Судьба Одуванчика. Книга первая "Обретение"

- Так, десятый класс. Сейчас идем обедать. А после, с шестнадцати ноль – ноль автобусная экскурсия: «По Пушкинским местам Санкт-Петербурга». Не опаздывать. Все слышали? Все. Слушать мы умеем. Слушать нас научили с детства. Слушать, но не слышать. Вот сейчас прослушали трехчасовую экскурсию по Эрмитажу. Ходили и слушали. Как стадо. Ну, когда же нашим тупым педагогам станет ясно, что нельзя вот так вот водить всех скопом, и заставлять наслаждаться. Невозможно насладиться, когда ты в толпе ничего не понимающих идиотов, для которых что Ван Гог, что Ван Дейк – одно и то же. Это же Эрмитаж. Место для уединения. Вот и дайте человеку уединиться, побыть одному. Насладиться тем, что ему, конкретно ему, нравится. А не тем, чем его заставляют наслаждаться. - Ларион, ты сегодня снова по индивидуальной программе? - Да, Вера Павловна, если вы не возражаете. Попробовала бы она возражать. Мои предки оплатили половину этой поездки. - Хорошо, иди. Только, пожалуйста, к двадцати двум будь у себя в номере. И телефон не отключай как вчера. - Извините, Вера Павловна, сел аккумулятор, а я не заметил. Я свободен? - Да, до вечера. Свободен! Какое благостное ощущение – свободен! Можно бродить где хочется, не завися ни от кого. Принадлежать самому себе. Боже, как я люблю этот город! Это невозможно передать, как я его люблю. Просто, какой-то немыслимой, невероятной любовью. Господи, если ты есть, спасибо тебе, что ты его создал. Такой город не могут построить простые люди, они просто не в состоянии. Такое чудо могут создать только боги. Только им одним дана эта возможность - создать этот шедевр. А нам, простым смертным, остается только восторгаться им. Восторгаться и любить. Как его люблю я! Люблю его прямые проспекты, завораживающие своей пустотой, когда ты вступаешь в город на заре, приехав сюда затемно самым ранним утренним поездом. Люблю стройность его зданий, их строгую красоту, так непохожую на расхлябанность Московского стиля. Люблю доброжелательность петербуржцев, скрытую поначалу напускной сухостью, приоткрывающуюся не сразу. Обожаю набережные каналов, их скромную красоту, которую невозможно сравнить с пыльными Московскими набережными, завоеванными автостадом. А Васильевский остров. Когда пробираясь среди скопища зданий, ты делаешь всего один шаг, поворачивая за очередной угол здания, внезапно перед тобой распахивается необъятная ширь Финского залива. И ты стоишь, пораженный его красотой и мощью. А угрюмо дремлющая Петропавловская крепость, которая, кажется, досматривает, и никак не может досмотреть свой сон, о тех временах, когда она была настоящей боевой крепостью, усыпальницей императоров и тюрьмой для узников. Это мой Петербург, и делить его я ни с кем не намерен. Запомните это. Мое кафе. Мое любимое кафе. Именно сюда я прихожу, когда мне бывает совсем плохо. Так как сейчас. Почему-то кажется, что должно случиться что-то нехорошее. Мерзкое. Кошки на душе даже не скребутся, а рвут ее в клочья. Ну, почему, почему все так плохо? Кто-нибудь может объяснить? Я устал. До безумия устал от самого себя. От своей пустоты, ненужности, от бессмысленности своего существования. От бесполезности. От трусости жить. Жить так, как хочется. Еще немного и я, кажется, окончательно сойду с ума. Опаньки, здравствуйте Вам. Вот только его сейчас и не хватало. Откуда он хоть взялся- то. Сделать вид, что не заметил? Он-то меня точно не видит...