семеро корейских парней говорят: not today

— в тебе сомнений больше, чем каких-либо других чувств, крути давай, — пятка чимина упирается в плечо, будто гвоздь вгрызается в плоть, хосок чувствует себя пробитым насквозь. и если чужая нога просто давит на кость, то слова — бьют в солнечное сплетение, выбивают из легких весь воздух. — ну! — чушь несешь, — беззлобно огрызается хосок, хотя хотелось бы злобно, искрометно, как-нибудь задиристо даже, чтобы показать, какой он бэд бой. ха! сомнения? в нем? больше, чем чувств? да чон хосок щелкает на завтрак сомнения, обедает чувствами, прокалывая их палочками, и ужинает чужими страданиями по нему, потому что отказал в свидании. вот так вот, съели, да? у него телефонная книга забита номерами потенциальных партнеров, девчонки в универе от него пищат на ультразвуке, потому что чон хосок… — бутылку крути, казанова! — взрывается смехом чимин, взмахивает руками, в которых оранжевые пластиковые тазики (иначе такой размер не назвать) шуршат чипсами, как засохшей листвой. …потому что чон хосок влюблен в пак чимина. кажется бесповоротно, глупо, до жути наивно, словно слизанный сюжетный ход из сериала. плохой парень влюбляется в того, с кем ему быть не суждено. и чувства в себе эти отрицает, а потом просто прячет. потому что они — его, навязывать их другому, кто явно отдает предпочтение девчонкам с исторического (хосок это не из головы придумал, он знает как минимум двух оттуда, которые ходили на свидания с пак чимином) больше, чем парням. хосок влюблен, и чувство это обезоруживающее, потому что пак чимин не в его вкусе от слова «совсем»: чимин тонкокостный, аккуратный и хрупкий, с ним на байке не покатаешься, не дай бог еще попутным ветром, бьющим в лицо, сдует в кювет. чимин увлекается искусством, кино и астрономией, неплох в истории и по вечерам субботы бегает на занятия контемпорари, когда хосок кроме уличного хип-хопа ничерта не признает. чимин восхищается тамарой де лемпицкой и цитирует ее, когда затаскивает хосока в музей, где тот кривится буквально от всего: «с помощью живописи можно получить что угодно и разрушить что угодно. в том числе и любовь», и презирает томаса манна — как человека, а не деятеля искусства. чимину по душе париж и венеция, старая прага и гродно, а хосоку нравится жаркий лос-анджелес на фотографиях чонгука и холодная ирландия от намджуна и джина раз в два месяца. хосок влюблен, и это странно, до сводящих скул непонятно, местами опасно: когда они с чимином цепляются языками во время спора, то все выходят из комнаты, прикрывая уши, а следом и двери; местами нежно: когда чимин заболел, хосок был единственным, кто притащил ему все лекарства в три часа ночи и торчал у него на заднем дворе, проведя бессонную ночь в вечно намеривающем сбросить его гамаке. спать в доме чимина не хотелось по одной простой причине — он бы не смог слушать хрипы и кашель в оглушающей тишине. родители уехали на выходные, оставив сына, даже собаку забрали. хосок влюблен, и это держит на плаву. у него вообще-то нет никакого списка партнеров в телефоне, там скорее список номеров ближайших больниц, доставок пиццы и алкоголя, номер чимина-второй-номер-чимина-чонгук-тэхен-о-ирландский-номер-намджуна-джин-затворник-юнги, номер его куратора по курсовой и далее-далее-далее всевозможные номера музеев в сеуле. чимин же это любит, помните? а хосок, кажется, любит его. — слушай, ты либо крутишь, либо я эту бутылку опустошаю в одно лицо, — раздается монотонная угроза от юнги. он на эту бутылку зарится уже добрый час, она ему нужна как проводник к творчеству: после градуса рифмуется все проще. — ссышь? — пока не хочу, — патетично отзывается хосок, а потом уточняет: ссать, а не крутить. крутить ему надо, потому что на него воззряются три пары глаз полукругом, пятая пара — буравит затылок, а шестая — смотрит через толщу экрана айпада, намджун там влажный после