искусство падения

Изуку не уверен, способна ли эта женщина чувствовать холод. Конечно, она накинула куртку, прежде чем сесть на водительское сиденье, но под ней по-прежнему только лифчик, а кондиционер включен на полную мощность. И сейчас ноябрь. Он пытается подавить дрожь, сидя как можно ровнее на пассажирском сиденье, настороженно поглядывая на качающиеся нечёткие кубики над зеркалом заднего вида, а затем на прочий дурацкий интерьер автомобиля Ашидо Мины. Сиденья с принтом в виде животных, приборная панель, заполненная разнообразными изображениями, предположительно, её любимых артистов, кислотно-розовое радио и его кислотно-зелёный товарищ — коробка передач. Это не безвкусно. Изуку не считает, что что-то может быть действительно безвкусным, и даже если бы он действительно так думал, не похоже, чтобы он имел право голоса в этом вопросе. Но такое обилие ярких деталей очень подавляюще, и он едва ли может попытаться судить о личности Ашидо исходя из этого набора, когда она без умолку болтает ему на ухо. — Знаешь, это действительно круто, что мы нашли тебя за такой короткий срок! — Она покачивает головой в такт музыке, пока говорит, постоянно поворачивая голову, чтобы посмотреть на Изуку, а затем обратно на дорогу, что заставляет его слегка нервничать. — К тому же ты нашего возраста! Знаешь, это довольно впечатляюще. Большинство авторов песен, которых мы встречаем, обычно намного старше и определенно не такие симпатичные. Изуку чувствует, как пот прилипает к нему во всех неподходящих местах. Он также может чувствовать, как растрепались его волосы или как смялась его безупречная рабочая форма после импульсивной пробежки в студию. Изуку совсем не чувствует себя «симпатичным». Так что он вроде как чувствует, что над ним слегка издеваются, но всё равно нервно смеётся. — О. Спасибо. Он чувствует на себе её взгляд, когда смотрит в окно, но слишком нервничает, чтобы оглянуться. Она убавляет громкость радио. До его офисного здания действительно рукой подать, но Ашидо приходится делать крюк из-за довольно неудачных дорожных работ на главной улице. Изуку съёживается ещё глубже на своём сиденье, когда она закладывает очередной поворот. — Ну, как дела с Бакуго? — непринуждённо спрашивает она, поворачиваясь, чтобы дружелюбно улыбнуться ему на мучительно длинном красном сигнале светофора. — Он доставляет тебе какие-нибудь неприятности? Я всё ещё думаю, что это так здорово, что ты до сих пор не сбежал! Вы знаете, с ним могут работать не так много людей, но он отличный парень, учитывая все обстоятельства. Изуку слабо улыбается, испытывая облегчение от того, что теперь он может сказать что-то хотя бы немного осмысленное. — О да, он супер талантливый! Я действительно очарован тем, как он работает. У него очень чёткое видение того, что он хочет получить, понимаешь? И такого рода стремление к художественному совершенству — это просто… — Любое подобие профессионализма внезапно рушится, и Изуку всплёскивает руками, чтобы присоединиться к максимально эмоциональной части разговора. — Так круто! Конечно, я видел многих артистов, которые верят в своё художественное чутьё и старательно заботятся о будущем образе проекта, но никогда никто не был таким тщательным, как Бакуго! Как будто он может видеть всё, что произойдёт с группой, и просто следит за тем, чтобы каждый шаг, сделанный сейчас, был правильным. Я просто надеюсь, что смогу узнать его достаточно хорошо, чтобы помочь осуществить это! А ещё думаю, что у него есть чему поучиться, даже если может быть немного непросто заставить его не воспринимать меня как помеху… — Прости, что прерываю, малыш, — смущённо перебивает Ашидо, глядя на здания по обе стороны от них, — но куда мне сейчас свернуть? О чёрт, они уже доехали. Небоскрёб