замечательно. Я продолжаю работать. Ксения внимательно слушает сначала меня, а потом перевод Ильи. Она убирает в сумку телефон и протягивает вместо него свою маленькую руку. — Спасибо за беседу, Марк, — робко благодарит она, когда я, вытерев пальцы о шорты, аккуратно пожимаю её крошечную ладонь. — Спасибо. — А... спасибо, — откашливаюсь я. Когда журналистка оставляет меня, я вновь смотрю на Илью. Обычно он был серьёзен и невозмутим, типа весь такой крутой мужик, работающий в одном из лучших клубов лиги. Но сейчас у него лицо как у настоящего придурка: тупая улыбка и искры безумия в глазах. — Почему ты так смотришь? — приподняв одну бровь, спрашиваю я. — Я что-то ответил не так? Или ты обманул с переводом? — Ха-ха, нет! Я просто рад за тебя, Марк, — хохочет мой помощник. — Тебя любят. И журналистки в том числе. — Отстань, — фыркаю. — Она не в моём вкусе. Илья хлопает меня по плечам и уходит, продолжая смеяться. Дурак.

***

— Марк! — раздаётся голос за моей спиной. Звонкий смех прыгает по пустому коридору. На арене тишина. Парни заканчивают заминку и процедуры, собирают вещи. Хочу поскорее вернуться домой. Остановившись, оглядываюсь и вижу Анну. Удивительно, что в раздевалке после матча она ко мне даже не подошла. — Ну, как настроение? — Анна быстро шагает навстречу. — Уже лучше себя чувствуешь? Я усмехаюсь и вытираю ладонью пот с лица. Не могу сейчас заставить себя отвечать на разные вопросы. — Да, знаешь, стало куда веселее, — на выдохе произношу я. — Наверное, нет смысла спрашивать у тебя про учебники, — говорит она, не скрывая улыбку. — Вижу, что сейчас ты вообще не хочешь разговаривать. — Хорошо, что ты догадалась. Признаться честно, всё, чего я сейчас хочу — принять горячий душ и переспать с какой-нибудь симпатичной девушкой. А потом лечь спать. Пожалуй, такой вечер был бы идеален. — Мы-ы… можем позаниматься завтра? — Анна задаёт вопрос так, словно занятия нужны не мне, а ей. — Как у тебя дела со временем? — Мы едем на базу, — вспоминаю я, — после утренней тренировки. Может, у тебя получится поехать с нами. Анна, я… не знаю. Пожалуйста, давай поговорим позже? — Хорошо, — она сияет. — Поздравляю с первым голом. Это было круто. — Ну… спасибо. Э-э… спа-сибо. Взгляд Анны меняется в ту же секунду, как только из моего рта вылетает русское слово. Она смотрит на меня так, будто я её ребёнок, только что сделавший первый самостоятельный шаг. — Продолжай в том же духе, Марк. Увидимся! Анна вдруг дотрагивается холодной ладонью до моей спины, а потом быстро удаляется в другой конец коридора.

***

— Эй, бро. Поздравляю, — произносит Дэн еле слышно, не скрывая усталость. — Поверь, это только начало. Даже не знаю: поздравление это или угроза? — Спасибо. Кузен тяжело вздыхает. Сегодня у «Атласа» был матч на выезде, начали играть они почти в то же время, что и мы, поэтому я удивлён, что Дэн видел мой гол. Мне казалось, ему совсем не до этого после матчей. — Как думаешь, твой старик смотрит игры? — спрашивает он. — Мой каждую игру анализирует. Иногда надоедает! Нас и так разбирают тренеры, а тут ещё и он пытается… — Я не думаю, я уверен, что отец видит матчи, — я вдруг перебиваю Дэна. — Ты ведь знаешь его. — Да! Он каждый твой шаг отслеживает, верно? — Э-э… да. Но теперь мы больше не общаемся, — эта фраза даётся с особым трудом, так тяжело, что я замечаю, как напрягаются челюсти. В трубке молчание. — В чём дело? — Знаешь, когда я уезжал в Россию, он сказал, что в сыновья хотел бы тебя. А я — просто позор для него, — рассказываю. На другом конце провода снова тишина. Дэн ничего не говорит, но я слышу, как он, едва овладевая дыханием, пытается достать из себя хоть пару слов. Дэнни прекрасно знает, в каких я отношениях с отцом. Поэтому каждый раз подобные мои истории заставляют его кровь кипеть. Однажды, будучи в стельку пьяным, кузен сказал, что когда-нибудь «разнесёт» Петера Хелльберга, если тот продолжит давить на меня. И всё бы ничего, но сказано это было не мне, а за столом во время семейного ужина. Конечно, Дэн тогда быстро поплатился за слова: получил выговор от своего отца, но перед этим крупно поругался и с моим. Я в тот вечер был совершенно трезв: мне нельзя было пить из-за лекарств, которые я принимал после небольшой операции, поэтому сидел за столом рядом с мамой и успокаивал её. Любой ужин Хелльбергов влечёт за собой какое-то дерьмо, исключений не было ещё ни разу. — Слушай, Мелкий, — всё же выдавливает из себя Дэн, — тебя не должны заботить эти слова, если ты приехал делать свою работу. Тебе повезло, что ты не знаешь русский. — Повезло? — Не сможешь прочитать всю херню, которую о тебе пишут. — Мне насрать. — Мне-то не ври. Я тебя слишком хорошо знаю, Мелкий, — кузен произносит это с насмешкой. — И себя не обманывай. Себя? Да, наверное, я всё-таки пытаюсь сделать вид, что мне плевать на чужое мнение. Я приехал сюда, в эту команду, и мне реально хочется понравиться всем. Каждому, кто приходит на трибуны, каждому, кто включает телевизор, каждому человеку в клубе, каждому в раздевалке. Но когда получаешь в рожу от Хенрика, понимаешь: нравиться всем невозможно.