душа. в своей этой ирландии. с джином, конечно же. — кручу. — наконец-то, — синхронно выдыхают чонгук и тэхен. чонгук копается в упаковках от чипс, искоса поглядывая на все это мракобесие, потому что даже фольга интереснее подвисающего хосока, а тэхен затылком проминает бедро юнги. вот у них все просто было, думает хосок, когда пальцы, обхватывающие бутылку за пузатую часть, вдруг соскальзывают, задавая темп, тэхен не боялся чувств к юнги, он их просто вывалил на рабочий стол в студии мина. все до единого: от «блять, ну ты мне нравишься и задолбал сниться» до «давай встречаться, а? даже если ты по девчонкам, я лучше девчонок». хосок не до конца думает, что он лучше девчонок (как минимум, он не с исторического, а это минус балл в его системе исчислений «насколько я нравлюсь пак чимину»), да и не думает, что лучше доброй половины парней, потому что кто угодно — более интеллектуальный — подходит чимину. бутылка с содержимым крутится. в голове мелькает мысль, что открывать ее нужно будет только в ванной: соджу готовится ко взрыву, взбалтываясь внутри. взгляд у хосока рассеянный. на кого укажет горлышко и что придумать в зависимости от выбора. что попросить на «правду»? а что на «действие»? почему они не оговорили этот момент, какую правду трогать нельзя (у каждого есть такое) и к каким действиям принуждать не стоит (и такое есть, так, блять, почему никаких рамок?). хосок снова настолько погружается в себя, что не замечает, как тянется перекрутить бутылку еще раз, потому что горлышко с зеленой крышкой указывает на него, но чужая рука с разлитыми по ней татуировками хватает за кисть, останавливая. — че творишь, а, — возмущается чонгук и дергает подбородком, — вопрос задавай, не висни, хобиби. — так на меня же выпа… — хосок замолкает, когда чонгук легко толкает в плечо, вынуждая его отклониться в сторону. хосок едва заметно поворачивает голову и замечает прищуренный взгляд пак чимина и легкую улыбку на его губах. а еще приставшие к коже крошки от чипс. — на чимина? — ну вообще-то да, — замечает дробленный голос намджуна, потому что сеть иногда захлебывается, джин из-за его спины салютует рукой по-армейски от виска в одном полотенце на бедрах, мол, ну что ж, удачи чон хосок, ты попал. — никто не виноват, что ты его собой закрыл, как каменной стеной. хоби, задавай вопрос. весь процесс игры стопорится на тебе. намджуну поддакивают. мозг хосока отказывается здраво функционировать. правда или действие? что он выберет? а что спросить на каждый пункт? что попросить? насколько вообще разумно было затевать эту игру и насколько разумно было соглашаться? почему тэхен выпил больше всех, и эта навязчивая идея поселилась в его голове? почему все поддержали? почему даже он, хосок, поддержал? потому что не думал о таком раскладе, в теории вероятности этого не было, но это было в подпункте про удачу. а у нее с хосоком тяжелые отношения, а тут вдруг исправились? судьба подсобила? проклятая сука. — правда или действие? — спрашивает хосок, но взгляд не поднимает. тормозит им в районе чужих ключиц, выглядывающих из-под расстегнутого ворота рубашки. первые две пуговицы, словно насмехаясь, смотрят с оттопыренного края. между ключиц у чимина завис полумесяц, а чуть ниже — какое-то слово на английском. promise кажется. — действие, — в голосе чимина ни капли сомнений. он не то чтобы втянут в игру, просто ему интересно, что из этого выйдет. решится ли хосок? или так и продолжит хоронить в себе все, что чувствует. проблема хосока была в том, что его лучший друг — ким тэхен, а проблема ким тэхена — что держать в себе секреты в духе «в тебя кое-кто влюблееееен!!!» он совершенно не умеет, по крайней мере, по его «намекам», которые и не намеки вовсе, а едва ли не прямой текст, очень легко обо всем догадаться. — действие, — повторяет хосок и выдает лаконичное: — понятно. и опять зависает. группа поддержки в лице