Какого рожна?! Буду я ещё прятаться. Не достоин! А он мне нужен? Может, и нет, но почему, черт возьми, у меня одного должно быть плохое настроение? Если он ждет кого-то, а он ждет, к бабке не ходить, значит не хочет, чтобы их видели вместе, иначе пригласил бы к себе в гостиницу. Оп-ля, да никак у нашего Мишеньки лямурное свидание намечается! Класс!!! Играем в Анискина и Фантомаса. Он - Анискин, Фантомас, стало быть, я? Ну-с, посмотрим, какой у Мишеньки вкус. Интересно, блондинка или брюнетка? Брюнетка или блондинка? А может рыжая? Рыжий, страстный, в любви опасный. Брюнетка или блондинка? Что тебе так далась ее раскраска? А если придет лысая? Класс, Мишель - извращенец, любит только лысых женщин. И с протезом вместо левой ноги. Или вместо правой? Не, черт с ней, пусть ковыляет на обоих, только чтобы обязательно была лысой. С большими слюнявыми губами. Так кого же он все-таки ждет? Ну, наконец-то. Хороша оказалась блондинка – мужик лет под сорок. Да-а, о любовном свидании говорить не приходится. Явно деловое.. Пакет какой-то предает... Интересно с чем? Коробка? Или книга? Мишель внутрь не заглянул, положил просто на стол.... Знает что там? Или не знает, или не интересуется... Пакет явно не ему, он - курьер.... Наркокурьер? Мишель - курьер международного наркокартеля. В посылке героин на полтора миллиона долларов... На три, посылка большая...прощаются. Что- то слишком быстро? Мишель подозвал официанта, расплачивается... нет, что-то пишет. Передал официанту. Очередной некролог? Неплохо бы. Особенно если свой...Что? Мне? Спасибо, я знаю от кого. «Может, хватит пялиться мне в спину? Если тебе нечего делать, пересаживайся за мой столик». Не слабо! Когда же он меня засек? Вперед, Ларион, проучим наглеца. - День добрый. - Скорее вечер, седьмой час. И давно ты здесь? - Да как сказать. С самого начала. - Ух ты, с сотворения мира? - Почти. Часов с пяти. А вы значит курьером подрабатываете, посылочки передаете. - Ну, а как же. Платят у вас в школе мало, на жизнь не хватает. Вот и приходится попутно товары возить. Это в «Возрождении» - то платят мало? Один из самых престижных лицеев Москвы. Ладно, едем дальше. - Ты, как всегда, по индивидуальной программе? - Да, знаете ли, не люблю сливаться с обществом. - Что это ты перешел на «Вы»? В Москве за тобой такого не замечалось. Или сказывается отсутствие зрителей? Ах, чтоб тебя! - Да нет, просто город располагает. Уважение к личности, хорошие манеры. Петербург, все- таки. - Да, Питер (задумчиво помолчал). А насчет уважения к личности, ты, Лар, все-таки хватил. Ты во всем мире уважаешь только одну личность – свою. До других тебе и дела нет. Ты их презираешь априори. - Ну что вы, Михаил Юрьевич, как вы могли такое обо мне подумать? Я искренне уважаю всех людей, составляющих мое непосредственное окружение. К этому меня обязывает хорошее домашнее воспитание и отличное образование, полученное в стенах нашей альма-матер – лицея «Возрождения», да продлятся его дни. - Хорошее домашнее воспитание и классическое образование, конечно, ко многому обязывают. Только ведь если нет внутреннего стимула, способствующего мотивированной самооценке, то не может возникнуть чувство уважения к другим людям. Уважение других есть обратная сторона собственного самоуважения, и основывается оно, в том числе, на признании за другими людьми тех же прав и свобод, на которые ты сам претендуешь, а ты, насколько я успел заметить, всегда стремишься поставить себя над коллективом, выше остальных. Подожди, дай я закончу. Я не спорю, тебе от природы многое дано. Ты умен, начитан, сообразителен, развит не по годам. Твоя семья, насколько я могу судить, приложила немало усилий, чтобы максимально развить тебя. Кто постарался? Мама или бабушка? - Сообща. Всей бандой навалились. - Вот видишь. И все же