его рабочего места нависает над ними, окна злобно поблёскивают в лучах послеполуденного солнца. Желудок Изуку наполняется страхом, как это часто бывает, когда он находится в непосредственной близости от этого места, и он сухо сглатывает. — О, эм, мы уже на месте. Ты можешь остановиться где угодно, спасибо. Он молчит, пока Ашидо мастерски втягивается в узкое место на обочине дороги. Как только они полностью останавливаются, Мидория уже толкает дверь. — Большое спасибо, что подвезла, я постараюсь загладить свою вину перед тобой позже… Его прерывает Ашидо, сжимая его запястье, и он по-совиному моргает глазами, застыв, только наполовину высунувшись из машины. — Эй, подожди, — говорит она с нежной улыбкой. — Знаешь, я думаю, что ты довольно крутой. Я никогда не встречала кого-то, кто был бы так увлечён своей работой, как вы, и это действительно освежает! А ещё ты очень важен для команды, и я не хочу, чтобы ты чувствовал себя чужим, или чувствовал себя некомфортно рядом с нами, или вообще что угодно в этом роде. Она делает паузу, и теперь её глаза опасно блестят. — Мы можем подготовить для тебя церемонию посвящения, если тебе от этого станет легче. — «Церемонию посвящения»? — тупо повторяет Изуку. — Да! Каждый член нашей команды должен пройти инициацию, прежде чем он сможет стать официальным членом экипажа. Но тебе не о чем беспокоиться! Нужно будет сделать всего пару мелочей, вот и всё. Есть что-то в том, как Ашидо говорит это, что заставляет его думать, что это далеко не так непринуждённо и просто, как она пытается представить, но он, по крайней мере, ценит этот жест. — Э-эм, конечно, хорошо, — соглашается он, выскальзывая из машины, как только Ашидо разжимает руку. — Просто дай мне знать подробности! Ашидо отмахивается от него с лёгкой усмешкой, как будто она очень довольна его ответом, и у Изуку даже нет времени обдумать, на что он только что подписался, потому что он опаздывает на двадцать грёбанных минут! Изуку берёт себя в руки и поворачивается ко входу в свое здание. Ему просто нужно проскользнуть незамеченным своими коллегами и начальством, что, конечно, не может быть так уж сложно, а также очень быстро привести в порядок свой внешний вид. И, может быть, съесть что-нибудь. Боже, о чём он думал, когда решил потратить обеденный перерыв на пробежку в студию? Ладно, возможно, у него была идея. Но это не то, чем он может гордиться.

***

Сегодня было тяжёлое утро, а это обычно свидетельствовало о плохом дне. (У него, казалось, всё всегда шло под откос). Он был завален работой до полудня, едва успевая перевести дух из-за последнего проекта, за который взялась его команда. Это было, мягко говоря, утомительно, когда он был единственным, кто действительно делал какую-либо работу. Как бы то ни было, как только они завершили свою первую встречу, его обычное состояние ума, казалось, каким-то образом переключилось на Бакуго. Дело в том, что он… хотел увидеть его снова. Честно говоря, работать с ним было весело. И если быть совсем уж откровенным, Изуку не помнит, когда в последний раз он по-настоящему веселился, занимаясь чем-то, что ему нравилось. Потому что он любит писать тексты, он действительно любит! Но большая часть его дел и взаимодействий в этой сфере заканчивалась, как только его тексты передавались кому-то другому, а ему отправлялись наличные. Впервые за долгое время Изуку действительно предвкушает предстоящий день. Когда он смотрит в окно из своего кабинета, расположенного в задней части офиса, под кондиционером, который никогда не выключается, независимо от того, сколько раз он обсуждал это с руководством, он думает о Бакуго, и он думает о группе, и он скучает по всему, что с ними связано. Если быть совсем честным, —хотя бы с самим