чонгука, юнги и тэхена взрывается негодованием. кто-то кричит ему в ухо, что в следующий раз играть его не позовут, тэхен машет руками перед лицом хоби, на лбу у него едва ли не бегущая строка: «придурок, это твой шанс!», один юнги молча вытягивает бутылку соджу, виновницу всего вечера, и едва ли не выползает из комнаты. она последняя, говорит юнги, когда спохватившийся чонгук кидается за ним следом, ты должен уважать старших! — старых, — возмущается чонгук, — верни бутылку, мы перекрутим! — нет, — отрезает юнги, — поздно. уже поздно. аривидерчи, я иду преисполняться вдохновением. юнги пропадает из комнаты, за ним — возмущенный чонгук, за чонгуком — тэхен, который кидает неоднозначные взгляды на хосока, словно пытаясь его убить. хосок уже повержен — своим страхом и нерешительностью. в голове крутится беззвучное «кто угодно лучше для пак чимина». сеть с ирландией окончательно начинает барахлить, намджун виснет, а затем вовсе отключается, на чей-то телефон приходит всплывающее уведомление. намджун, наверное, тоже его всеми матами мира кроет. — ну, — начинает чимин, и по спине хосока ползут липкие мурашки, — действие озвучишь? — мы вроде закончили играть. определенно. думаю, в этом нет смысла. нужно предупредить юнги, что бутылка взорвется, потому что ее трясли, иначе они зальют всю кухню. хосок намеревается ретироваться с поверженного поля боя. признаваться себе в этом стыдно и мерзко — шанс упущен, момент не пойман, жизнь мгновением прожить не получилось, он просчитывает сценарии наперед и разочаровывается заранее, заглядывая в прикрытое будущее. он сам его себе строит — темное, гнусное и одинокое, где его чувства отвергают, с ним прекращают общение. где компания разрушается, потому что он влюбился в друга, а дружба таких предательств не терпит. чимин хватает его сзади за воротник худи, тянет назад, вынуждая удариться о диван, а потом чужие пальцы оказываются на макушке и отклоняют голову назад — затылком хосок упирается в мягкое сидение, над ним качается promise и поблескивает полумесяц, а еще глаза пак чимина напротив его, и лицо его как-то близко, настолько, что, если приподнять голову, можно задеть его щеку носом, а губами — подбородок. — хоби-хен, — заискивающе зовет чимин, — мне ты всегда казался решительным парнем. — я решительный, — хмурится хосок, — если ты не заметил. — сегодня вообще не заметил, — улыбка у него мягкая и чудесная. хосок мысленно дает себе оплеуху — где таких слов нахватался? — так вот, хоби-хен, не знаю, какое действие ты бы загадал. и загадал ли вообще? немного переиграем. правда или действие? — действие?.. — сомнения. сомнения термитами ползают по хосоку. — ты давно целовался? если да, я сам могу тебя поцеловать. хотя я тоже давно. но мастерство не пропьешь, в курсе? у хосока галлюцинации. или он умер, а это его сон. классный сон вообще-то, тут пак чимин вроде как взаимен к нему, понимаете? вроде как знает о его чувствах и отвечает на них. здесь их дружба не рассыпается крошкой, а компания не разваливается, потому что они все остаются на своих местах с небольшими поправками. тут больше не нужно думать о том, кто подходит чимину больше, потому что ему подходит хосок, понимаете? широко улыбающийся, громко хохочущий хосок. хосок, который любит хип-хоп, объемные худи, байки и прогулки по ночам до супермаркетов за мороженым. хосок, который учится на экономе ради галочки, потому что его сердце отдано танцам и странствиям, который не разбирается в искусстве, путает столицы мира, потому что, извините, про стамбул он слышит чаще, чем про анкару, как она может быть столицей? хосок, который нравится со всеми этими минусами пак чимину. но пак чимин не считает это минусами, он считает это тем, что хосоку просто неинтересно или не нужно, и это вполне нормально. он не обязан зубрить всемирную историю только из-за того, что его парень знает ее на зубок. простите, будущий