что-то тебя гложет. - Меня? Да что Вы? Аж весь изглоданный. Живого места не осталось. - Не ерничай, тебе это не идет. Кстати, твое остроумие на этом фоне выглядит как определенная защитная реакция, ты постоянно боишься выглядеть открытым и поэтому прикрываешься остротами и каламбурами. Достаточно высокого уровня, между прочим. - Благодарю. - Пожалуйста. Кушайте, не обляпайтесь. Слушай, я давно хотел спросить - из- за чего ты постоянно ведешь войну со всем миром? - Я? Войну? Да я первый пацифист на этой планете. - Обязательно. Только с конца. Неужели ты думаешь, что этого никто не видит. Да у тебя такая битва развернулась, по сравнению с которой матч Кличко - Льюис не бой тяжеловесов, а так, возня карапузов в песочнице. Может, объяснишь, чем тебе человечество не угодило? - Всем. - Вот так вот сразу? - Не иначе. - Не слабо. Объясниться не желаешь? - А зачем? Это что-нибудь изменит? - Ну, как знать, попробовать стоит, а вдруг получится? Вступая на дорогу странствий, мы не можем знать что ждет нас в конце пути. Кофе еще хочешь? - Нет, спасибо. За последний год он здесь окончательно испортился. - Странно, не замечал. Ну ладно, тогда я покину тебя на минуту, и будем трогаться. - Официант. Мой счет. И счет господина с этого столика. - Одну минуточку. Ну, что, играем в исповедника? Мишеля потянуло покопаться в моей душе. Психолог, понимаешь, нашелся. И не боязно ему? Знал бы он, что его ожидает. Ладушки, главное не сорваться, не нахамить, не послать его куда подальше. Посмотрим, кто кого исповедует. - Ну, вот и я. Так, где у нас официант? - Не нужно, я уже расплатился за обоих. - Хм, Лар, не настолько все-таки я мало зарабатываю, чтобы не иметь возможность расплатится за себя самому. - Михаил...Мишель, а я не настолько беден, чтобы позволить расплачиваться кому-нибудь другому в моем присутствии. Будем считать, что это гонорар за столь прекрасный анализ моей личности, проведенный Вами. - Хорошо. Тогда за мной обед в ресторане. - В «Праге». - Легко. Не люблю этот ресторан. - Я тоже. - Ну что, двинулись? Да, если я тебя чем-то обидел, приношу свои извинения. Поверь, я не хотел. - Нет, все в порядке. Только, признаться, я хотел бы все же выяснить, с чего Вы решили, будто я воюю со всем миром? - Может быть, я неправильно выразился. Не воюешь, а дистанцируешься. Ты как - будто отодвинул его от себя. Весь мир отдельно, и ты отдельно. Провел своеобразную разделительную черту, демаркационную линию. И никого на свою территорию не пускаешь, охраняешь ее ото всех. Я прав? - Не совсем. Просто я не верю людям. Даже не не верю, а не понимаю смысла их существования. Зачем они живут на свете? Ну, про обычное...обычных людей даже говорить не приходится. Тут все понятно: набить брюхо посытнее, одеться по пестрее, найти бабенку с большими бедрами и наплодить с ней побольше деток. Это все понятно, и в комментариях не нуждается. А остальные? - Остальные - кто? - Ну, все те, кто мнят себя светочами разума, носителями идеалов и творцами прекрасного. Они-то зачем? Неужели надеются, что после всего того, что наворочено на этом голубом шарике, можно еще что-то исправить? Тем более создать что- то новое, прекрасное? Они что не понимают, что все лучшие книги уже написаны. Лучшие картины нарисованы. Лучшая музыка уже создана. Ведь как не напрягайся, а лучше чем Чайковский им не сотворить. - А Свиридов? - Что Свиридов? - Свиридов тебя не устраивает? - Отголоски. Если посмотреть внимательно, все самое лучшее, все, чем гордится человечество уже создано. И создано в прошлых столетиях. Нового-то ничего не создается. - Откуда ты знаешь? Ты что, готов отвечать за