собой —он мог бы даже немного позавидовать им. Взять хотя бы сегодняшний день! Он зашёл к ним, а они играли на своих инструментах и выглядели ужасно круто, а потом сняли свои рубашки и были похожи на греческих божеств, и всё ещё выглядели так круто, что казалось, что он попал в какой-то ситком из-за того, как нелепо круто они все выглядели, как будто их создали карикатурами на то, какими должны быть рок-звёзды… Изуку умывается водой в ванной, стараясь быстро привести в порядок свой взъерошенный вид, хотя бы настолько, насколько это в принципе возможно. Когда он ловит свой взгляд в зеркале и видит, как вода стекает по его щекам, на ум приходит внезапное воспоминание о поте, стекающем по груди Бакуго, и его руке, вытирающей воду со рта. Его лицо горит, и он хлопает себя по щекам. «Сейчас не время завидовать стилю жизни рок-звезд!» — одёргивает он себя, пытаясь вернуться в свою кабинку незамеченным. — «У тебя тоже хорошая работа! Многие люди убили бы, чтобы делать то, что делаешь ты! Выше нос, Изуку! Побеждай все препятствия с улыбкой!» Вот только в офисе пугающе тихо. Его коллеги сидят за своими столами и работают, опустив головы, а бесконечный стук клавиш никак не успокаивает нервы Изуку. В обычное время эти люди бессовестно бездельничали бы, растрачивая время компании впустую и выполняя самый необходимый минимум работы, но сейчас все они лишь бросают на него самодовольные взгляды, прежде чем вернуться к своим компьютерам. Больше всего Изуку нервирует эта дерьмовая ухмылка Мономы. К тому же, они почти никогда не работают индивидуально, учитывая, что большая часть их работы является командной. Это должно означать, что… — И где ты, чёрт возьми, был? Чисаки Кай — не очень приятный босс. Черт возьми, он даже как человек достаточно отталкивающий. Но Изуку всё равно натягивает улыбку, игнорируя комок в горле при виде того, как этот человек сидит в его рабочем кресле. — Вышел пообедать, — говорит Изуку так ровно, как только может. — Там были небольшие дорожные работы, так что мне пришлось сделать крюк, чтобы вернуться… Чисаки закатывает глаза. — Мне насрать на дорожные работы или какие-то там дерьмовые отговорки. Это твои рабочие часы, а ты опаздываешь на двадцать пять минут. Неприемлемо, — он делает паузу, наклоняясь над стулом и переплетая пальцы, прежде чем бросить на Мидорию холодный взгляд. — Я мог бы уволить тебя за это. Изуку слышал это раньше, поэтому он не вздрагивает. Ну, по крайней мере, не внешне. Он всё ещё не уверен, отпустят ли его когда-нибудь. Несмотря на то, что все его коллеги, похоже, ненавидят его, он, должно быть, делает что-то достаточно ценное, чтобы его ещё не исключили из команды. — Прошу прощения, сэр, — говорит он, скромно кланяясь. — Этого больше не повторится. Чисаки хмыкает, хлопая ладонью по столу, когда встаёт. — Если я не увижу, что ты работаешь здесь допоздна, чтобы компенсировать это, тогда не надейся вернуться в офис. А теперь возвращайтесь к работе — вы отстаёте от завершения контракта по обеспечению безопасности Aldera & Co. Изуку смотрит ему вслед, сжав кулаки. Он всегда работает сверхурочно в каждую полученную смену, и всегда для того, чтобы исправить ошибки прочей части команды. Но он не может этого сказать. Он не может даже подумать о том, чтобы угрожать своему положению в компании, даже если ему ужасно хочется защитить собственное достоинство. Платят хорошо. Сама по себе работа достаточно проста. Это недалеко от дома, отсюда удобно добираться на общественном транспорте, а в пекарне, расположенной тремя зданиями ниже по улице, готовят булочки на пару, которые его мама любит больше всего. Ему даже разрешили работать неполный рабочий день! Неполный рабочий день! Иногда даже удалённо! Он может вынести небольшое