парень. чимину хосок просто нравится. как нравится солнце, ранние подъемы и прогулки. при виде хосока настроение априори пробивает шкалу «все хорошо», даже если ничего не делает. ему и не надо, главное, чтобы просто дышал, улыбался и был рядом. жил. — что? — тупо переспрашивает хосок. — я хочу тебя поцеловать. нет, я надеялся, что ты это мне скажешь, но мне не тяжело. это даже забавно. у тебя кончики ушей покраснели, ты в курсе? смущен? ого, хоби-хен смущен, — чимин его поддразнивает, а пальцы так и копаются в чужих коротких волосах, подвеска мелкает перед глазами хосока, пытаясь растворить мираж. но это правда. — так что? я тебя или ты меня? — я тебя поцелую, — выдает хосок, потому что храбрость в нем вроде вытащила голову из песка? показалась, стерва, да так поздно, главное, чтобы в последний момент не спряталась обратно. — правда поцелую. действия у него заторможенные, он все еще в это не верит. нужно просто перевернуться, оказаться к дивану — к пак чимину — лицом, а не спиной. эфемерность момента разрушают только пальцы чимина: они до сих пор в волосах, на затылке, соскальзывают вниз, к линии роста волос, там, где бугрится объемный капюшон худи. у чимина рубашка. две верхние пуговицы расстегнуты, между ключиц — полумесяц, чуть ниже — promise. он ему получается сейчас в качестве promise поцелуй должен, да? уму непостижимо. они действительно сейчас поцелуются, если хосок не зависнет. ты не висни, друг, ладно? это может быть действительно твоим последним шансом. когда они оказываются лицом к лицу, хосок начинает верить в реальность происходящего. у чимина все еще прилипшие крошки от чипс в уголке губ, небольшая выемка у крыла носа — там, кажется, недавно сошел прыщик, который тот старательно прятал всеми способами, а прыщик в отместку все равно след оставил. и у чимина темные глаза, как колодцы, в которые можно провалиться и утонуть, потому что вода там темная, холодная и тянущая на дно. его, хосока, кажется уже затянуло. и потянуло — к чужому лицу, к чужим губам. нос и правда сначала уткнулся в щеку, там, где выемка, а губы как-то неловко прижались к верхней. и это тоже правда, чон хосок. пак чимин рядом с тобой настоящий, живой и горячий, дышащий через нос, а дыхание разбивается о твою кожу, согревает, щекочет, туманит разум. чужие пальцы в волосах, пальцы, которые давят на затылок, притягивая ближе к своему лицу. и чон хосок целует пак чимина. как в слизанном сюжетном ходе какого-то сериала. целует по-настоящему, задыхаясь и жмуря глаза, целует так, будто боится, что оставшись без чужих губ, выжить совсем не сможет. а он кажется теперь и не мыслит жизни без поцелуев с этим человеком. все остальные — до него — блекнут, размазываются пятном, превращаются в серую массу без лиц. есть только пак чимин и его губы на губах чон хосока, его рука на затылке чон хосока, и руки чон хосока, упирающиеся в обивку дивана, по обе стороны от бедер пак чимина. момент разрушается в тот миг, когда голос юнги разрезает пространство, а злорадный смех чонгука раздается как гром среди ясного неба. хосок первый отстраняется, переводит дыхание и по возникшей привычке тянется вперед — еще бы поцеловать. а чимин смеется и упирается лбом в плечо хосока, рука в волосах — там кажется теперь ее законное место. они все так же рядом, близко друг к другу, у хосока правда коленные чашечки ныть начинают от давления на них всего тела. но сердце ноет куда громче — стучит так, что можно выбивать бит для новой песни. нужно взять на заметку. — нужно было предупредить юнги, — задыхается чимин. то ли от смеха, то ли поцелуя. — нужно было, определенно. теперь их еще нужно будет предупредить, что пак чимин ответил взаимностью чон хосоку. и мир не разрушился. если только самую малость поменял курс: теперь будущее не казалось таким отягощающие беспросветным, а жизнь в моменте все-таки случилась. хороший момент.