все человечество? Может быть, сейчас, когда мы проходим мимо вот этого самого дома, в одной из его квартир сидит мальчик, которому суждено затмить своим талантом Рахманинова или Скрябина. А возможно Чехова или Толстого. - Но ведь не затмевают. - С чего ты так решил? -Да не видно их, вот ведь в чем проблема. Никого не видно, из по-настоящему крупных фигур. - Не уверен. Не забывай, в твои любимые средние века или в эпоху Возрождения образованных людей было мало, они были все на виду, и каждый талантливый человек поневоле приковывал к себе внимание. Хотя и тогда встречались ошибки. Или недоразумения. Мы прославляем Моцарта, а современники преклонялись перед Сальери. Кстати, ты знаешь, что музыкальные инструменты той эпохи достаточно сильно отличались от современных? И мы слышим сегодня совсем не ту музыку, которую писали великие композиторы, перед которыми ты так преклоняешься. Или возьмем пример поближе. Кто создатель Винни Пуха? - Заходер. Нет. Он переводчик. Милан. - Правильно. Алан Алистер Милан. А современникам он был известен как автор достаточно неплохих детективов. - Вот этого не знал. - Пользуйся. Мы с тобой живем в эпоху, которую принято называть эпохой всеобщей грамотности. Хотя вот тоже парадокс. Треть населения Земли до сих пор не умеют писать. А людей имеющих высшее образование менее одного процента. - Ну, это я знаю. Сравнение жителей Земли с жителями одной большой деревни читал. - Отлично. Так вот, возвращаясь к нашим баранам. Надеюсь тебе не нужно объяснять, как возрос объем всемирной информации. Интернет и тот не справляется. Попробуй найти с первого захода нужную тебе информацию. Мало реально. Соответственно, выкристаллизовать по-настоящему талантливых людей в эпоху, когда каждый третий мнит себя гениальным композитором, пиликая что-то на домашнем синтезаторе, а каждый второй вывешивает свои литературные опусы в том же интернете, найти очень сложно. Но это не значит, что их нет. Убедил? - Не совсем. Скорее, даже совсем нет. Не знаю как ты, а я немного пообщался с представителями творческой богемы. Куча гонора, бездна самодовольства и совсем немного таланта. - Совсем немного? - Вообще нет. Апломб есть, а таланта нет, есть полная бездарность. Спиртное, наркота, секс и всеобщее восхищение самими собою. Намалевав пару картин, сочинив бездарную мелодию на пошленькие стихи, объявляют себя новыми мессиями, призванными осчастливить человечество своими талантами. И при этом корчат из себя непонятых, непризнанных гениев. Нет уж, увольте, без меня. Только и разговоров что об особом искусстве, только для избранных. А сами готовы задницу лизать любому, кто поможет им на сцену пробиться или выставку организовать. -Что, прямо все такие? -Ну, не все. Но большинство. - А меньшинство? - Сексуальное? - Нет, творческое. Есть же меньшинство, коли имеется большинство. - Эти не лучше. Вообще на все забили и ползают в собственной блевотине. Наркоман на наркомане, пидор на пидоре. Я не слишком груб? - Нормально, слыхали и не такое. Нормальная защитная реакция организма. - Да уж, от таких только и стоит что защищаться. Откуда только берутся? - Ну, это-то понятно. Я удивлен, что ты сам этого не понял. - Куда уж нам. - Не заводись. Тебе не идет, когда ты сердишься. А по поводу всей этой богемы... ну, хорошо, постараюсь тебе объяснить. - Уж сделайте милость. - Возьмем, для примера, ту же литературу. Ты историю изучал, думаю, далеко не на тройки, не мне тебе объяснять каким в средние века было количество грамотных людей. Считанные проценты. И в основном это те, кто читать и считать умели по слогам. Внятно же сформулировать, а тем более