неуважение. Кроме того, разве не предполагается по умолчанию, что все боссы — это зло, наносящее ущерб обществу, верно? Он садится за свой компьютер и вздыхает. Что ж, это всё ещё лучше, чем зарабатывать гроши на продаже лирических листов. Как только Чисаки покидает офис, Монома подкатывает свой стул поближе к Изуку. Будь прокляты эти офисы открытой планировки… — Куда ты исчез? — спрашивает он без предисловий, придвигаясь бочком прямо к нему и наклоняясь к его лицу. — Ты ведь не отлыниваешь, не так ли? Изуку резко выдыхает и поворачивается к нему лицом. Монома хорошо известен тем, что он только болтает и практически ничего не делает, несмотря на то, что через день его назначают то руководителем группы, то сотрудником месяца, то каким-то другим «почётным» званием. На самом деле, он не должен позволять кому-то вроде Нейто действовать себе на нервы, когда настолько очевидно, что парень разбился бы и с треском вылетел, если бы Изуку не тушил каждый пожар на заднем плане. — Я пошёл пообедать, — отвечает он, старательно изображая равнодушие. — Ты выглядишь ужасно взъерошенным, — возражает Монома, и тут же обращается через плечо к своей верной шайке. — Что же произошло? Неожиданный бурный роман? Мы должны спросить, что или кто довели тебя до такого состояния? Его друзья слегка хихикают, без сомнения, взволнованные новой сплетней, какой бы надуманной или высосанной из пальца она ни была. — Боже, как скандально, — говорит Шиозаки со всей серьёзностью и прикладывает руку к груди, создавая видимость глубокого шока. Комори и Рин просто толкаются локтями и хихикают, пока кто-то из них бормочет что-то о том, Изуку с куда большей вероятностью просто огрёб от гоповатых старшеклассников, чем, ну, хотя бы приблизился к женщине. Честно говоря, Изуку не знает, как ответить. Здесь он не в своей тарелке: провести грань между вежливостью и холодностью всегда было для него трудной задачей. «Он твой коллега», — напоминает он себе, прикусывая внутреннюю сторону щеки и на мгновение закрывая глаза. — «Ты должен быть профессионалом». Мидория снова открывает глаза и прочищает горло. — А, ничего такого. Просто хотел попробовать эту новую забегаловку вниз по улице… — «Это достаточно скучное оправдание? Что мне ещё сказать, чтобы окончательно тебе надоесть?» — Я слышал, у них есть отличное фирменное блюдо «гюдон» — оно делается из говяжьих котлет и подается с дополнительными суши в форме персонажей-мстителей! И если вы соберёте на своей карточке пять штампов о заказах, вы можете получить бесплатный… Монома закатывает глаза, чувствуя, как наживка растворилась, так и не зацепив ничего существенного. — Ла-а-а-а-адно-ладно, мне всё равно. Мы будем в конференц-зале, как только ты закончишь выполнять всю работу, которую тебе следовало бы выполнять. Изуку ждёт, пока его команда уйдёт, прежде чем нырнуть обратно в ограниченное укрытие своей кабинки и трёт виски. …Тьфу. Контракты — это даже не его отдел. …К тому же, он всё ещё очень голоден.

***

— Почему мы всё ещё спорим об этом? Это винный цвет. — Ну, он выглядит, как красный! — Нет, не выглядит! — настаивает Очако, приближая камеру к своим свеженакрашенным ногтям. — Просто, оказывается, ты из тех парней, которые не могут отличить изумрудный цвет от лаймового. Они совершенно разные. — Это не помогает сосредоточиться, — фыркает Изуку, заедая все свои невысказанные аргументы ложкой черничного йогурта. Его телефон прислонён к недопитой банке пива на столе, он устраивается поудобнее на напольной подушке All Might и откидывается спиной на стену, пока котацу, подаренный ему на день рождения в прошлом году, согревает его. Он закрыл жалюзи, потому что его соседи из квартиры напротив трахаются с широко открытыми окнами, и он бы предпочёл не