Между нами, дотерами

Была странная бессонная ночь. Кир очень долго не мог уснуть, а под боком ворочался Сережа, который тоже не видел сны, а только еще сильнее трепал собственные волосы и учащенно дышал в одеяло. Душно. Но в окне манящий глубиной темного ночного неба потрясающий вид: звезды маленькими огнями мигают, проглядывая редкими скоплениями сквозь тучи. Кучерявые, туманные, облака размывали яркий белый силуэт полной луны. Светящиеся и изредка подмигивающие космические тела похожи на светлячков летними короткими ночами, когда они тускло поблескивают среди густой травы. Очень душно. Как будто они на отдыхе где-нибудь на юге, где спертый тяжелый воздух даже в темное время суток и не помогают кондиционеры в многочисленных номерах отелей. Сережа рядом шевелиться, только сильнее разогревая трением до невозможно жаркого. У Курседа такое состояние, что вроде и думается, а вроде в голове все так расплывается, и совершенно не хочется структурировать мысли. Он выплывает и снова тонет в поверхностном сне, догадываясь, что Сережа, возможно, тоже. Он старается не шевелиться и не ворочаться, думая, что так быстрее погрузиться в нормальный сон, но тело само хочет найти удобное положение и приходится шуршать смятым постельным бельем. Раздражает и бесит. Глаза все еще сомкнуты. Аку, который тоже время от времени не стеснялся ворочаться, наконец-то замирает: его две ноги между скатанным одеялом, и он рукой залез под подушку, тычась в нее носом, и довольно шумно в этой хрупкой тишине шмыгнул. Кир думал вроде о чем-то расплывчатом, абстрактном. Ему уже что-то отдаленно сниться, но это на самом деле просто легкий приятный полусон, где недавние события повторно прокручиваются заебанным мозгом. Это не тревожная полудрема, где ежесекундно открываются слипшиеся веки и все хреново, а такой, где чувствуешь комфорт и вроде расслабленность. Как-то сквозь дремоту он слушает сережино дыхание, которое замедляется с каждым вдохом-выдохом. Он слышит просто потому, что Акума близко-близко, почти касается спиной немного выпирающих кировских ребер. Курсед уверен, что Кума все еще не целиком заснул и тоже чувствует любое его движение или сонливые придыхания, когда все-таки не получается полноценно уснуть. Он не открывает глаза, также как и Сережа, а только поворачивается на бок, отчего слышит, как прервалось в спящей тишине дыхание – Кир не в курсе, это прекратилось его сопение или нет. Луна светила, как огромный мощный фонарь, и бледный свет через окно и плохо зашторенные занавески падал на их сдвинутые кровати, простыни и перемешанные одеяла. За одеяла, прежде чем лечь и хоть немного попытаться поспать, они подрались не всерьез. Было забавно, и от вновь мелькнувшего, словно огонек на огромном небе, кратковременного воспоминания разлилось тепло в районе солнечного сплетения. Будто между ребер действительно могло уместиться мелкое и тускловатое солнце. Уголки губ приподнимаются в полуулыбке. На столе бликовала одиночеством бутылка винца вместе с пустыми брошенными коробками из под еды. Смятые бумажные упаковки, внутри которых красовался жирный след от соуса, кусочки еды и гордо стоящие, опустошенные прозрачные стаканы придавали эстетичности покинутому столу. Больше, наверное, они пить допоздна не будут. Кир Сережу будить ни в коем случае не хочет и аккуратно к нему прижимается сзади. Становится жарче, хуже, но отвернуться на другой край кровати не вариант совершенно. Живот Курседа и спину Акумы опалили совместные, теплые от соприкосновения тел волны, которые забирались под самую кожу. Он закидывает на Сережу осторожно руку и ногу, по которым еще сильнее разгоняется кровь и которых тут же обдало пламенем из-за чужого бока, нагретого алкоголем. Утыкается губами в акумину шею, не целуя, но, наверное, испепеляя где-то внутри это сладкое, безграничное желание. Обнимает и знает, что Сережа не настолько уснул, чтобы не почувствовать тяжесть у себя на боку и касание в районе загривка – там распалялась щекотка от еле ощутимых плавных касаний и чужого неторопливого дыхания. Кир уже действительно засыпает, чувствуя тяжесть собственного тела. И он думает, что Акума сейчас проснется и выгонит его. Не разрешит себя трогать или обнимать, потому что тесно, мешает, не в тему вовсе, и еще у них мир, дружба, жвачка не на таком тактильном уровне, но Сережа ничего не делает против. Сопя, он только аккуратно разворачивается лицом к нему и позволяет зажать одну свою ногу между бедрами. Сам кладет на чужие ребра одну переднюю конечность, обхватывая и неосознанно делая их еще ближе, хотя казалось, куда больше, ведь пространства и так катастрофически не хватает. Сережино дыхание куда-то в шею и ключицы, в которые он попеременно тычется, чтобы найти удобную позу и наконец-то отключиться; оно горячее и ближе, и с каждым сильным выдохом дает обжигающую прохладу. Кир елозит, но тоже обнимает одной рукой в ответ, утыкаясь губами в макушку. Другие их передние конечности оказались зажаты между ними в раскаленных плотных тисках туловищ. Они никогда друг другу не скажут, что им нравиться засыпать в обнимку на сдвинутых кроватях и что им легче наладить режим сна, когда они стараются вместе ложиться не на рассвете. Не скажут, потому что легче рассчитывать на невербальное согласие. Чтобы странные, глупые, довольно романтичные, стопроцентно платонические предложения полежать вместе не краснели со стыда. Так и отключаются. Уже не заметно друг для друга. До последнего стараясь слышать эту странную бессонную ночь за окном, небольшое мерцание бутылки вина и стаканов на столе и чувствовать размеренное близкое дыхание одно на двоих, которое в какой-то момент начало ощущаться в унисон...