записать свои мысли, вообще могли единицы, соответственно, всякий, кто написал хотя бы короткий рассказ, а тем более книгу, признавался современниками гением, едва ли не пророком. Тем более, что большинство произведений в те времена были в основном религиозные, то есть написанные на ту тему, которая была для людей достаточно злободневной, помогавшей точнее ориентироваться в окружающем мире. Люди верили книге безусловно. Согласен? - Ну, более-менее. - Отлично, едем дальше. Идут века, человечество развивается, расширяет обживаемые просторы, исследует новые земли. Литература, помимо философско-теологического характера и чисто художественной направленности, начинает приобретать и научно-исследовательский характер. Соответственно, опять-таки, поскольку пишут интересно и о том, что интересует, доверие к литературе растет. Увеличивается количество грамотных людей, появляется книгопечатанье. Но... при всем при том, в развитых странах постепенно растет социальное напряжение, явно проявляются потребности в развитии новых путей, как государственного устройства, так и человеческой личности. Возникает большое количество вопросов, на которые имеющаяся литература ответить уже не в состоянии. Вопросы есть, соответственно, появляются и те, кто пытаются дать на них ответы. Верные - не верные, не об этом вопрос. При любом варианте наиболее удобным способом донести свои мысли до жаждущего слушателя будет книга. Вольтер, Руссо, Гегель и прочие, и прочие использовали именно литературу в качестве своей трибуны. И, естественно, доверие к печатному слову возрастает еще больше. Оно же помогает, отвечает на мучающие людей вопросы. Каждый находит то, что ищет. Если ищет, конечно. А тут вдобавок начинает активно развиваться художественная литература. Человек, помимо удовлетворения чисто познавательных интересов, начинает получать и эстетическое удовольствие. Все взаимно переплетается. Я пока все понятно объясняю? - Вполне. - Но потребности общества, его экономического и социального развития, требуют увеличения числа грамотных, даже образованных людей. Тех кто способен мыслить глубоко, объемно, перспективно. Даже, я бы сказал, нестандартно. Резко возрастает количество людей, обладающих умением владеть словом. Построить грамотно не только несколько предложений, но и изложить их богатым литературным языком на бумаге. И вот тут наступает очень интересный момент. В обществе уже сформировалось определенное отношение к литераторам. Быть писателем почетно, престижно, в чем-то даже выгодно, к их мнению прислушиваются, в спорах они выступают в качестве третейских судей или проповедников. Именно в этот момент в литературу устремляются массы. Все те, кто достаточно органично могут выразить свои мысли, сплести из них словесное кружево и перенести его на лист бумаги, начинают причислять себя к лику великих. Еще бы! Ведь это так звучно, так красиво выглядит. Но одно дело, когда ты грешишь графоманством один, дома, для себя, а также узкого круга своих несчастных друзей и знакомых, которым приходится всю эту белиберду читать или выслушивать. В конце концов, это твое личное дело. Но...