смотреть на это, большое спасибо, но нет. Белая лампочка над ним мигает, и его Wi-Fi на секунду отключается. Изуку терпеливо ждёт, пока соединение восстановится, и голос Очако снова заполнит его квартирку. — …не знаю, зачем я сделала это так поздно ночью. В любом случае, ты выглядишь смертельно уставшим, Изуку, — она снова поворачивает камеру к себе, чтобы Изуку мог видеть её пристальный неодобрительно-хмурый взгляд. — Знаешь, тебе совершенно не обязательно было разговаривать со мной только потому, что мне скучно. Изуку пожимает плечами, отправляя в рот ещё одну ложку. — Всё в порядке. Ты же знаешь, я всегда буду рад с тобой поговорить. Очако напевает, прислоняя свой телефон к чему-то, и откидывается на спинку кровати. Она в одной из своих многочисленных пижам с космической тематикой, выглядящей очень тепло и уютно в мягком свете общежития. — Хм. Что ж, мне жаль, что у тебя был плохой день. Тебе следует немного отдохнуть. И тебе стоит перестать жертвовать своим обеденным временем! «У меня больше плохих дней, чем хороших», — думает Изуку, но благоразумно не говорит об этом вслух. — У тебя тоже был плохой день, — парирует Изуку, доедая йогурт и ставя упаковку на стол. Она потратила большую часть разговора на жалобы о трудном экзамене, и это действительно звучало весьма напряжённо. — Приятно иметь подобную отдушину, понимаешь? Ну, если быть честным, Изуку не это имеет в виду, потому что на самом деле он никому не выдаёт эту сторону своей жизни бессмысленными жалобами, если только их не вырывают из него силой. Но он знает, что Очако почувствует себя лучше от мысли, что она каким-то образом помогла. Не то чтобы ему не нравилось разговаривать с ней… но на самом деле он смертельно устал. — Верно, — вздыхает Очако. — Ладно, я иду спать, и ты тоже дуй отсюда, мальчик-зомби. Мы можем поговорить позже! Спокойной ночи, Изуку. — Спокойной ночи, Очако. Во внезапной тишине своей квартиры Изуку приваливается к стене. Он поворачивает голову вправо, разглядывая аккуратно застеленный футон рядом с собой. Он устал, но в большинстве дней ему всё ещё трудно заснуть, поэтому сейчас кровать выглядит не особенно привлекательно. Вздохнув, он встаёт и направляется в свою крошечную ванную, чтобы умыть лицо тёплой водой с мылом в попытке вызвать ещё хоть немного сонливости в своём глупом дисфункциональном мозгу. Он немного дрожит в одной майке, забыв о температуре в остальной квартире после того, как отполз от тёплой зоны, созданной котацу. Он стягивает майку через голову, шаркая к шкафу, чтобы взять что-нибудь потеплее. Его телефон снова звонит, пугая Изуку. Он не дожидается, пока натянет кофту, просто подходит к своему столу, чтобы проверить устройство. Пропущенный звонок. Наверное, снова Очако? Он перезванивает и возвращается обратно, чтобы порыться в своем шкафу в поисках чего-нибудь действительно чистого. Господи, ему нужно привести в порядок свои вещи. Когда он слышит щелчок подключения, то на всякий случай здоровается. — Очако? В комнате царит полная тишина, если не считать нескольких тихих, тревожных звуков. Изуку смотрит вниз на свой телефон, на котором отображается только его собственное крайне растерянное лицо и полное отсутствие рубашки. — Эммм… Очако? — переспрашивает он, чувствуя себя неловко в затянувшемся молчании. Наверное, это снова проблемы с Wi-Fi, верно? Хотя, похоже, что на данный момент всё работает нормально. — …кто, блять, такая Очако? Изуку вскрикивает, роняя телефон, и панически прикрывая свою обнажённую грудь. — Б-Бакуго? — кричит он, отскакивая назад, чтобы накинуть любую случайную толстовку и выключить камеру. К счастью, его древний телефон не треснул при падении. К сожалению, он, должно быть, перезвонил не по тому грёбанному номеру! Его кровь стынет в жилах, пока взгляд медленно опускается на тело, усеянное различными почерневшими шрамами и отметинами. На самом деле он не позволяет никому их увидеть, — не потому, что ему стыдно, а потому, что он предпочёл бы избежать той пытки, в которую превращаются все попытки что-либо объяснить. В большинстве случаев он использует эластичные бинты или компрессионное бельё, чтобы скрыть шрамы, когда это возможно. Их видела только Очако, и это было всего один раз — когда Изуку снял рубашку, чтобы помочь кучке утят перейти дорогу, так что с этим ничего нельзя было поделать. — Ты что-нибудь видел? — отчаянно спрашивает Мидория. Его телефон всё ещё лежит на земле перед ним, а уже выключенная камера на всякий случай прижата к полу. — О чём ты говоришь? — Бакуго ворчит в ответ, и в целом звучит так, как будто его разбудили. — Ну, когда ты ответил на мой звонок, — быстро добавляет Изуку, вцепившись руками в перед своей толстовки и будучи слишком взволнованным, чтобы чувствовать, как внутри медленно расцветает чувство вины. — Ты видел что-нибудь на своем экране? На другом конце провода повисает короткое молчание. — Ничего такого, что имеет значение, — наконец, отвечает усталый голос на другом конце провода. Это не тот ответ, который может его утешить, но, кажется, это всё, что он получит, так что придётся смириться. — Л-ладно. Хорошо, — он проводит рукой по волосам. — Должно быть, я случайно тебя набрал. Мне так жаль, что я разбудил тебя в такое время! Пожалуйста, возвращайся ко сну. — Как скажешь, — зевает Бакуго. Но как раз перед тем, как он положит трубку, Изуку выпаливает: — О! И мне нужен номер телефона Ашидо! — Господи… — выдавливает Бакуго сдавленным отдалившимся голосом. — На кой чёрт тебе нужен номер Пинки? — Ну, она пригласила меня на церемонию посвящения, — за этим следует негромкое неуверенное бормотание. — Не то чтобы я… был уверен в том, что это значит. Бакуго громко стонет. — Ёбанный свет, только не снова, — в трубке раздаётся лёгкое шарканье и звук включаемой лампы, против которого Изуку внутренне протестует. — Давненько не было подобной хуйни. Изуку впивается зубами в нижнюю губу. — О, тебе не обязательно делать это сейчас. Прости, я действительно не хотел тебя будить. Я не знаю, зачем я вообще открыл свой рот. Ты можешь просто написать мне утром, это не срочно! — Ты уже разбудил меня, чёртов болтун, — говорит Бакуго, сонный и несчастный. — С таким же успехом у этого действа могла быть хоть какая-то цель. Через несколько секунд ему приходит сообщение от Бакуго с номером телефона. — На всякий случай я также отправил ей твой номер, — продолжает Бакуго. — И зная её, скорее всего, это она первой с тобой свяжется. — От тебя это звучит как угроза, — осторожно говорит Изуку. — Но спасибо тебе! Он колеблется, отчаянно желая повесить трубку, но в то же время всё ещё испытывая нездоровое любопытство относительно одной маленькой детали. — Слушай, это действительно нормально, что я буду «посвящён»? Это звучит как-то, ну, официально. Я не хочу чувствовать себя чьей-то заменой, даже если это временно. — Чего? — Изуку практически видит, как Бакуго хмурится, судя по грубому тону его голоса. — Не обманывай себя, думая, что ты какая-то важная персона. Это просто какое-то тупое дерьмо, которым любят заниматься эти идиоты, потому что они не знают, как ещё себя развлечь. Изуку улыбается, испытывая облегчение, несмотря на резкость его слов. — Л-ладно, хорошо! Здорово. Потрясающе, — пауза. — Ну, тогда спокойной ночи… Бакуго вешает трубку, и в квартире снова становится тихо. Когда Изуку проверяет, кто пытался дозвониться ему раньше, он понимает, что это был просто ещё один номер с рассылкой спама. (Список контактов Изуку, по общему признанию, не очень длинный).