народу этого мало. Все жаждут быть опубликованными, дабы осчастливить человечество своими опусами. - Далее все понятно. - Естественно. Наличие определенных навыков красивого изложения плюс знание правил правописания отнюдь не означают присутствия таланта, кстати, некоторые из известных писателей были достаточно безграмотными, их рукописи приходилось потом править. - Что, серьезно? Не предполагал. - Вполне. Так вот, решившись стать писателем, подобные люди вступают в противоречие с самими собой. Противоречие между «что» и «как». Неразрешимое противоречие. И если у человека хватает ума понять, что за красивыми фразами его произведений скрывается пустота, отсутствие свежей мысли, то честь ему и хвала. Молодец, проскочил. А если нет? Вот тогда-то он и попал. Он пишет, а его никто не публикует. И не собирается. А признаться самому себе, что виной тому отсутствие таланта, не хочется. И начинаются «страдания юного Вертера». Хорошо, если он просто задолбает все окрестные издательства и типографии. В редакциях народ жухлый, их так просто не напугаешь. Но ведь нет. Помается, помается такой бедолага да и собьется в кучку с себе подобными. И возникает «Общество дохлых поэтов», которое только и знает что на луну выть да сетовать на непонятность. Это у них любимая песня. Чуть что не так, сразу: «Общество не доросло...», «Искусство для избранных». А может, они не доросли до общества, не в состоянии отвечать на его духовные запросы. Талант отсутствует, зато гонора выше головы. И всех обвиняют, всем жалуются. Они-де жертвы несправедливого притеснения. А поскольку в обществе отношение к слову, к литературе, да и вообще к искусству еще достаточно почтительное, а излагать красиво они умеют, так что и не сразу разберешься, то поневоле начинают жалеть сирых да обиженных. Таланты пропадают. Гении. Особенно этим грешат у нас на Руси. Любят у нас обиженных пожалеть. Вот на Западе с этим проще. Есть талант - публикуйся. Нет – гуляй, Вася! - Скорее Базилей. - Монопенисуально. Главный принцип - есть что сказать - говори, нет - заткнись. Бизнес, однако. Ну, я надеюсь, я достаточно подробно объяснил откуда являются все те, кого ты так не любишь. Кстати, а сам-то ты к какой части творческого сообщества относишь? Ты ведь у нас человек не без талантов. - Ни к какой. Я сам по себе. Ларион Лазаревич Кучеренко. Приятно познакомиться. - Взаимно. То есть именно с этих позиций ты и решил предать весь мир обструкции? Уединиться в самом себе? - Примерно. - Ну и как там, в одиночестве? Не скучно? - Отнюдь. Меня вполне устраивает, никто не лезет в душу, не домогается.. не пытается поучать. - Это ты обо мне? - Нет, это я так, к слову. Достали просто все.. и всё. - Как я понимаю, цели в жизни у тебя нет? - В смысле? - Ну такой, серьезной цели. Не повседневной, близкой: закончить школу, поступить в институт, жениться, вырастить детей. Это, как я понимаю, для тебя слишком мелко. Нет, я имею ввиду большую, глобальную цель. На всю жизнь или хотя бы на ее первую половину? - А зачем? - Действительно, что я глупости спрашиваю. Хорошо, поставим вопрос по-другому. - Не слишком ли много вопросов? - Ну что ты, это только начало. Ты же поставил передо мною задачу. Вот я и приступил к ее решению - Я? Поставил? Интересно, когда? - Сейчас, за последние полтора часа. - Хотелось бы знать и какую же? Сообщите так, между прочим. Какие это я задачи ставлю, сам того не замечая? - Легко. Понимаешь, ты просто не видишь себя со стороны. - Да? И как же я выгляжу с вашей стороны? - Очень интересно. Знаешь, такой симпатичный, слегка лопоухий подросток... - Уши не трогать! - Хорошо. Итак, симпатичный подросток с очаровательными ушами... - Р-р-р! - Хорошо, хорошо, совсем без ушей, с обаятельной физиономией, далеко не без таланта, потерявшийся в пространстве и времени... Такой портрет устраивает? - С талантом преуменьшили, а так все верно. Дальше. - А дальше еще проще. Дано - такой редкостный индивидуум. Требуется – вернуть его в общество. Это минимум. -А максимум? - А максимум... максимум – сделать тебя счастливым. - О-ля-ля. - Ты против? - Какой же дурак будет против