***

Вот уже долгое время дни Изуку сливаются друг с другом. Он ходит в спортзал. Он работает. Он обедает в одиночестве. Он стоит в переполненном поезде, опустив голову всю дорогу домой. Или он упаковывает товары, а руки механически двигаются над прилавком. Он заходит в супермаркет, если ему нужно что-то за пределами их круглосуточного магазина, и если их бюджет позволяет, он покупает подарки для мамы или своих друзей. Он проводит время с мамой и кормит её с ложечки, если у неё слишком слабеют руки, прежде чем уложить её спать. Он ужинает один в своей квартире. Он смотрит телевизор при выключенном свете, прежде чем ему становится скучно, и он находит старый учебник для чтения. А потом он часами лежит в постели без сна. Иногда, когда расписание его друзей совпадает с его собственными окнами, он выходит куда-нибудь. В менее частых случаях, хотя, конечно, не слишком редко, он встречается с кем-то, кого он нашёл в приложении для знакомств, прежде чем забыть их имя на следующее утро. В иные дни, когда погода особенно приличная, он может доехать на автобусе до близлежащей пешеходной тропы — иногда один, иногда с другом. И, конечно же, он пишет. У него есть записные книжки, исчёрканные корявым почерком, все страницы в которых заполнены текстами песен. Есть также эскизы: начиная от концепт-артов для обложек вымышленных альбомов и заканчивая набросками его любимых артистов. Есть целые разделы, посвящённые анализу того, почему именно некоторые из них так сильно усовершенствовали искусство написания песен, с таблицами, объясняющими, почему какие-то из техник работают, а остальные — нет. Этой ночью идёт дождь, громкий из-за паршивой дренажной системы здания. Хотя не то чтобы Изуку мог его слышать. Мидория в наушниках, лежит лицом вверх на своем футоне, сложив руки на животе. Дебютный альбом The Explosion Gods проигрывался на повторе последние два часа, а громкость была увеличена на максимум. Музыка тяжёлая, но в ней есть что-то абстрактное, скрытое, погребённое глубоко под поверхностью. Некоторые звуки похожи на внезапный эксперимент, ноты странные, но не диссонирующие, потусторонние, но не отталкивающие. Как будто внутри музыки живёт что-то большее, эдакое существо с красными глазами, чешуёй и зубами, которые готовы впиться в свою жертву намертво. Всё связано воедино молниеносными риффами и сильными, раскатистыми барабанами, идущими в такт с колотящимся сердцем Изуку. Каждая песня — сама по себе океан. Там есть целые миры, богатые знаниями и красками. А поверх всего этого на плаву держатся тексты, сияя, как иероглифы, как шифр безумия. Как будто он может видеть слова у себя перед глазами, и то, как они отбрасывают оттенкам серого из внешнего мира, позволяет тысячам точек света осесть на нём. Находясь поверх всего этого огромного звука, Изуку обнаруживает своё отражение на его покрытой рябью поверхности, и склоняется ниже над водой, как будто в поисках какого-то большего смысла. Он запускает «Белую птицу-колокольчик» и продолжает смотреть в потолок. Это одна из немногих песен, которые поёт исключительно Бакуго, без партий Джиро. Это, безусловно, его любимая песня альбома, по причинам, которые он не может до конца объяснить. Эм, ну, не в обиду Джиро, но треки с вокалом Бакуго, независимо от того, насколько минимальна его роль, похоже, нравятся ему куда больше. Хотя это забавно. Эта конкретная песня медленнее, чем другие треки, и она… грустная. Изуку обычно не нравятся грустные песни. Это о конце света, когда все виды исчезли, за исключением одной упрямой белой птицы-колокольчика, которая укрылась под священной скалой. Когда она выходит из своего укрытия, то поначалу радуется пустоте леса. Когда её соседи по дому были живы, они жаловались на её резкое и оглушительное птичье пение. Так что теперь она позволяет себе свободно петь, и сильный звук её голоса разносится по всему пустому земному шару. Но звук отдается эхом в тишине, оглушая даже её саму, и птичке не требуется много времени, чтобы в конце концов впасть в безумие. Это так чрезвычайно самонадеянно, но Изуку не может не чувствовать, что он понимает Бакуго через его тексты. Как будто он его каким-то образом знает. Как будто он видит самого себя в этих прекрасных словах. Голос Бакуго тоже прекрасен. Он говорил об этом и раньше, но, вероятно, сохранит подробности степени своего восхищения в секрете. Есть девяносто девять процентов вероятности, что его выбросят из окна, если он скажет Бакуго, что его пение заставляет его видеть звезды. В нём есть грубоватость, которая напоминает Изуку о мелком песке, бегущем по пустыне. И боже, у него такой восхитительный вокальный диапазон! Когда он берёт эти высокие ноты, слова словно растворяются в этом приторно-сладком чём-то. Это действительно волшебно. Изуку не застрахован от его воздействия, его глаза закрываются, как будто это поможет ему лучше воспринимать звук. Этой ночью ему требуется не больше времени, чем обычно, чтобы заснуть, зато ему в кои-то веки снится сон. Яркий, переливающийся красками, растекающийся, как чернила, и мимолетный. Хорошо. Может быть, это не так уж много значит. Может быть, мечтать — это всё, на что он когда-либо был годен.