своего счастья? Только вот какая неувязочка получается. Не решается эта задачка. Не разрешима. Просто по определению. - Ну. А если я попробую? Разрешаешь? - Валяй. - Спасибо. Итак, мы условились - с этой минуты я отвечаю за твое счастье. - Легко отвечать за то, чего нет. - Как сказать. - А не слишком ли трудную задачку вы себе выбрали? Не справиться не боитесь? - Боюсь. Ужасно боюсь. Но еще больше хочется попробовать. А вдруг получится? - А если нет? Ответственность-то колоссальная. Что одного человека сделать счастливым, что все человечество. Благими намерениями дорога... - Да-да, в ад вымощена. Согласен. Но ничего не пытаться сделать – ничего не иметь. - Пожалели, стало быть, меня, сиротинушку убогую? - Вот еще. Жалость – самое опасное чувство. Именно из-за него на земле случались многие беды. Не жалеть, помогать нужно. Поддерживать. Там и тогда, где и когда это необходимо. Востребовано. - А мне, стало быть, необходимо? - А-то нет? - А-то да? -Хорошо, постараюсь объяснить попроще... Вот ты идешь по лесу... - В данный момент по Петербургу. На лес мало похоже. - Не перебивай. Лес не то чтобы сильно густой. Не тайга. Но и не роща. Обычный лес. Среднерусский. И вдруг видишь ребенка. Ребенок маленький, заблудился, плачет. - Кто, я? Не замечал за собой такого. - Да ты дашь сказать? «Кто ты, деточка?», – спрашиваешь ты его - «Кто ты и откуда? Заблудился, маленький?», - молчит ребеночек. Ручки за спиной прячет, на тебя исподлобья смотрит, в дурном подозревает. -И тут вы его... - Не я, а ты. Твои действия? Что ты делать будешь? Дальше пойдешь, мол, не хочешь и хрен с тобой. Или возьмешь за грязную ладошку и поведешь с собой к людям? - Я? -Ты, ты. Других взрослых в радиусе десяти ближайших километров вроде не замечается. - А я, стало быть, взрослый. - Нет, блин. Дите малое, плод непорочного зачатия. Ты не увиливай. Решай, что делать будешь. - Ну, поскольку моя фамилия не Сусанин, да и он вряд ли разыскивает Михаила Романова... - Приятно встретить образованного человека. - Спасибо. Вам того же... Ну что же, возьму сие очаровательное дитя и отволоку его в ближайший леспромхоз. Только руки ему сначала в лесном ручье вымою. Ненавижу грязные ладони. - Это зимой-то? Заботливый ты наш. Ты бы ему еще маникюр навел. - А что, мальчик нетрадиционной сексуальной ориентации? - Это ты у нас нетрадиционной умственной ориентации. «Кто о чем не говорил бы, все одно сведет на баб». - Значит, я - заблудившийся, а вы - мой таинственный спаситель? И куда же вы меня собираетесь вывести? - К себе. В первую очередь к себе. - К вам? - Не передергивай. Ты меня отлично понял. - Ну, не совсем, в чем он будет заключаться, счастье мое? - В тебе самом. - Еще веселей. У меня, что возникнет склонность к нарциссизму? - Я бы не сказал, что возникнет. Она у тебя уже есть - Спасибо. - Всегда, пожалуйста. - Ну, а серьезно? - А серьезно... серьезно ты задаешь вопрос, на который у меня нет ответа. В чем состоит счастье? Счастье отдельного человека...? Наверное, в возможности быть самим собой. - Понятно. То есть в реализации своих естественных потребностей. - Не упрощай, ты же знаешь о чем я. - Догадываюсь. Боюсь только, ничего хорошего у вас не получится. Наши понятия счастья сильно разнятся. Не нужно мне вашего счастья. - Еще чего. И не получишь. Свое счастье я отдавать никому не намерен. - Не очень-то и хотелось. - Вот и не напрашивайся. Мое счастье тебе не подойдет. Не налезет. - Чушь, мы одного размера. - Особенно ноги. У меня сорок второй, у тебя...сорок четвертый. - Сорок третий. А я ужмусь. -И не мечтай. Носи свои. - Ну, вот видите, Михаил Юрьевич. Я, как вы могли заметить, человек умный. Выражаясь вашими словами, местами гениальный. И не смотря на то, что прожил на этом поганом свете всего семнадцать лет, много чего успел понять. - Например? - Нет в жизни счастья. Нет, и не может быть. Слишком много людей стремятся урвать себе жирный кусок. Сделать себя счастливым за счет других. И готовы ради своей, даже сиюминутной, выгоды пойти на все. Оболгать, обмануть, украсть. Убить ближнего. Предать. - Ну, тебя-то еще никто не предавал. - Откуда вы знаете? - Знаю. По тебе видно, не похож ты на человека, которого предали. - А что, те кого предавали выглядят как-то по-особенному? -У них другие глаза. У тех, кого хоть раз в жизни предавали всерьез, по-настоящему, особенно в молодости, глаза как-будто выжженные… Мертвые глаза. Они познали то, чего нельзя знать. - Интересно. И что, часто такие люди Вам встречались? - Не то чтобы часто... чаще, чем хотелось бы. Хотя иногда и одной такой встречи достаточно, чтобы потерять веру в людей. - Вопрос. Только откровенно. Вас когда-нибудь предавали? Смешался, молчит. Кажется, Ларион, сейчас последует момент истины. Ну, и кто кого исповедует? - Удар ниже пояса. Ладно, отвечу. Скажем так - в критический момент у меня хватило силы выстоять. И простить. Вернее нет. Не простить, а понять. И сделать соответствующие выводы. Хотя было больно. Очень больно. Безумно. - Так как же с верой в человечество? Не потеряли? - По одному червивому яблоку не стоит судить обо всем саде. Видишь ли... ладно, об этом как-нибудь потом. В другой раз. - Ловлю на слове. И все же, в чем он должно выразиться по вашему, мое счастье? Как будет выглядеть? - Еще не знаю. Но в одном убежден точно, не пройдет и года, как ты сам признаешь, что стал счастливым. - Вслух? - Вслух. Сам скажешь: «Я счастлив». - Ага. «Остановись мгновенье, ты прекрасно». Я твой Фауст, ты мой Мефистофель. - А почему бы и нет? Обожаю Гете: «Ты знаешь Фауста? Он доктор? Он мой раб.» - И что же от меня потребует мой Мефисто? Душу? - К чему она мне? Вот если ты сам вслух признаешь себя счастливым, то тогда… - Что? Обед в «Метрополе» для Вас и Вашей девушки? - Во-первых, у меня нет никакой девушки. А во-вторых, ни к чему перегружать твоих родителей дополнительными расходами. Нет, расплачиваться должен ты. Если ты признаешь... -Ну. Ну... Ну? - Если ты признаешь, что стал счастливым...По-настоящему счастливым, то тогда...тогда ты напишешь хвалебную оду. В честь вашего директора. Ямбом. Или хореем. И прочтешь ее перед всей школой. Идет? - Садист. Это же негуманно. Я буду жаловаться в ООН. В комиссию по правам ребенка. - Жалуйся. Напиши и жалуйся. Так что, мы договорились? - Ты не оставляешь мне выбора. - Отлично. Идем дальше. - Кстати, куда мы идем? - Потерпи. Здесь не далеко. Тебе понравится. Ты же любишь Питер? - Я много чего люблю. Себя, например. - Ну, от себя ты никуда не денешься. Ты предупредил Веру Павловну когда вернешься? - У меня еще два часа. Успею. Ты-то что на экскурсию не поехал? - Слушать очередной раз то, что я знаю лучше экскурсовода? Я может и садист, но не мазохист точно. Да и встреча была одна намечена. А с классом Вера Павловна и одна справится. Куда они денутся из автобуса. - Встреча, чую я, была важной? - Как сказать, в принципе – да. Не могу сказать, что судьбы мира, но вот судьба одного человека от этой встречи зависит точно. - Не твоя, надеюсь? - К счастью, нет. Ладно, неважно, мы уже пришли. - А где это мы? - Набережная Римского-Корсакова. Я бы хотел показать тебе один подъезд. -Подъезд? Парадный? Тот самый, у которого произошла знаменитая сцена? - Нет, это другой. Ага. Вот и он. Смотри.